be my shelter

Глубокий сон, счастливый сон – Эдан никогда не думал, что, проснувшись, так сильно захочет улыбнуться, неосознанно, подсознательно. Впрочем, в этом желании себе и не откажет. Сегодняшняя ночь – стык безумия и воплощения самого прекрасного, настоящий «переворот», дающий ступить одной ногой на сторону с терпким «близость». А «близость» для Эдана означало одно: он не сможеться бороться, будет прыгать, падать, разбивать в кровь коленки, но снова подниматься, облизывать пересохшие губы и бежать вновь. В омут, на самую глубину его глаз, к его губам, одурманивающим и сладким. Мартин будет манить и тянуть за собой, как глоток воздуха, как дождь в засуху – и Эдан будет тянуться, чего бы ему это ни стоило. Во всем теле чувствовалась приятная усталость, такая, с которой справляешься, заворачиваясь крепче в одеяло, что Коуэлл и сделал, натянув его до самого носа. «Не страшно» – самое важное, когда нет паники, когда не чувствуешь себя ошибившимся, ещё неокрепшее, но обретшее контуры ощущение гармонии. Вспоминая, что творил он вчера, вспоминая, что отвечал Мартин – истинная гармония, ясное дело. Эдан открыл глаза. В окна бил свет, постель рядом с ним была пуста. Потрогал простыню ладонью – холодная, значит проснулся давно, сполз, прижимаясь носом, – но пахнет все равно им. Вылезать не хотелось: тепло и лениво, но в глубине квартиры ходит Мартин, и в его, Эдана, голове имя это теперь имеет ещё один оттенок – оттенок их первой ночи. Собрав в кулак все силы, Эдан все же поднялся, откинув прежде одеяло и невольно ежась. Взгляд упал на аккуратно лежащую на прикроватном столике футболку, принадлежащую, естественно, Картеру. Эдан погладил рукой мягкую хлопковую ткань, подцепил и развернул. Футболка ожидаемо оказалось очень большой, длиной Коуэллу почти до середины бедра, что его вполне устроило. Найти Мартина. Эдану хотелось поскорее прикоснуться, обнять, поблагодарить просто так, потому что всё – не сон, и он здесь, и он есть сейчас, и Мартин рядом, а ещё, кажется, теперь его... парень? Коуэлл закрыл лицо руками, снова садясь на кровать. «Парень, боже», – мысль ясная, но такая другая в своей сути. Одно слово и сразу столько для него значит. Обнять, срочно обнять – сделать хоть что-нибудь, только бы оказаться снова близко. Спальня, коридор и... «Кухня», – едва не оскальзывается, поворачивая, краем глаза замечая фигуру. Снова быстрые шаги, повторяя, как дурак: «Мартин, Мартин». Мартин отошёл от холодильника с чем-то в руках, развернулся, собираясь подойти к столешнице. – Что? – Коуэлл, скорее, прочитал по губам, чем услышал. Но отвечать было поздно: ещё шаг и руки за шеей – сомкнуть ладони и прижать, а в голове гулом: «прижаться». – Доброе утро, – тихо пробормотал Эдан, тыкаясь носом куда-то в сгиб шеи. Мартин пах уютом, домом и собой – лучше всего на свете. – Прости, мне нужно было убедиться, что все было по-настоящему. И, не выдержав, рассмеялся. Солнце – яркое, горящее, такое беспощадное к Мартину раньше и такое благосклонное к нему сейчас – ложилось на мерно вздымающуюся макушку перед носом у Картера: Эдан спал на его груди, прямо как они и уснули вчера. Эта мысль – яркая, клокочущая и до подрагивания в ресницах приятная – будит окончательно. Мартин аккуратно выбирается из-под Коуэлла и бережно укладывает на подушку рядом: Эдан очаровательно хмурит брови во сне, и Картер пытается подавить рвущееся наружу желание поцеловать. Не получается. – Прости, – легкое, невесомое прикосновение к холодной щеке усмиряет жажду: ненадолго – теперь по-другому невозможно. Мартин любуется безмятежным выражением лица спящего, ловля себя на бесстыдном разглядывании беззащитного Эдана. Красивого. Невероятного. И теперь, кажется, полностью его. – Безвозвратно, – Мартин Коуэлла решает не будить. Сам встаёт, заботливо кладёт рядом с кроватью свою футболку (от мысли о том, что Эдан появится только в ней, бросает в дрожь), ставит в ванной запасную зубную щётку и идёт на кухню: время дневное, но такое неважное сейчас. Картер садится у окна и смотрит прямо в лицо яркого благосклонного солнца: кажется, оно наконец-то обратило на него своё внимание. *** – Доброе утро, – тихий голос, неумолимо напоминающий Мартину о прошлой ночи, доносится около самого уха. Тепло. Долгожданное, забытое Мартином. Изголодавшимся за то короткое время, пока Эдан спал, по нему Мартином. – Добрый день, если быть точнее, – одна мысль: «ближе». Насколько это возможно. Даже если невозможно, Мартин сделает. Картер отстраняется, чтобы оглянуть парня, и нервно сглатывает: его футболка, его чертова футболка, прикрывает лишь половину бедра Эдана, и Мартин не может не смотреть на длинные худые ноги. Подсознание не помогает: Эдан в его голове снова стонет, сжимает в руках покрывало и до одури, до опухших губ, до полной утраты контроля над собой целует. – Кажется, я очень сильно ошибся, когда оставил тебе только футболку. – Мартин отходит, возвращаясь к приготовлению завтрака-обеда, пытаясь выровнять дыхание: хочет зацеловать до смерти и обвести языком яркий, поставленный им самим, темно-синий засос на чужой шее. В мыслях одно: «забота, Мартин» – вот что самое главное. Эдану не хотелось разбавлять сладость их с Мартином второго совместного утра, никаких переживаний, неуверенности и навязчивых мыслей – ничего, что как-то умерит возможность наслаждаться своей ладонью в его. Тяжёлые разговоры, долгие ночные беседы и длительные рефлексии им ещё предстоят – Эдан не питал уверенности, просто знал и понимал это, кажется, с первой секунды знакомства. Никакой судорожной боязни того, что «что-то может пойти не так». Если Мартину нравится проявлять внимание, то Эдану это тем более нравится: любить жизнь вместе с его любовью к ней. Не романтика, нет – смысл, куда проще на словах, чем на самом деле. – Зато в таком наряде я чувствую себя, – Эдан оперся ладонями о столешницу, вставая к ней спиной, закусывая губу, поглядывая на Мартина с ухмылкой, – раскованно? Коуэлл снова засмеялся. – Это не должно было звучать вопросительно, – запрокидывая голову решился уточнить Эдан, выставляя на полусогнутой руке указательный палец. И, склонив немного голову на правую сторону, спросил: – Спагетти? Здорово. Губы Мартина осветила лёгкая улыбка, и Эдан ни за что бы не дал себя разуверить, что Мартин и правда светится. Настоящая домашняя звездочка почти у Эдана на ладонях. Он возвращается из ванной и находит Мартина все ещё стоящим у плиты. Кухню наполняет приятный аромат домашней еды. – У тебя даже готовить получается, – Коуэлл поймал на себе его заинтересованный взгляд, – красиво. Наверное, звучит по-идиотски, но я серьёзно так думаю. Продолжает смотреть, почти не моргая, не отводит глаз, взгляд внимательный, неторопливо очерчивающий контуры черт лица. Эдан прекращает сам, берет его лицо в ладони и ловит губами податливые губы. Целует коротко, но мягко. – Твой взгляд хуже любой провокации, – наигранно обиженный, он скрещивает на груди руки, отходя за спину Картера, и, выждав пару секунд, прижимается щекой к спине. – Но мне нравится, ты же знаешь? – Ты ещё не пробовал это, так что не советую расхваливать заранее, – улыбка. Которую Картер не надеялся снова научиться создавать. Мягкий поцелуй оседает сладкой карамелью, и Мартин неосознанно облизывает собственную нижнюю губу – лишь жалкая попытка снова почувствовать вкус карамели на своём языке. – Значит, нравится мой провокационный взгляд? – хмыкает, ощущая столь желанное тепло спиной: – Это отлично, я много над ним работал, – самодовольная ухмылка. – Но знаешь, в чем загвоздка? – оборачивается, видя перед собой удивленное лицо, и, изогнув бровь, серьезным тоном, как будто рассказывая вселенскую тайну, говорит: – Он появляется только в присутствии кое-чьих сексуальных ножек. Мартин смеётся, когда Эдан с возмущённым смущённым вскриком слегка ударяет его по спине. Картер не жалеет о сказанном: покрасневшее лицо Коуэлла определенно стоило того. – Готово. – Мартин идёт к столу, накрывая на себя и на Эдана, и, пристально проследив за чужими плавными движениями – взгляд оторвать все равно не в силах – садится за свободный стул. – Осторожно, горячо. Мартин много смеётся, слушает прекрасное  Эданово «это так вкусно, ты ещё и готовить умеешь?» и не может заставить себя перестать улыбаться: невозможно, невыполнимо и, что самое главное, совершенно не нужно. – Эдан, – острый ноготь большого пальца сам ложится на уголок губ Коуэлла, стирая едва заметную каплю соуса с карамельной кожи. – Прости, у тебя просто... – Мартин замирает, будучи не в силах продолжить: губы у Эдана мягкие, желанные и на вкус, как Картер отметил, тоже карамельные. – К черту. Не выдерживает. С Эданом невозможно иначе. Он стискивает, выбивает воздух и выдаёт его дозами: своими поцелуями, касаниями, взглядами – заполняя и заменяя собой кислород. Мартин целует коротко, облизывая чужую нижнюю губу, и хрипло стонет в поцелуй: сладко, до одури сладко. – Ты не только пахнешь как конфетка. – Хитрая улыбка снова касается губ Картера и, не раздумывая ни секунды, он за руку поднимает Эдана со стула и мягко сажает к себе на колени лицом к лицу. Руки обнимают тонкую талию хрупко, боясь причинить боль, возможно, измотанному телу (мысль о причине усталости вводит в дрожь). – На вкус, –дыхание в кадык, и Мартин прячет взгляд в изгибах чужой шеи, чтобы не смущать, – ты тоже как конфетка. Поцелуй во впадину между ключицами: нежный, аккуратный и по-настоящему влюблённый. Мартин не думал раньше, что поцелуи тоже могут быть влюблёнными. – Карамелька, – Картер смотрит в зелено-карие глаза и ловит смешанный взгляд: смущение, удовольствие, нежность, радость. Любовь. – Люблю тебя, – губы больше не могут терпеть: дрожать, желая прикосновения чужих губ, и исступлённо нуждаться в них. Мартин целует аккуратно, нежно, и до дрожжи пробирает тихий шёпот «Я тебя тоже». Картер на руках относит Эдана обратно в спальню и бережно укладывает на кровать. – Ты сегодня никуда не пойдёшь. – Коуэлл хочет уже возразить, но Мартин настойчиво затыкает его: губы снова требуют внимания. – Это не обсуждается, Эдан. Позволь мне позаботиться о тебе, – Мартин укрывает парня одеялом и, крепко обнимая, снова укладывает головой на свою грудь. – Пожалуйста. Легкий кивок окрыляет, и Картеру честно хочется позорно завизжать. Невозможно. Мартин смотрит в зелено-карие глаза своей невозможной любви и понимает, что ничему на всем свете он не верит так же сильно, как ей. Эдан улыбается, не увиливая и не желая даже вспоминать значение слова «притворство». Бесхитростный, имеющий право на взаимные чувства, любовь и возможность любовь отдавать. Благородно ли поступает жизнь, наделяя человека способностью так сильно, так до мучительного головокружения сильно любить? Дурацкий вопрос тает на губах, оставаясь непроизнесенным, растворяясь в поцелуе, бесстыдно-жадном, но всё-таки прежде нежным. Его вновь обласкивают, осторожно обнимают и бесконечно долго гладят, точно самое дорогое. А если действительно «самое дорогое»? Дыхание перехватывает от одной мысли, но теряться рано, а замыкаться нельзя – Эдан верит, что необходим, пока смотрит в его глаза, пока видит его улыбку. Слышит его сахарное «карамелька» и, уже готовый, разгоревшийся прежде румянцем, расплавиться, остаётся вновь зацелован. Говорит, что «тоже любит», понимая глубоко, что любит не «тоже», а просто. И будет любить, сколько бы раз ни оступился, проседая в омуте с мигающей красной табличкой при входе «Мартин Картер» и подписью ниже «подходи, убьёт». Убивает уже сейчас, Эдан снова на его руках, снова не чувствует своих, трепещет, снова дрожит весь с головы до кончиков пальцев. Поддерживающий, подкрепляющий – дополняющий. Пазл, не больше. И Эдан знает, что Мартин никогда так не подумает. Знает, что об этом придётся забыть и ему самому. Потому что Коуэлл хочет смотреть на его улыбку. – Позволь мне о тебе позаботиться. Эдан готов не ходить никуда, готов вообще забыть, что когда-либо умел ходить, только бы Мартин смотрел на него так, как сейчас, обнимал так, как сейчас, не для себя – для него. Это важнее, в разы важнее, в этом Эдана собственное счастье. Правое ухо отчётливо слышит мерное сердцебиение, Коуэлл закрывает глаза: вслушивается. Чувствует ладонь на макушке, улыбается в ответ уголками губ. То, что взрывается, искрится, пламенеет между ними сейчас – острое, нужное и ставшее, без сомнений, уже родным. – Думаю, это будет враньем, если я скажу что «никогда бы не подумал о том, что мы будем вместе», – Эдан выделил последние слова нарочито неприятной интонацией и, почти сразу смягчившись, негромко добавил: – Я подумал. И я рад, что подумал.