be my shelter

Мартин хотел бы не просыпаться: хуже ужасной и пронизывающей всё тело головной боли могут быть только воспоминания. Мучительные, до одури болезненные, цепляющиеся за каждый дрожащий сантиметр измученного тела: Мартин помнит. Поцелуй с Эданом обрушил многолетнюю стену, выстроенную и выстраданную с таким трудом: Мартин помнит. Всё, что было два года назад. Выжигает на сердце, на рёбрах, на грубой коже собственную боль и не может посмотреть на себя в зеркало: страшно. Потому что там тот Мартин, который не умеет прятаться. Тот, который жестокий и который единственный во всём виноват. Мартин, которого надо разорвать на куски и больше никогда не думать о нём. Мартина преследует жгучая и потому такая отвратительная боль повсюду: она, смеясь, смотрит на него свысока, забирается под кожу и медленно уничтожает. Мартин принимает единственно верное, на свой взгляд, решение: отталкивать Эдана раз за разом, в конце концов оттолкнув настолько далеко, что он не найдёт в себе желание вернуться. Картер избегает человека, которого смог так сильно полюбить, долго и мучительно для самого себя, оставляя невидимые, но от этого не менее ужасные раны. Мартин за последние две недели практически полного игнорирования Коуэлла учится рефлекторно не смотреть на губы Эдана и не желать поцеловать его до разрушительной боли в груди. Снова. Обнять. И больше не бояться темноты. Но темнота смотрит страшными пустыми глазами прямиком из прошлого, и Мартин снова остаётся совершенно один в борьбе с ней. Эдан видит его. Не может не видеть, видит даже закрывая глаза, пытаясь забыться беспокойным сном, но ощущение почти настоящей осязаемости образа, воссоздаваемого подсознанием из раза в раза, только растёт. В толпе, среди людей, стаптывающих подошвы о серость асфальтовых будней, в отражении зеркала за левым плечом – материализующиеся мысли, с которыми проживаешь каждый божий день от рассвета и до заката. Одна мысль – Мартин. Смотреть на мир под призмой его существования – сущий идиотизм, Эдан смотрит из окна в аудитории, моргает, щурясь. Очередная картинка, или, может?.. Под рёбрами начинает тянуть, Коуэлл перехватывает себя поперёк талии, чувствуя, как к горлу подступают измученные вечным ожиданием крики. Настоящий, не галлюцинация, не подернутый пеленой призрак. «Сделаешь вид, что мы играем?» – хотелось спросить, нет, прокричать, надрывая глотку, когда Мартин холодно смотрел на Эдана, отворачиваелся и уходил. «Догнать, выспросить, объяснить», – просилось само, но Коуэлл не мог переступить то ледяное, чем оградил себя Мартин, прячась, скрываясь. Эдан не мог упрекнуть его в этом, не мог упрекнуть его в своей собственной боли. Картер не знает о том, что он продолжает тянуть Эдана за собой, туда, где темно, где нельзя отвести от взгляд о пустых глазниц страшной темноты. Даже сейчас, когда пытается свести их встречи к минимуму с кодовым названием «никогда не пересекаться». Коуэлл видит его. Коридор почти пустой, между ними ничтожные восемь шагов, непреодолеваемые, самые мучительные, живительные, но в той же мере способные уничтожить. Одно прикосновение – Эдан чувствует, как задыхается, буря внутри него, ураган. Глаза в глаза, Мартин смотрит привычно холодно, не давая подобраться к себе. Физическая близость не даёт ощущения «рядом», того, в чем Коуэлл нуждается сейчас так сильно. Эдан не замечает своего крика, просто пытается дозваться, хочет, чтобы услышали, произнося: – Ты специально собрался избегать меня? Мартину стоит огромных усилий не сорваться: он осознает, насколько тяжело держаться вдалеке. Не разговаривать, не обнимать. Не трогать. «Не жить», – так он это окрестил. Не любить, к сожалению, совсем не получается. Вынести взгляд Эдана, умоляющий и болезненный до той степени, что Мартину и самому становится чертовски больно, почти невозможно: Эдан не сбегает. Эдан раз за разом терпит холод и сокрушающую сталь, разбиваясь о непроходимые скалы, и теперь подходит решительно. Нет. Надрывно. Мартин сглатывает и пытается остановить крушащуюся в сознании и сердце стену: крушащуюся на мелкую зыбкую извёстку нещадно, быстро и без шанса на избавление. Мартин привык к собственной боли давно: он её не боялся. Но Мартин совсем не привык к боли Эдана. И никогда не сможет. Коуэлл смотрит прямо в бездонные темные глаза, и Мартину так хочется сейчас расплакаться: прижаться к худому телу и уткнуться в тяжело вздымающуюся грудь. Больше никогда не отпускать. Но Мартин отрывает. От сердца. От себя. – Ты специально собрался избегать меня? – крик Эдана отдаётся ужасным эхом, как электрическим зарядом, в теле Мартина. Картер и сам хочет кричать, но он обещал себе. Не подпускать к себе Эдана значит избавить его от страданий. От себя. – Я... – дыхание перехватывает, и Мартин пытается контролировать горький ком в горле. Беспощадным льдом Мартин покрывает колотящиеся и ноющие, просящие – умоляющие об Эдане – части собственного сознания. – Я не... не избегаю тебя. Я просто... – пытается придумать что-то, но сердце изнывает, кричит и рвётся изо всех сил. Мартин изо всех сил пытается не слушать. Унять. Вырвать, если потребуется. – Какого чёрта, Мартин? – Картер видит проступающие на прекрасных глазах Эдана слёзы и борется с диким – страшно неконтролируемым – желанием сцеловать их с чужого лица. – Что для тебя «просто»? Скажи мне, черт возьми, что?! Мартин срывается: сердце и дрожащие руки впадают в настоящую агонию. Больно. Очень больно. – Я хочу, чтобы ты держался от меня подальше, понятно? – Мартин кричит. Жестоко, чёрство и так резко, что сам пугается: на него снова смотрит тот Мартин из зеркала. Только на этот раз он смотрит изнутри: из пустой глубины, не сулящей ничего хорошего. Картер не смотрит на Эдана: не выдержит, если посмотрит. На месте упадёт и разрыдается. – Я приношу одни лишь страдания, Эдан! – кричит, не думая о том, что кто-то может услышать. Мартин хочет, чтобы его услышали. Мартин устал кричать внутри, не давая возможности выхода. Мартин устал держать боль в железной клетке. – Ты должен, – настойчиво. – Слышишь? Должен держаться от меня подальше. Несдержанность – слова-стрелы прямиком в самое сердце, чтобы вынуть его из груди голыми руками, израненное, обглоданное бессоными ночами. Снятые оковы под ногами, Эдан видит боль, чувствует, он соткан из боли, из расползающихся игл под кожей и возьмёт ещё. Сдохнет, но возьмёт столько, сколько сможет, впитает и поглотит вместе со страхами и сомнениями. Любой кошмар он выдержит – всегда был к этому готов и знает, что сможет, потому что ради него всегда сможет. Эдан винит себя только в том, что не сказал этого раньше. И пугается собственной мысли: «А разве Мартин не почувствовал?» Промах где-то глубоко внутри, пустившее корни осознание того, что его, болезненно любящего даже с самыми уродливыми призраками прошлого, не принимают вместе с желанием отобрать у смыкающей края темноты. – Забрав меня у меня, – Эдан давится слезами, упорно стирает их, но чувствует, что проливаются все новые, – ты не имеешь права так говорить, слышишь? Ты меня слышишь?! Не имеешь права так говорить, пока я умираю, пытаясь разделить твою боль! Сбежать, чтобы не ошибиться? От кого?! От себя? Эдан чувствует, что говорит слишком много, но не может себя остановить. Судорожный вдох, голоса не хватает, но он говорит все равно: – Ты сбежишь вместе со мной. Эдан уходит, чувствуя, что наговорил лишнего, чувствуя, что секундное замешательство и он упадёт здесь, растекаясь слезами по полу. Растворится под ногами у любви, глядя во мрак. Уходит на ватных ногах, шепча себе под нос, как мантру: «Ты сбежишь вместе со мной». Боль – разная, но всегда отвратительная и, кажется, еще чуть-чуть и действительно невыносимая. Сердце падает куда-то очень глубоко – на самое дно, в непроглядную бездну. Мартин смотрит в честные глаза, полные слёз, и понимает, что сам не может больше сдерживаться: всхлипывает. Изо всех сил терпит. Эдан уходит. Бессовестно уходит, доведя Мартина до отчаянного исступления: забравшись под кожу, вырвав остатки самоконтроля с корнем, выжигая свои слова под рёбрами. Мартин понимает, что плачет, когда судорожно направляется к дому: заходя, падает на пол. В ту же самую чертову бездну. Картер судорожно хватает ртом воздух, тщетно пытаясь остановить рвущиеся наружу рыдания: Эдан принимает. Эдан не отпускает. Эдан убивает. Мартин хватается рукой за грудь – не может терпеть невыносимую ревущую боль в сердце, которое он так старательно пытался спрятать – и плачет навзрыд. Мартин кричит неистово, даже не пытаясь спасти себя: сгорает в горящем пламени. Отдаёт Эдану последние крупицы сознания, потому что Эдан их принимает, впитывает и чувствует каждой клеткой своего худого тела их боль. Забирает её, не думая о себе. Безумие – чистого вида – овладевает судорожно дрожащим телом человека, который пытался казаться сильным. – Пошла вон, – Мартин кричит на темноту, победно усмехающуюся из-за угла, рычит и мечется. – Проваливай! – страх за Эдана и за самого себя пускает корни, растекается по полу и вводится внутривенно Мартину. Неистовый крик, смешанный с рыданиями, и Мартин вскакивает на дрожащих ногах, подходя к ненавистному зеркалу. – Я ненавижу тебя! – стучит по пустой и безжизненной поверхности руками, терзая собственное лицо в отражении. – Ненавижу, слышишь? – рыдания застилают глаза, и Мартин со всей силой бьёт окровавленными руками по зеркалу. Разбивает. Осколки впиваются в израненную кожу, и Мартин опускается на ворсистый ковёр лицом, пытаясь вдохнуть полной грудью. В глазах темнеет, руки слабеют, и Мартин чувствует, как проваливается на самое дно знакомой бездны. Кажется, теряет сознание.