be my shelter

– Хорошо, – кивает оторопело, не чувствуя ничего, кроме ласковых прикосновений, не слыша ничего, кроме сладкого голоса, дарующего ощущение полной потери контроля над телом. К нему домой, прямо сейчас и скорее, скорее. Эдан был рад, что Мартин спросил, возможно, предполагая, что Коуэлл имеет возможность не согласиться – не имеет, совершенно точно не имеет, но Эдан был рад. Иначе пришлось бы найти одну из ста необъективных причин увязаться за Картером, не оставлять одного, ни его, ни себя, когда любовь внутри есть воплощение самого благостного, на что человеческая душа вообще способна. Чувства бесконечные, переполняющие, вырывающиеся из тела, оседающие на кончиках пальцев нежными касаниями, заряженными до предела: коснёшься – безнадежный провал, утонешь, завязнешь в ощущениях. Тягучих, доводящих до исступления своей притягательностью. Эдан ужасно хотел касаться, тонуть, безвозвратно тонуть, забываться вместе с ним, где-то на самом краю обрыва – сон и реальность. Настоящая сказка. Ехать долго-долго, смотреть изредка в окно, но чаще – на него, улыбаться, прятать улыбку в ладони, видеть, что и он улыбается. Думает о том же? О любви, тяготе к ласкам, неумелым, но таким нужным, неконтролируемом желании и бессовестной близости ночи. Дрожь по всему телу, мысли, подогретые недавними поцелуями, не может не думать ни о чем, кроме его тела. Пробует закрыть глаза, но ничего выходит – его тело. Эдан ощущает, как его дыхание тяжелеет, как путаются мысли, внутри становится жарко. До квартиры далеко, хочется прямо здесь и прямо сейчас, но Коуэлл заставляет себя следовать за Мартином, шаг в шаг, пока не доходят до двери. Успеть сбросить верхнюю одежду и снять ботинки прежде, чем... – Ма-артин, – на выдохе. Эдану так нравится тянуть его имя, смакуя, пробуя на вкус. Ладони по обе стороны от него. Картер прижал его задницей к стене, наклоняясь ближе, проводя носом по шее, опаляя жарким дыханием. Ночь была уже совсем рядом. Мартин впечатывает Эдана в противоположную от входа стену, вероятно, слишком резко и сильно, но желание выбивает из легких воздух и не даёт возможности думать: ехать до дома и так было слишком невыносимо. Протяжный выдох Эдана сводит с ума, и Мартин неслышно рычит, вгрызаясь в мягкие губы, вжимая Коуэлла в стену сильнее. Несдержаннее. Желаннее. Мартин кусает чужую нижнюю губу, понимая, что окончательно теряет контроль. Дышит им, чувствует губы и тянет ладони к лицу. Гладит и обнимает, грудью прижимаясь сильнее к Мартину. Только его – единственный и невозможный. Отвечает, силится не давить в себе встречный напор, не глушить жажду его одного. Проталкивает глубоко в рот язык, чувствуя жар, соскальзывая пальцами на грудь, комкая в холодных пальцах рубашку, едва не рыча. Эдан испытывает собственное терпение, сдерживается, чтобы в колчья не разорвать на Мартине одежду, отвратительно мешающую дотронуться до него. Мартин выдыхает, чувствуя чужой язык, порывисто и отчаянно: сгорать в собственном желании нестерпимо и до побелевших костяшек пальцев и не желать ничего больше. Не сдержавшись, рукой судорожно хватает воротник и слегка дрожащими пальцами расстегивает пуговицы чужой рубашки, но ждать для Мартина слишком тяжело: рывком разрывает вещь, тут же опуская руки ниже. Желание сильно, нестерпимо и так неожиданно для Мартина, что контролировать себя не выходит: Картер кусает ключицу и снова возвращается к ненасытным губам, опускаясь руками от судорожно вздымающейся груди к впалому животу. Ни секунды дольше – не может истязать самого себя, чувствуя и его разгоряченное желание. Сдаться, утонуть, отдавать целиком, что-то неподвластное контроль под кожей, по венам, от самого сердца. Выдыхает сорванно, плевать на испорченную одежду – его ладони на теле, наслаждение, нет – упоение, безграчиное, необъятное. Эдан глухо стонет, не отрываясь от губ, наверное, слишком сильно прикусывает зубами. Дрожащие пальцы тянутся к пуговицам, рвёт одну за одной медленно, открывая взгляду дивной красоты тело. Хочет дотронуться, почувствовать, ощупать. Тянет за рукава вниз, оголяя полностью торс. Коуэлл отводит плечи назад: несчастная рубашка летит на пол. Стон, слетающий с проклятых губ, срывает последние тормоза: Мартин рывком подхватывает Эдана под бедра, вынуждая скрестить ноги за своей спиной. – Бля-ать, – собственное возбуждение контролировать явно не получается, и Картер понимает, что еще немного, и дороги назад не будет. – Эдан, – имя срывается низким хриплым стоном. Мартин больше не может: правая рука тянется дальше, выше – туда, где нет предела страшно опьяняющему упоению. Картер отрывается от чужих губ, несдержанно сжимая рукой чужую упругую задницу: собственное возбуждение растет неумолимо. Дышит тяжело и, закрыв глаза, пытаясь послушать клокочущий и ревущий голос рассудка, который хочется только послать к чертям куда подальше. –  Останови меня прямо сейчас, иначе я... – договорить сил не остается, потому что Эдан в его руках: слегка дрожащий, невероятно горячий, ненасытный, желающий и трепетный. Безрассудство, граничащее с помешательством, чересчур, через край, невообразимо больше «слишком». Мартин сексуальный, возбуждающий, сводящий с ума в ничтожные секунды. Сильные руки под бедра – Эдан снова у него на руках, как в тот раз – первый раз, уже тогда понимание: им друг без друга нельзя. Ведёт ладонями по широким плечам, скользит по задней стороне шеи: эйфория, эйфория от тела, его запаха и ответного желания. «Останови меня прямо сейчас, иначе я...» Гулом в голове, возвращающим в помутненную реальность, жестокую, ужасную с одним исходом – изъятие тепла, ласки, любви на двоих. «Ни за что. Боже, делай все, что вздумается», – перебивая все здравое. – А я должен? – скользит влажными зацелованными губами по шее, чуть задевая зубами. Останавливается, горячо и часто дыша, прикусывает плечо, а потом нежно проводит самым кончиком языка. – Я же тоже хочу тебя. Ключевое «тоже», ошибки здесь быть не может. По-другому не имеет смысла, по-другому уже не существует. Рык – первый и главный признак непростительной несдержанности – слетает быстрее, чем Мартин успевает подумать: полностью подхватив Эдана под задницу, вгрызаясь в губы, Картер вслепую несет его в свою спальню. Эдан разрешает. Неверие приходит к Мартину быстро и нещадно, но кто такой Картер, чтобы отказывать Коуэллу? Чтобы отказывать самому себе? Безумие граничит с сильным возбуждением: повалить Эдана, нависнуть над ним и зацеловывать карамельную кожу, спускаясь ниже. Мартин губами обводит мягкую кожу впалого живота, а затем снова ловит чужой хриплый стон, который Эдан пытается подавить. – Не смей сдерживаться, – рука ложится на пряжку чужого ремня, грубо сжимая, чувствуя чужое возбуждение, и приказной тон Мартин контролировать не может. Постельное белье холодит горячую кожу. Эдан смотрит из-под полуопущенных век на Мартина, ловит его томный взгляд – этот блеск в полумраке спальни, тяжёлое дыхание на уровне ключиц. Эдан не стонать хочет – кричать во весь голос, вопить так громко, как умеет. Разрывается на куски, чувствует, как плещется внутри языками пламени, и Коуэлл нещадно сгорает, поглощенный ощущениями, чувствующий губы на себе. Он не будет сдерживаться, он постарается быть хорошим, боже, самым лучшим. Перед глазами плывёт, дрожь во всем теле от его ладоней. Стук собственного сердца в ушах – почти страх, но глубже, куда глубже. Эдан вздрагивает и быстро облизывает губы, чувствуя характерный звук щелкающей пряжки ремня. Вниз скользит бегунок ширинки. Ногтями в плечи от накатывающего волнения, запрокидывает голову назад, набирая в лёгкие в воздух, и всхлипывает, когда ладонь накрывает стояк через белье. Эдан не будет сдерживаться – не сможет. Мартин снова рычит, про себя отмечая, что наедине с Эданом он настоящий зверь: не знающий стеснения, не знающий границ, не знающий, что такое страх. Потому что Эдан страх поглощает. Потому что Эдан стонет, когда Мартин снимает с него отвратительно мешающие джинсы вместе с бельём. Потому что Картер еле сдерживает себя, понимая, что подготовить Эдана надо: собственный стояк упирается в жёсткие джинсы, но Мартин терпит. – Потерпишь, малыш? – шёпот остервенелый, загнанный и полностью побеждённый: Мартин Эдана, и ничей больше. Бесконечно и безгранично. Мартин лишь на секунду позволяет себе отвлечься: рука тянется к прикроватной тумбочке, с дрожью открывает шкафчик и достаёт смазку с каким-то ягодным запахом и презерватив, откидывая его немного дальше. Характерный звук открывающейся баночки, кажется, отрезвляет Эдана: Мартин ловит затуманенный, абсолютно чёрный и полный желания взгляд и нервно сглатывает. Терпит. Дышать с каждой секундой становится все тяжелее, но Мартин пытается. Вот только так же, как и выгнать Эдана – всего и полностью – из своей головы, не получается. Картер ловит чужие губы, заглушая болезненный стон, когда вводит один палец, бережно и нежно двигая им внутри: Эдану не должно быть больно. Кожа Эдана мягкая и сладкая до невозможности: Мартин целует, кусает и зализывает крохотные ранки, пытаясь не думать о собственном возбуждении, болезненно упирающемся в твёрдую ткань. Болезненное возбуждение, сбитое дыхание, перед глазами у Эдана пляшут цветные пятна. Мартин бессовестно хорош, умопомрачительно красив, невероятен и нежен с ним, как с любимым, самым любимым – видит это во взгляде. Голый, совершенно голый под ним, обнажённый телом и душой, нагота – его личный признак доверия, тёплые ласки – на доверие Коуэлла ответ. Когда тюбик с лубрикантом летит в сторону, Эдан инстинктивно разводит шире ноги, проскальзывает и упирается пятками в постель, чуть приподнимая ягодицы. Мартин аккуратно, медленно вводит пальцы, сначала один – Эдан охает, тут же получая успокаивающий поцелуй – и почти за ним второй. Хриплое дыхание учащается. Картер разводит пальцы внутри него, терпеливо растягивая колечко ануса, одновременно с этим дорожкой из поцелуев спускаясь ниже к ключицам. Мерные движения, Эдан уверенно подмахивает бёдрами им в такт, пока не чувствует, что дискомфорта больше нет, а ещё до зуда по всему телу хочется ощутить член Картера внутри. Внутри себя. – Мартин, – шепчет одними губами, притягивая к себе, целуя, опуская ладони на грудь. Пальцы торопливо скользят ниже, Эдан уверенно расстегивает ремень, стягивает с бёдер джинсы и одновременно чёрные боксеры, сглатывая при виде набухшей и влажной от естественной смазки головки. – Снимешь их? – кивок вместо ответа. Мартин забирается на кровать, наклоняется ниже, целует куда-то между рёбер. – Хочу тебя в себе, – Эдан долго формулировал эти слова, стараясь собрать во что-то целостное растекающиеся мысли. «Хочу тебя в себе». Слова выбивают весь оставшийся - и без того ничтожный - воздух из легких: нервы дрожат, чувства оголяются до неприличия, силы сдерживаться покидают натянутое, как струна, тело. – До чего ты меня довёл, – рык – воистину зверский, дикий и несдержанный. В считанные секунды Мартин стягивает с себя оставшуюся одежду, отбрасывая её куда подальше и кое-как растягивает резинку на всю длину своего члена, будучи больше не в силах смотреть на хнычущего Эдана под собой. Потолки, кажется, рушатся, когда Мартин медленно, даже для самого себя болезненно входит. Наполовину, боясь причинить боль: усмиряет дикого рвущегося зверя внутри и терпеливо ждёт, когда Эдан привыкнет. – Смотри на меня, – требовательно, настойчиво и в приказном тоне – потому что Эдан его. И ничей больше. Ни в одной из возможных реальностей Эдан не может принадлежать кому-либо другому. Мартин сильнее разводит худые длинные ноги, двигаясь чуть глубже, ловя губами остервенелый стон: одно на двоих дыхание. Одно на двоих чувство. Одно на двоих, их личное, даже им самим неподвластное, безумие. Неестественное натяжение, Эдан всхлипывает, кусая губы, – больно, очень больно, но эта боль ничтожна в сравнении с чувством, что дарит так тяжело, хрипло дышащий Мартин. Мартин, прижимающийся щекой к уху, нашептывающий всякий пошлый бред, от которого у Эдана срывает крышу, темнеет перед глазами – до сумасшествия желающий больше, глубже, теперь уже по-настоящему глубже. Его наркотик, его болезнь и его спасение. Несдержанность – безумие, Эдан рывком двигается, насаживаясь, пропуская член внутрь себя во всю длину. Вскрикивает от сильной боли, прострелившей все тело одновременно с наслаждением до кончиков пальцев. Прогибается в пояснице, забрасывая на Мартина ноги, позволяя ему наконец первые, осторожные ещё, толчки. Заполняет его всего, целиком – всплески-стоны громкие, протяжные. Эдан царапает ногтями, вгрызается в плечо и снова назад, выгибаясь под ним, позволяя взять себя вновь и вновь. Потерять всякое ощущение пространства – есть, взрываться внутри с каждым движением – есть, несомненно. Мартин качает бёдрами, сводит Эдана с ума одним взглядом. Общие стоны оседают на губах, сливаются в один, растекаются по постели вокруг. Густой воздух не помещается в лёгкие, Эдан подмахивает, не нарушая ритм, в который вошли легко, словно истинное было сокрыто именно в открывшемся вдруг мире для двух тел и двух влюблённых сердец. Плавающий в экстазе, картина маслом, не иначе. Член стоит колом, Эдан безумно хочет коснуться и тянет было ладонь, но Мартин перехватывает, отводя: не позволяет. А потом вдруг сам обхватывает горячими пальцами член, целуя в уголок губ, медленно проводя ладонью по всей длине, лаская жадно, с силой, заставляя плавиться от удовольствия. Стоны впитываются в воздух спальни – Эдан позволяет себе громко, жмурится, но вспышки ослепляют все равно. Мир сужается, становясь их личным, только на двоих – вселенная, именно и только она. Колотящееся сердце и дрожащие руки, которыми он обхтывает его шею, притягивая ближе самое дорогое, чувствуя, как близится волна опутывающего, одурманивающего тепла. Стоны – бессовестно, непростительно развратные, громкие и несдержанные – Мартин отражает собственным низким, хриплым – обезумевшим, не иначе – гортанным хрипом. Мартин теряется: Эдан непростительно открыт перед ним сейчас, самостоятельно насаживаясь на его член, так сексуально откидывая шею назад, цепляясь дрожащими руками за его руки: только вместе, только разделяя боль и безумие на двоих. По-одному теперь невозможно. Мартин не позволяет Эдану трогать себя: чувствовать Коуэлла, владеть им, не отпускать и умолять. Картер ласкает, вбивается и снова ласкает, самостоятельно пытаясь довести Эдана до истомы: парень хнычет, скулит и одурманивающе громко стонет – кажется, именно так звучит настоящая любовь. Без единого намёка на страх. – Ты же принадлежишь мне, да, малыш? – шёпот прожигает накалённое пространство, впитываясь под кожу, и Мартин делает то, что так сильно хочет: инстинктивно чувствуя подступающий оргазм Эдана, резко притягивает его к себе и жадно всасывает нежную карамельную кожу на шее – засос красуется на бледной коже сине-фиолетовым цветком: знак любви Мартина, остервенелой и несдержанной, как и он сам, – знак его слабости, его собственного поражения, такого сладкого и невозможно желанного. – Ма-артин, – Эдан протяжно выстанывает имя, когда Картер вбивается глубже, быстрее, сильнее: не чувствовать себя сгорающим так сильно невозможно. Не любить до остервенения дрожащего от накатывающей волны наслаждения Эдана под ним – невозможно. Насытиться его телом, гибким, выгибающимся, открытым и действительно охуенным – невозможно. – Я уже... – сбившееся до краёв дыхание: чувства выходят из-под контроля окончательно, и Эдан с громким вскриком кончает себе на живот, пытаясь унять пробирающую его дрожь. Мартин не может оторвать взгляд, чувствуя, что сам уже на пределе, но, сделав пару неглубоких толчков, вырывая из Эдана тихие всхлипы, Картер выходит из растянутого колечка мышц и, низко рыча, снимая и откидывая в сторону чертов презерватив, мешающий почувствовать ему Эдана полностью, кончает следом за Коуэллом на его впалый живот, красующийся в темноте красными следами от остервенелых исступленных поцелуев. Перед глазами – темнота, вся увешанная цветными пятнами наслаждения, и прокрадывающееся сквозь темноту выражение лица Эдана – развязное, развратное и до одури возбуждающее. – Это ты виноват в моей несдержанности, – усталый шёпот, и Мартин валится рядом с пытающимся восстановить дыхание Эданом на кровать в попытках успокоиться. Мартин дрожащими пальцами вырисовывает одному ему понятные узоры на судорожно вздымающейся груди Эдана и понимает, что тот, кажется, даже говорить не может. Картер лежит ещё несколько минут, почти без сил, но берет себя в руки и, сказав «Дай мне минуту», выходит из комнаты, направляясь в ванную. Мартин возвращается с салфетками и садится на пол у края кровати: так, чтобы его лицо было на уровне лежащего на смятых простынях тела Эдана. – Я... – нежно и медленно вытирая впалый вздымающийся живот Коуэлла, Мартин шепчет: – Люблю... – полный до опьянения нежный поцелуй в районе пупка. – Тебя... – взгляд: благодарный за освобождение собственных страхов, за доверие, такое нежное, заставляющее сердце неумолимо замереть и больше никогда не биться в одиночку, потому что без Эдана теперь невозможно: больно, страшно и неполноценно. Коуэлл успокаивается, пока Мартин ходит на кухню, чтобы выкинуть резинку и испачканные салфетки: Картер находит его лежащим с более-менее спокойным дыханием, хитрой и влюблённой улыбкой и доверительным взглядом. – Эдан, – Мартин нависает сверху, прижимаясь грудью к чужой груди, желая снова почувствовать Коуэлла рядом с собой, в себе: во всех венах, в своей крови, в сознании с обрушившейся стеной, взорванном светом, уничтожившим многолетнюю темноту. – Ты будешь моим парнем? – дышит в губы, поглаживая пальцами левой руки кожу, покрывшуюся мурашками. – Ты... – чуть хрипловато выдыхает Эдан, оказавшись снова в состоянии говорить, – серьёзно? – Мартин улыбается, даже смеётся: недовольно сведенные брови Эдана – самое милое, что он видел в своей жизни. – Конечно, Мартин. Картер дарит Эдану поцелуй, оголяющий его чувства беспамятно и без оглядки: нежный, влюблённый – нет – любящий, безгранично и непростительно сильно. Рукой цепляет край одеяла и накрывает голые, но все ещё разгоряченные, тела мягкой тканью и, оторвавшись от вечно желанных, но сейчас таких измождённых губ, валится рядом с Эданом, укладывая его голову себе на грудь, обнимая за тонкую талию и вдыхая любимый запах карамели. Коуэлл перекидывает ногу через чужое тело и, кажется, мгновенно засыпает. Мартин ещё некоторое время смотрит на прикрытые ресницы и невесомо гладит Эдана везде, где только может: пьянеет от одного взгляда на него и чувствует накатывающую тяжелым грузом усталость. Мерное дыхание рядом успокаивает, и Мартин лишь краем глаза успевает заметить на часах раннее утро: ранний летний рассвет пробирается сквозь кромешную темноту, и Мартин проваливается в сон. Долгая, темная ночь заканчивается.