Соло, что переросло в нечто большее...

*** На самом деле, это было только начало представления, но Дазаю хватило и такого количества эмоций, чтобы отпустить себя и с головой утонуть в этой толпе, куда ноги несли его, как только пришла замена на бар. Осаму пользовался добротой заведующего сполна, вливая в себя стопку за стопкой. Хотя он уже и сам не мог понять, от чего опьянел сильнее и когда. Его тело уже давно отсоединилось от мозга и движется по своей воле. Он, Дазай, чувствует жар других таких же пьяных людей, вдыхает тяжёлый запах перегара и дыма, от которого тошнит. Но, несмотря на это, он не думает уходить. Не тогда, когда тот, кого Осаму желает увидеть, схватить в стальной капкан и наслаждаться мышцами натренированного тела под своими пальцами, ещё правит сценой! Танцевать с ним. Упиваться. Вглядываться в пылающие сапфиры и тонуть в них, проходясь кончиками фаланг по острым скулам, подбородку. Зарыться пальцами в волосы и целовать приоткрытые губы, пока оба не потеряют любую связь с реальностью. Дазай давно принял свою симпатию к рыжему однокласснику. А сейчас она вспыхнула настоящей влюблённостью, которую тот также не собирается отрицать. Это его чувства и он не хочет им противиться. И даже если Накахара будет против, Осаму сделает всё возможное, чтобы эта рыжая бестия подпустила его к себе. И неважно, как много времени на это уйдёт. В ушах шум толпы, которая выкрикивает похвалу в сторону сегодняшней звезды. Причём не только его сценический псевдоним, а и обычное «Чуя» или «Накахара». Зрение абсолютно расплывчатое. Осаму всеми силами пытается сосредоточиться и зацепиться за манящую фигуру, но того уже нет на сцене, и почётное место занимает новая группа, до которой Дазаю нет никакого дела. Хотя тело говорит другое и вновь пускается в пляс. Всё-таки он выпил слишком много. *** Однажды Чуя запел. Сколько ему тогда было? Тринадцать? Точно не помнит. Но помнит то, что тогда, Кёка пришла в заведение, после школы, вся в слезах и с ободранными коленками. Кое с Полем мигом отправились на разборки, в то время как Накахара, вместе с Огаем и Элис, пытались успокоить бедняжку, обрабатывая свежие раны. Тогда это и случилось. Чисто интуитивно, тот стал покачивать плачущую сестричку, усаживая ту на своих коленях, а затем что-то едва заметно напевать, постепенно увеличивая громкость. Его звонкий голос, с мутационной хрипотцой, делал одну известную песню какой-то совершенно новой, по-другому восприимчивой, и никто не смел прервать это проявление. Даже Кёка перестала плакать, с упоением слушая брата, успокаиваясь от надежных рук и красивого тембра. Тогда то он и дебютировал. И с тех пор, сцена — его личное поле. Его территория, которую тот отдаёт на «растерзание» другим, зная, что никто не сможет добиться на ней того же эффекта, что и он. *** Прохладный ночной ветер хорошо охлаждает перегретую от волнения и адреналина кожу. Излюбленные вещи были оставлены в его персональном шкафчике, в кафе, и каждый раз, когда тот вновь переодевался в школьную форму или же в поношенную толстовку и джинсы, складывалось ощущение, что Чуя сбрасывает с себя старую кожу и одевает новую. Совершенно непривычную. Он и сам удивился, когда столь вызывающие вещи стали для него ценнее и более Накахаровскими, чем то, что он носит практически большую часть своего времени. Да и сама сцена… Нет ни волнения, ни переживаний. Он просто слышит аккорд и ни о чём, кроме песни и наполняющей его энергии не думает. Он живёт. И наслаждается. Даёт свои эмоции публике, каждый раз приходя в какой-то особый экстаз, когда видит, что он сотворил с залом и этой массой, освободившихся от оков, людей. Казалось бы все на тебя смотрят, ты должен чувствовать себя не в своей тарелке. Но с ним такого не было. Он словно был… дома? Да! Кафе, с его работниками, начальством, посетителями и даже обстановкой и атмосферой, стали для него вторым домом. Когда-то здесь подрабатывала Кое. Они с Мори-саном были давними друзьями и тот, прознав про семейные дела своей подруги, не только помог им с финансами, работой и крышей над головой, но ещё и позволял маленькому Чуе и Кёке находиться в своём заведениии, сколько те захотят, от чего они с сестрицей всегда были вместе и даже помогали с мелкими поручениями. Дети росли в этом месте, всю свою сознательную жизнь. Конечно, когда Поль смог оторвать себе место во Франции, они могли больше не переживать по поводу крыши над головой и смело купили себе небольшой дом, где живут и по сей день. Но кафе навсегда стало для них родным очагом. Приходить туда каждый день, а в последствии устроится на подработку, как только Кое последовала за братом, потому что её взяли моделью в крупный дом моды Парижа, от чего пришлось уехать и оставить малышку Кёку под опеку Чуи, периодически высылая сумму на проживание и прочие «вкусняшки», стало делом принципа и искреннего желания навсегда оставить в своём сердце клеймо второго дома. Они действительно стараются сделать всё, чтобы их младшие не были ничем обделены и те отплачивают им тем же. — Кёка, я дома! — С возвращением, ни-чан! К твёрдой груди прижалось маленькое тельце, а в нос ударил цветочный аромат девичьего шампуня вперемешку с запахом разогретой еды. Он вернулся… И каждый раз в груди росло тепло, что его ожидали. Не ложились спать, пока он не придет и не крикнет эту фразу. Волосы сестренки были распущены, а сама девочка была в слишком большой, для неё, футболке и держала в руках плюшевого зайку, которого Чуя с Полем когда-то выиграли ей в тире. Несмотря на усталые мышцы, Чуя по-крепкому обнял дорогого для себя человека и, совсем не сопротивляясь, прошёл с ней на кухню, где действительно стоял разогретый вчерашний ужин и кружка зелёного чая. А затем это маленькое чудо достало с холодильника небольшие пирожные, что не так давно он купил в небольшой кондитерской, и которые Кёка просто обожала. Сейчас они оба сидят в маленькой кухоньке, поедая пищу и рассказывая о своих делах, а Чуя при этом не упускает возможности стереть с детского личика то крошку, то крем, улыбаясь и думая, что если и отдаст кому-то эту малышку, то только достойному. А так, хрен кто посмеет посягнуть на его любимую сестрёнку. Вот она говорит, что ей нужна небольшая помощь с рукоделием, и как Накахара может отказать? Особенно, когда его вновь обнимают и тихо, но искренне говорят спасибо. Это их идиллия. Не хватает только Кое и Поля… *** Дверной звонок посреди ночи, заставил обоих школьников вздрогнуть. Они находились в комнате Кёки, убираясь после изготовления цветочного ободка из ленточек и бисера. Сердце забилось сильнее, чем при лихорадке. Две пары синих глаз переглянулись. Он никого не ждал, а Кёка тем более. Да и даже, если бы это были Кое с Полем, у них есть свои ключи, так что трезвонить не имело смысла. Да и они бы предупредили о своём приезде. Идти и открывать незнакомым людям его отучили ещё с детства. Нужно было срочно вызвать полицию! Чуя не дурак. В такое время только пьяные и неадекватные ходят. Он может надрать морду, но если это какая-то шайка? Кёка от страха крепко схватилась за его локоть, прячась за крепкими мышцами спины, сжав мужскую ладонь, своей крохотной. От этого жеста в голове крутиться только номер правоохранительных органов. Нельзя подвергать опасности ребёнка. Рука потянулась к телефону, но тот сам завибрировал и Боже! Накахара впервые рад тому, что всегда держит гаджет в режиме вибрации. Удивление мелькнуло в небесной радужке, ведь звонил никто иной, как Ацуши. — Алло… — его перебил какой-то неразборчивый шум на той стороне, а затем… — Э-это голос м-моего б-б… блин… Ой… С каждой пьяной попыткой говорить лицо Чуи вытягивалось от удивления, а по спине, прикрытой тонкой тканью пижамной футболки, пошли мурашки. В дверь ещё раз позвонили.  — Дазай-сан, не кричите, я не могу собраться с мыслями. — голос кохая был уставшим и обеспокоенным. — Чуя-сан, мы стоим около вашего дома, впустите, пожалуйста. В этот момент, Кёка и Накахара сказали большое спасибо тому, что старших не было дома. Иначе они даже представить бояться, что учудила бы их любимая ане-сан. Заметно уставшие и измотанные работники кафе, по-совместительству их друзья — Рюноске и Ацуши, тащили на себе, едва перебирающего своими ногами, в стельку пьяного Дазая Осаму. Видя, насколько сильная аура начала исходить от Чуи — этого ужасного в гневе человека — Накаджима стал быстро разъяснять сложившуюся ситуацию. Дазай напился в хламину, его адрес никому неизвестен, а поскольку дом Чуи находится ближе всего от здания кафе, ему и решили сплавить эту бинтованую скумбрию. Сказать, что для ребят притащить его сюда было настоящим испытанием, это не сказать ничего. Мало того, что Осаму довольно высокий и тяжёлый, несмотря на худобу, так ещё всю дорогу им пришлось выслушивать целые оды, посвящённые ни кому-нибудь, а именно Накахаре. Истерить и психовать Чуя не стал. Во-первых позднее время и высокий шанс разбудить соседей. Во-вторых, этих двоих первогодок было жалко, ведь они продолжили работать, когда тот ушёл, да ещё и тащили эту «проблему», что сейчас перешла под его опеку и благополучно была уложена на гостевой диван. Ну и в-третьих он не изверг. Осаму и вправду ему очень хорошо помог, а то, что напился… Каждый имеет на это право. Тем более, когда Чуя выступал и бросал на него взгляды, Дазай действительно выглядел живым и весёлым человеком, который радуется жизни. Видел его улыбку. Даже когда тот «играл» роль бармена. Осаму тогда действительно не притворялся. Чуя увидел живого Дазая Осаму… Ну или, хотя бы, не бездушную куклу с вечно приклеенной, поддельной улыбкой. Хотя бы за эту искренность и отдачу стоит дать ему место в этом доме, хоть это слишком быстро и спонтанно происходит. Дазай преспокойненько лежит в одних боксерах, обмотанный в бинты, на маленьком для него диванчике. И да! Чуя его раздел! В грязной одежде на чистый диван он никого и на километр не подпустит! Кёка принесла плед, которым Накаджима и Акутагава укрыли уснувшего пьяницу. И хоть Чуя не слишком и сердился на весь этот кипишь, парни всё-равно отклонили предложение того, чтобы остаться на ночь, не желая ещё больше тревожить. На последок Рюноске произнёс: — Спасибо, что вы позаботитесь о нём, Чуя-сан. Он это в полной мере оценит. Накахара не мог понять смысл сказанных слов, но искренне надеялся, что в следующий раз, прежде чем выводить его из себя, этот переросток вспомнит душевную доброту рыжеволосого однокласника. Входная дверь закрылась, а Дазай, услышав имя своего обольстителя, медленно открыл сонные глаза и встретился с теми самыми голубыми омутами, которые и искал весь вечер, и в которые хотел вглядываться, ловить кадую эмоцию, изучить каждый оттенок радужки. А сколько слов хотелось излить… Правда единственное, на что его хватило — глупая, влюблённая улыбка и тихий, но разборчивый шёпот: «Чуя». *** (Missio — Dizzy, просто наслаждаемся… И да, текст не прямо-таки подходящий, но сама музыка ИДЕАЛЬНО сюда вписывается!!!) — Чуя… — Осаму… Чёрт, это всё сон. Пьяный бред. Ему срочно надо проснуться.

Woke up in the morning feeling cynical, typical (Проснулся утром, чувствуя себя циничным, типичным.)

Сейчас он абсолютно нагой перед прекрасным созданием, что за один вечер перевернуло его мир с ног на голову. От Накахары невозможно было оторвать глаз…

Tryin' wipe the sleep out my bloodshot eyes, did I just die? Blah, blah-blah, blah-blah (Пытаюсь стереть сон с моих налитых кровью глаз, я только что умер? Бла-бла — бла, бла-бла…)

Обнажённое тело так и манит к себе своими изгибами. Сколько раз Осаму видел того чуть ли не голым, когда наступал урок физ-ры… Вот только тогда, у него не было такого сильного покалывания в пальцах и жара внизу живота. Тогда он не хотел касаться этого тела, проводить по нему руками, губами, языком — пробуя на вкус, ногтями. Не хотел поставить метку и укус на слишком чистой коже. — Осаму… — шепот обжигает ушную раковину, но это было лишь предупреждением.

I've been feeling self-destructive But I love it (Я чувствовал себя саморазрушительным, Но мне это нравится.)

Влажный, слегка шершавый, язык стал ласкать эрогенную зону, о которой сам Дазай даже и не догадывался. Хрящик слегка прикусывают, а затем мочку посасывают, и он ощущает жар горячего рта. Стон невольно слетает с губ. Легкие саднят, ведь он за это время даже полноценного вздоха не сделал. И ему не дают вздохнуть.

I've been feeling self-destructive But I love it (Я чувствовал себя саморазрушительным, Но мне это нравится.)

Здесь эти губы не имеют вкуса, но вот их мягкость, с колющими трещинками, можно ощутить сполна. Не зря они именно такие. Дазай успевал замечать привычку Накахары постоянно облизывать свои губы от чего те трескались. Взгляд мутнеет, но в этих расплывчатых картинах перед собой, достаточно ярко выделяется кристальная радужка, на которой тот и фокусирует зрение. I'm feeling… (я чувствую…) Чуя прожигает, его горячие губы сминают его, полностью подчинившиеся чужой власти. Он просто не мог противостоять тому, кто сильнее. А Накахара всегда физически превосходил.

Dizzy, dizzy, dizzy, dizzy In my mind, can't rewind (Головокружение, головокружение. В моей голове, не могу перемотать назад.)

— Слушай меня, Осаму… Возьми меня, Осаму… Я хочу тебя, Осаму… — то, КАК произносили это имя, а главное КТО… Дазай слушал, поглощал каждый звук, каждое неровное дыхание, шёпот. Этот голос обволакивал его. На сцене и в жизни такой громкий и звонкий. Сейчас тихий, совращающий, подчиняющий.

Dizzy, dizzy, dizzy, dizzy All the time, that's my life (Головокружение, головокружение. Все время, это моя жизнь)

Губы Чуи — наслаждение и пьянящие поцелуи. Это контраст юркого, мягкого языка, сплетающимся с его, будто онемевшим, повторяющим движения с желанием доставить партнёру такое же удовольствие — и острыми белоснежными зубами, что слегка прикусывают тонкие губы, бледные, совсем не имеющие оттенка. К нежной коже приливает кровь делая её более заметной и заставляя хотеть целовать ещё сильнее. Дольше. Безумно желанно… — Чуя… — череду бесконечных поцелуев так не хочеться прерывать, но Дазаю необходимо воплотить и другие фантазии в жизнь, даже если перед ним всего лишь слишком реальная игра пьяного рассудка.

Dizzy, dizzy, dizzy, dizzy In my mind, can't rewind (Головокружение, головокружение. В моей голове, не могу перемотать назад.)

Его волосы сжали в тонких пальцах в то время, как сам Бог восседал на острых коленях, отстранившись на совсем крошечный миллиметр, от чего их губы не могут разъединиться. Голубые омуты стали синими сапфирами, рыжие локоны, в которые вплелись длинные забинтованные пальцы, были расстрёпаны и водопадом спадали на плечи, где выднелись выпирающие косточки ключиц. На языке, при их виде, выделяется слюна и чувствуется отдалённый привкус сакэ. Пить из этих косточек крепкий, тёрпкий алкоголь или же слизывать сладкие воздушные сливки — одно удовольствие. Хотя и без этих дополнений Чуя очень вкусный. О чём Осаму не забывает ему говорить, клеймя засосами белесную кожу, где так красиво смотрятся солнечные веснушки.

Dizzy, dizzy, dizzy, dizzy All the time, that's my life (Головокружение, головокружение. Все время, это моя жизнь)

Чуя — солнце. Сама внешность этому подтверждение. Глаза — небо. Волосы — огонь. Веснушки — «поцелуи» солнечных лучей. Накахара — живой. Он заряжает собой, и Дазай впитывает его энергию словно батарейка. Заставляет каждое утро разлеплять веки и идти в школу, где они вновь сцепятся, как щенки. Его называют Арахабаки. Богом хаоса и разрушения. И даже эта ассоциация так точно и «правильно» подходит Чуе. Дазай совершенно не стыдится признать себя рабом этого божества… Сейчас они вновь в руках друг друга. Их тела сплетены и прижаты максимально близко, от чего между голой кожей нет и миллиметра, где те не касались бы.

Frontin' 'bout my day and feeling criminal, habitual I try to hide my pain behind a broken smile So outta style La, di-da, di-da (Рассуждаю о своем дне и чувствую себя преступником, привычным. Я пытаюсь скрыть свою боль за сломанной улыбкой. Так не стильно! Ла-Ди-да, ди-да)

Руки Чуи уже давно проходятся по его неудачным попыткам самоубийства, правда голубые глаза не могут увидеть весь ужас, который Дазай скрывал за этими лоскутками. Накахара слишком увлечён тем, как длинные пальцы обхватили его твёрдую плоть и играются с ним, двигаясь то слишком быстро — до сбитого дыхания, громких стонов, которые поглощаются тонкими губами, то замедляясь, держа того на грани мазохистского наслаждения. Словно в плену у чёрта, который предлагает невозможный выбор.

I've been feeling self-destructive But I love it (Я чувствовал себя саморазрушительным, Но мне это нравится.)

Продлить эту пытку, медленно доводя до невероятного искупления, или же закончить её, познав неземное блаженство. Оба варианта слишком заманчивы. Но не смея выбрать лишь одно, хриплый голос только и делает, что повторяет мантрой «Осаму, Осаму, Осаму»…

I've been feeling self-destructive But I love it (Я чувствовал себя саморазрушительным, Но мне это нравится.)

Дазай абсолютно не противится, когда его валят на спину, прямо в мягкий матрас, а затем седлают, откидывая голову с протяжным стоном, который тот к великому сожалению не может записать на диктофон, когда резко ощущает узость и жар так по-правильному принявшего его нутра. Он не переживает, что Накахаре будет больно принять того, без должной подготовки — смысл, если они всё-равно во сне, где боли просто не может быть — хотя Осаму так и хочеться вылизать того везде, где только можно. Сочащийся смазкой член, проникнуть длинным языком в это сжатое колечко мышц, ощутить бархатные стенки на вкус, оставить следы на идеально округлых ягодицах. Можно даже укусить или шлёпнуть. Правда в его положении, только эту последнюю вольность Дазай и может себе позволить. Контроль летит ко всем чертям. Руки живут своей жизнью и крепко сжимают накачанные бёдра, периодически даря к симфонии их с Чуей совместных стонов, небольшие аккорды звонких шлепков.

I'm feeling… (я чувствую)…

Чёрт! Ну почему последствия их сна нельзя перенести в реальность?

Dizzy, dizzy, dizzy, dizzy In my mind, can't rewind Dizzy, dizzy, dizzy, dizzy All the time, that's my life (Головокружение, головокружение, В моей голове, не могу перемотать назад. Головокружение, головокружение, Все время, это моя жизнь)

Суицидник готов прямо сейчас отдать свою жизнь, только бы все эти метки и следы на Накахаре передались ему настоящему, который наверняка сейчас спит крепко-крепко, даже не подозревая, что его развратная версия творит с подсознанием Осаму. Как только предчувствуется разрядка, Дазай с силой натягивает погрузившегося в кайф Чую, на всю длину члена, заставляя того выгнуться и опрокинуть голову от наслаждения. Покрытая многочисленными засосами шея, вновь ощущает один из самых болезненых укусов, а затем, схватив в охабку рыжие патлы, Осаму заставляет обмякшего от бурного оргазма Накахару смотреть в свои глаза, продолжая двигаться, продливая их обоюдный экстаз. «Правильно… Стони для меня… Шепчи моё имя… Говори, как тебе хорошо и осознай, кто довёл тебя до подобного. Моя сладкая месть за все эти эмоции, которые ты заставляешь меня ощущать. Кричи, Чуя! Выгибайся в моих руках! Дай мне целовать тебя! Дай мне довести тебя до невозвратной точки! Чуя… Чуя! ЧУЯ!!!»