be my shelter

«Тик-так». Эдан ненавидит наручные часы – временно-простраственный транс, в который погружаешься тогда, когда уже даже не выживаешь, а существуешь. Секундная стрелка отсчитывает удары сердца до самой смерти, отнимая мгновение за мгновением, принуждая посмотреть в глаза оглохшей к мольбам реальности, вышибающей жизнь болезненными ударами. Мгновение за мгновением в вакууме бездушного одиночества, Эдан, перевязанный по рукам и ногам, чувствовал, как замкнулось на шее, щёлкнуло – ошейник, не иначе, напоминающий: «Ты с ним теперь». Перемешанные кошмары, жизнь и её иная сторона – сны и фантазии, живые монстры: по углам спальни, твердящие о том, что он не захочет, не примет и не придёт. Дрожащие руки шарят по полу, ищут и смеются, находя. Той ночью Эдан надел наручные часы. Погрузился во временно-простраственный транс, отпечатывая на стенках сознания «Мартин» – выход, лекарство, путь к лечению и любви. Смотрит на руки. Ошейник никуда не делся. Пальцы царапнули шею, проверяя. Бледная тень на полу спальни – рассвет. Монстры, кривясь и воя, в страхе разбегаются, прячутся по щелям, уступая место страхам гораздо более сильным – реальным. «Тик-так». Отмерять все, до самой незначительной детали: Коуэлл считает шаги, сбивается, начинает сначала, но считает. Сосредоточенно смотрит под ноги, стараясь не думать. Но мысли съедены выходом, лекарством, путем к лечению и любовью: «Мартин, я уже скучаю. Прости меня, Мартин». Дождь заливает кеды, Эдан вспоминает, что зонта у него нет. – Эдан, не спи, – легко бьют по спине, приводя в чувства. Работать несложно – ловкие, механические движения. Только кончики пальцев мелко дрожат от нахлынувшей под вечер усталости. Он спал прошлой ночью? Жил прошлой ночь? Была ли прошлая ночь? Был ли он прошлой ночью? Люди, люди, люди – фарфоровые, бумажные, стеклянные, попадались даже каменные, даже с трещинами на лице и оторванными песочными руками. И ни одного Мартина. Эдан моргает, возвращаясь сознанием в тело. Выдыхает, готовясь встретить ещё одного человека. Щеки сводит от самой лживой его улыбки, но Коуэлл старается и сосредотачивается. Отгноняет монстров. Вдох – ничего не получается, пальцы неосознанно разжимаются, роняя на пол стеклянный бокал, благо, пустой. Пальцы к горлу, передавленный, затянутый, безголосый. Совсем больной. – Мартин, – хрипит, смотря на него, стоящего в дверях. Монстры хохочут, широко открывая уродливые пасти, пускают ядовитую слюну, надеясь отравить, но Эдан не даёт – прогоняет. Мартин здесь. Спасение или падение – значения не имеет. Ничего больше значения не имеет. Эдан был повсюду: на шершавых от лёгкого мороза руках, в красочных пятнах перед глазами, пропускал себя каждым ударом сердца в измученной груди Мартина, в каждом вдохе и каждом выдохе. Эдан пропитывал собой всю боль и все мысли: как наркотик, полностью и безвозвратно заполнял сознание, заключая его в железные цепи, сковывающие при каждом желании перестать думать. – Чувак, ты выглядишь отвратительно. Мартин не понимает, что говорит ему друг. Мартин понимает только одно: очень страшно за то, что он может причинить боль Эдану. Но без Эдана ещё страшнее. В миллионы раз. – Я так сильно люблю тебя... – говорит образу любви в своей голове: непогрешимому и потому такому прекрасному. Не заслуживающему боли и страданий. Слова Эдана въелись под судорожно вдыхающие кислород, который так отвратителен по сравнению с одним на двоих дыханием – с одним на двоих сердцем, легкие: «Ты сбежишь вместе со мной». Мартин не считает, который бокал какого-то терпкого алкоголя вливает в себя залпом: не существует. Растворяется в собственной комнате. Выглядит, откровенно говоря, жалко. Эдан не хочет уходить. А Мартин не хочет отпускать. Мартин не замечает, как снова приходит к «убежищу» – прибегает как измучившееся раненое животное, требующее, плачущее – умоляющее. О любви. О том, чтобы перестало так болеть. О том, чтобы перестало быть так страшно. Мартин замечает Эдана сразу: сердце чувствует его за сотни километров, отчаянно требуя ещё одну, хоть крохотную, дозу в вены. Коуэлл смотрит в глаза, и Мартин на шатающихся то ли от судорожно колотящегося в висках пульса, то ли от ужасно, непростительно сильного опьянения ногах пересекает проведенную им же самим черту. Черту, отделяющую боль от мягких губ, страх от нежных холодных пальцев. Пустоту от невероятных зелено-карих глаз. Мартин переступает черту и подходит вплотную к барной стойке, буквально почти сваливаясь на неё. Не может поверить своему счастью: пройдя гигантскую страшную пустыню, он обретает свой долгожданный оазис. – Привет, – надеется, что ему не врежут со всей дури, не изобьют до смерти и, что самое страшное, не оставят одного. Надеется, что одно слово сможет заставить Эдана позволить ему говорить. И больше никогда не молчать. И не бояться. На краю – «боишься прыгнуть? падай!» – ему позволяют обернуть темноту в мягкое свечение, обволаквающее тёплым, медленно прорастающим, цветущим и пахнущим им, только им одним. На самом краю – «держи меня за руку! крепко держи, я не пожалуюсь» – ему дают, дарят, бережно вкладывают в холодные ладони самое дорогое. Его любовь и доверие. Не сон, не страх, просто он, уставший от всего сразу, опустошенный и выгоревший, но такой до одури прекрасный и любимый, что Эдан едва удерживает себя, зная заранее: резкие движения ни к чему, принуждение ни к чему. Ни к чему пытаться объяснить невозможность уйти. Мартин не уйдёт. – Привет, – касается щеки, осторожно, боясь напугать, но не имея возможности этого не сделать. Гладит так нежно, как умеет, чувствует его и свою дрожь. Наклоняется ближе, почти вплотную, едва дышит, но не разрывает прикосновения, словно оно – такая нужная связывающая нить. Его Мартин, и Эдану до спазма в груди хочется прокричать, какой же его Мартин любимый. Но он только шепчет, неловко улыбаясь: – Привет. Мартин воет от прикосновения: Эдан в очередной раз полностью обезоруживает его. В очередной раз одним ловким ударом выпихивает весь воздух из легких и обнажает его оголенные безобразные шрамы, так сильно нуждающиеся в нем. – Эдан, – Мартин шатается, не сумев связать свои мысли во что-то единое и понятное. Решает просто говорить: отвратительное опьянение даёт ему эту возможность. Все, что требуется, –обличить чувства в слова. – Милый, – гладит острый выделяющийся подбородок большим пальцем и улыбается. – Я идиот. Я такой идиот, боже, – смеётся горько, чувствуя ком в горле. – Я боялся, очень сильно боялся, потому что... – Мартин цепляется взглядом за губы и теряет мысль. – Боже, твои губы... Они прекрасны, ты в курсе? Улыбается бессознательно, обводя пальцем нижнюю пухлую губу, так сильно желая снова поцеловать. И больше никогда не смотреть на них так: не имея возможности прикоснуться. – Ты и сам прекрасен, ты в курсе, да? Кажется, я тебе не говорил этого, – взгляд, кажется, мутнеет, и Мартин окончательно теряет над собой контроль. – Потому что я идиот. Я... уже причинял людям, которых любил, боль, и я просто.. Я не мог думать о том, что буду причинять боль тебе, – смотрит влюблённым, полностью побеждённым и окончательно поверженным взглядом в глаза своей мучительной любви. – Но я снова это сделал. Оттолкнул, хотя сам поцеловал, хотя сам так сильно хотел, ведь ты... – снова теряет мысль, не сумев подобрать нужных слов, потому что смотрит в упор слишком долго. Потому что больше не может просто смотреть. Потому что не просто скучал: изголодался. – Прости меня. Боже, я такой блядский идиот, Эдан, – Мартин не думает о том, что делает. Картер садится на барную стойку, нисколько не стесняясь: пьяным и влюбленным стеснение незнакомо. Мартин чуть толкает Эдана вперед и спрыгивает с другой стороны барной стойки: там, где Эдан. Мартин готов ещё хоть миллион раз переходить на другую, неизвестную ему сторону; пересекать границы, которые никогда не надеялся пересечь, лишь бы только к Эдану. С Эданом. Не отпуская Эдана из требовательных рук. Мартин не думает о том, что выглядит смешно, даже когда какой-то другой бармен смотрит на него ошарашенными глазами: ему откровенно плевать, потому что жгучее и сокрушительное желание прикосновения к Эдану ослепляет его. – Прости меня, – подходит, разворачивая и прижимая Эдана к злосчастной барной стойке. Взгляд снова падает на единственное возможное спасение - губы Коуэлла - и Мартин шепчет: – Я так сильно люблю тебя... – прижимается вплотную, вжимая Эдана в твердую поверхность собственным телом, и поднимает за подбородок такое красивое лицо, почти в самые губы неоднократно повторяет:  – Люблю, – легко, почти невесомо целует. – Люблю, –требовательно тянет языком чужую нижнюю губу вниз. – Люблю так, что не в силах оторваться от себя. Понимаешь, Эдан? Целует, наконец, полноценно: напористо, смело и позволяя себе забыться. Чувствовать Эдана снова оказывается в миллионы раз более исцеляющим, чем мог представить себе Мартин. Любить. Любить до звёздочек в глазах, до дрожи в коленках и мучительного головокружение от желанной, необходимой близости. И чувствовать, чувствовать всем телом, каждой его клеткой каждое мгновение жизни, чтобы суметь навсегда вырвать с корнем застарелое больное, залечить глубокие раны ответной лаской. Тьма искрится, стрелка часов поворачивает в обратную сторону, не в силах противостоять зарождающейся только для них двоих вселенной, боже, целой вселенной! Эдан целует, отвечает и чувствует, что восполняет. Восполняет недостающую часть, находит пазл, собирая мир, воскрешая жажду, получая ответ гораздо более невероятный, чем мог Коуэлл предположить. Грудь, плечи, шея, снова плечи – ласки, безумные ласки, обозначающие физически такую нужную победу. Общую. Одну победу на двоих. Победу над тьмой. Их видят, Эдан знает, что их видят, но на это плевать, плевать на взгляды и возгласы, на недовольство и отвращение. Плевать на всё, кроме вкуса его губ. У Мартина они почему-то сладкие. Знакомые, уже даже больше – родные, без сомнения самые родные, потому что его. Эдан чувствует частое дыхание, жар, биение сердце и через все это спасительной нитью проходит произнесенное Мартином с таким трепетом: «Люблю». И Эдан любит, Эдан уже давно бессовестно любит. Обнимая шею, обещает сам себе, что обязательно это скажет. Скажет столько раз, сколько потребуется, ведь Коуэлл уверен: и ему под силу прорваться сквозь мрак. Если Мартин будет с ним рядом. – Подожди, милый, – ощущая, как уходит равновесия из тела Картера, шепчет он. – Мы поедем домой. К тебе домой, слышишь? Трудно вызывать такси, когда в другое ухо дышит самый горячий парень этого мира. Но Эдан старается и, кажется, у него даже получается. – Мне нужно его отвезти, очень... Очень нужно, – нескладные оправдания, а, вернее, жалкие попытки, потому что трудно что-то сказать, когда со спины обнимает самый горячий и любимый парень этого мира. Обнимает, жарко дышит в шею, касается влажными губами и кончиком языка, возбуждая без капли стыда. Эдана понимают и отпускают. На мгновение Коуэллу мерещится, что ему вслед даже улыбаются, но, обернувшись, он видит только толпу, поэтому удостовериться не удаётся. – Адам, – звонить тому, кто точно знает адрес Картера и не подведёт в эту минуту. – Да, я с ним и, похоже, еду к нему домой. Быстро заверить дорогого друга, что все в порядке и поддаться его словам: «Да убери свой сраный мобильник». Эдан улыбается, но убирает. – Ма-артин, – тянет негромко, ощущая вес его тела. Ловит взгляд, туманный от желания и алкоголя в крови. – Я тебя люблю, – шепчет на грани слышимости. Но верит, что Мартин его слышит. Мартин всегда его слышит. К самому бару подъезжает такси. Мартин не соображает: утыкается носом в сладкую карамельную кожу на судорожно пульсирующей венке на шее Эдана и слышит, как тот говорит с кем-то по телефону. Картер обнимает, прижимая к себе сильными руками, потому что любит до невозможности. До той степени, когда ни кричать, ни молчать ты не можешь: смотреть, наслаждаться, растворяться в человеке полностью и без остатка - единственное, на что ты способен. Мартин окончательно отдаётся ощущениям, даже не понимая, где он находится: талия – Мартин оглаживает её руками; шея – Мартин остервенело зацеловывает её; щека – Мартин смотрит на неё и безумно хочет поцеловать. – Я тебя люблю, – тихий, едва уловимый шёпот – единственное, что доносится до затуманенного, опьяненного, безумного слуха Мартина. Картер подавляет рвущийся наружу вопль: так одинокий израненный зверь находит хозяина и отдаёт ему себя полностью. Мартин тоже отдаёт. Потому что знает, что Эдан примет. Погладит и поцелует. Полюбит. Картер не слушается настойчивых рук Эдана, ведущего его куда-то по улице: Мартин пытается поцеловать сопротивляющегося парня, зацеловывая покрасневшие щеки, дергающийся очаровательный подбородок и густые брови до изнеможения. – Мартин, прекрати, – шёпот, который Картер игнорирует. –Давай, садись. Мартина запихивают в какое-то замкнутое пространство, в котором нет Эдана: пахнет искусственной кожей, и к горлу подступает тошнота. Не пахнет Эданом, поэтому Мартин рычит от злости и безысходности. Картер закрывает глаза, пытаясь контролировать свою собственную клаустрофобию – боязнь замкнутого пространства, в котором нет Эдана. В котором нет прекрасных заботливых глаз, ледяных пальцев рук и худой хрупкой фигуры. Мартин, кажется, настолько жалок в своей агонии, что готов заплакать. Картер делает глубокий вдох и не может поверить, когда улавливает яркий и такой отчаянно любимый им запах карамели. Открывает глаза и ловит взглядом единственно существующие для него во всем мире черты лица: Мартин припадает носом к чужой шее – там, где запах чувствуется отчетливее всего. Водит носом по мягкой коже и вдыхает полной грудью. Страх остаться одному мгновенно исчезает. – Ты пахнешь как конфетка, – хрипит, кажется, громче, чем нужно было и усмехается, прикусив вздернутый кадык. – Я бы с удовольствием съел тебя, Эдан. – Бесстыдно облизывает твёрдую кожу на вздымающемся кадыке и говорит: – Такой сладкий... Мартин абсолютно полностью теряется во времени и сквозь бесчисленные невероятно сильные ощущения, такие колющие, взбирающиеся под кожу и до одури приятные, слышит голос Эдана: – Мартин, где твои ключи? Ты слышишь меня? Мартин не видит Эдана в буквальном смысле: он его ощущает каждой клеткой кожи. Его руки, его голос, его настойчивые глаза в своей голове. Картер хмыкает и вслепую, с закрытыми глазами, пытается схватить руку Эдана: получается. Кладёт её на задний карман своих джинс: бесстыдно и совершенно откровенно. Прямо на задницу. Мартин снова полностью забывается в ощущениях, не понимая и не видя ничего, кроме Эдана. Руки скользят по телу Коуэлла, нагло и совершенно бесцеремонно забираясь пальцами под рубашку: Мартин оглаживает покрывшуюся мурашками кожу, но слов Эдана не слышит – сейчас в состоянии слушать только язык его тела. – Невероятный, – шепчет, не понимая ничего, кроме клокочущей, яркой правды. – Ты невероятный, Эдан. Так сильно люблю тебя, – шёпот тонет в бессвязно говорящих губах, когда Мартина куда-то укладывают. Мартин и сам тонет в своей сгорающей любви. Идёт на самое дно, даже не пытаясь выбраться наружу. Засыпает, будучи больше не в силах сопротивляться усталости и нахлынувшим слишком резко и беспощадно чувствам: Мартин тонет – утягивая за собой Эдана, падает на самое дно собственного сердца. Эдан хочет ответить, безумно хочет ответить на каждый жест, каждое произнесенное слово. Целовать за каждое прикосновение, отдавать скопившуюся любовь физически всеми подвластными силами. Его слова – сладкая любовь, слишком красивое откровение, чтобы держать себя в руках, но Эдан держит. Держится, признаваясь себе, что хочет. Плавиться под его ласками, чувствовать ладони, пальцы и губы везде – по всему телу, заряды удовольствия цветными вспышками перед глазами. И лишь одно желание сейчас – бросить, развернуться и поцеловать самому, огладить и опробовать каждый сантиметр гладкой кожи, млеть в сильных руках, захлебываясь удовольствием. Эдан выдыхает через сжатые зубы и сглатывает вязкую слюну. – Мартин, где твои ключи? Ты слышишь меня? Не поддаваться во благо. Зная, что Мартин пьян и вряд ли не уснёт в ближайшие пару минут. «Твоя задница, господи», – Эдан пережидает очередной секундный приступ, вызванный ладонью, бесцеременно опущенной на задний карман джинсов Картера. Бесстыже, но ослепляюще. Мартин засыпает, засыпает быстро и крепко, растекаясь на большой кровати. Эдану впору и удивиться роскоши места жительства любимого мужчины, но силы остаются лишь на то, чтобы с идиотской улыбкой смотреть на него самого. Мартин спящий не менее красив, чем бодрствующий. Живое спокойствие, мирное, не подкрепленное чем-то убийственно горьким, Эдан видит его таким едва ли не впервые. Эдан находит это прекрасным. Прекрасным, как и все, что с Мартином связано. Взгляд падает на сложенные плед. «Укрыть», – эта мысль возникает сама, как что-то естественное, и Эдан встаёт с постели. Укрывает Мартина осторожно, гладит ладонями плечи, широкую спину, забирается на кровать, чтобы снова посмотреть. – Люблю тебя, – наклоняется к самому лицу и невесомо касается губами лба. Интимно, нежно, только для них двоих здесь и сейчас. Неожиданность сводит возможность удержать равновесие к нулю, Эдан валится всем весом вперёд, оказываясь почти вплотную прижатым к Мартину. В его крепких объятиях. Картер что-то неразборчиво бормочет, Эдан ловит себя на том, что, не переставая улыбается. Рядом с Мартином тепло, поэтому вылезать не особо и хочется. Коуэлл расслабляется и выдыхает впервые за долгое время, чувствуя себя своим рядом с самым любимым человеком. Эдан не знает, что будет завтра. Знает только, что это «завтра» будет с ним.