Молочный

— Чон Чонгук, — он говорит девушке это имя и начинает улыбаться, — Вот, он очень похож на это описание. — Он кажется очень добрым и стеснительным, — девушка улыбается, когда читает вновь описание, в котором стоит строфа «слишком романтик». Они поняли друг друга, когда посмотрели на фотографии, и решили не трогать эта тему. Им было легко начать разговор — они сразу же вспомнили про своих коллег, по которым сильно скучали. — Я тоже скучаю, по общежитию особенно, — она улыбается когда слушает рассказы мужчины. Они обсуждают то, как им угрожали первое время сожители. Как попали в компанию и знакомятся ближе — они работают в одной компании так долго, но очень редко встречались — обсуждают мелочи об общих знакомых. Позволяют себе немного сплетен, которые никогда не выходят за пределы сугубо рабочего общения. Когда они подъезжают к красиво оформленному дому, они понимают, что прибыли. Перед домом были сложенные высоко камни — это была статуя — и красивые фигуры людей, сделанные из непонятного камня. Прощаясь на входе, когда их сразу же отделили друг от друга и отправили на разные процедуры, они смогли встретиться на массаже всего тела с камнями только через два часа. Между тем они могли только думать о том, как Джин перенес довольно болезненный массаж лица и как Лиззи выжила под умелыми руками массажиста, что заставил хрустнуть каждую косточку в теле мужчины — и был ли он к ней так же груб. — Я думал, мы больше не увидимся, — смеется он, когда видит у девушки на лице довольно весёлый узор. У нее была более нежная кожа, и массаж лица — вероятно, у того же мастера — оставил ей красные следы. — Не шути, — просит она, после чего смеётся сама, — Это должно сделать мое лицо ещё более подтянутым. Почти идеал. Мужчина делает знак мир, и прикладывает руки к подбородку девушки. — Работает, — он кивает ей, видя, что её лицо почти идеально подходит. — Правда? — Ну, я не делал так до, — он улыбается, и девушка, явно привыкнув к нему, скрещивает руки на груди совсем шутливо обижаясь. Они оба в рубашках и шортах, одинаково белых, шли за каким-то мужчиной и совсем скоро увидели столы для массажа. Нельзя сказать, что им не нравится запах ароматических свеч, но такой густой запах ударил в нос обоим. — А зачем эти свечи? Сразу же интересуется мужчина, когда ему показывают, как лечь и ставят между двумя массажными столами высокую ширму; им нужно раздеться полностью — Сдерживать запах, — отвечает жестами мужчина — его ладони кажутся удивительно широкими — и помогает лечь удобнее, лицом вниз. Запах свеч все такой-же неразборчивый, словно бы специально смешанный и сильно пряный. У Джина немного забивается нюх, но он рукой нос массирует, и все проходит. — О-ой, — тянет девушка на соседнем массажном столе, и Джин слышит, что той уже начали массаж, он понял это по шершавому звуку соприкосновения тела с ладонями, но скоро он пропал за бульканьем содержимого бутылки. На него разлили какую-то теплую массу, вероятно, масло, от которого несло кокосом. Сейчас он понял, зачем их попросили выбрать одну из многочисленных баночек на входе, и не дали — это были запахи ароматических масел. Запах кокоса разносился с приятным ощущением на спине, и теплые руки хорошо продавливали, проглаживали пальцем на каждом позвонке, и он невольно простонал, что-то при этом говоря. Он всегда был падок на такие вещи, как массаж — особенно если учесть его возраст и большое количество более младших коллег, что помогали ему в этом. Сейчас же думать о Чонгуке он не мог даже под предлогом того, что тот в этом хорош. Запах маска и свеч пьянили. — Надо посоветовать Джей Кею научиться делать так, о-х, — он что-то постоянно говорит, с каждым тяжелым выходом, когда давят руки, и то же слышит от девушки, что более сдержанна и явно ценит свой голос — или просто стесняется. Руки скользят по бокам, пропускают прикрывающее ягодицы полотенце и разминают бедра, икры, что невольно сводит от приятного ощущения, и даже ступни. — Лиззи тут так прекрасно, айгу-у, — он чувствует, как ему продавливают руками вечно затекаюшие плечи, — Ты там вообще? Он немного смеётся, когда слышит от неё только мычание, а потом они оба замолкают, когда им на спины начинают укладывать теплые полотенца. Массаж с камнями наполнил небольшую комнату разными криками и неожиданными вздохами, но все это закончилось очень быстро. Когда они выходили из этого центра приятностей, то молчали, словно бы забыли родной язык. Они ехали в отель, когда был закат; их уже не так сильно удивляло огромное стеклянное здание, хотя они заинтересованно кивали, когда слышали, что вечер будет проходить на крыше — и послушно поднимались на лифте в свою — общую для работников — комнату, где в разных комнатах переодевались и подвергались всяческим пыткам со стороны стилистов. Огромный номер был заполнен оборудованием, людьми в идентичных штанах и рубашках — даже работники выглядели элегантно, хоть и не носили пиджаков. Стены были белыми, по всем традициям с максимально современным искусством и свойственном для богатых минимализмом — хотя Джин не сильно любил настолько пустые пространства, сумки и вещи не давали ему возможности помечтать. Атмосфера настоящего концерта его не беспокоила, и он спокойно поддавался визажистам и стилистам, что так и норовили то раздеть, то одеть Джина в несколько разных рубашек и натягивать на него разнообразные кольца. Массаж так расслабил его тело, что в голове просто не было места лишним мыслям. До выхода оставалось двадцать минут, и установленные ему за ухо наушники розового цвета с кристаллами сваровски красиво сочетались с, предположительно, розовой атласной или всё-таки шёлковой рубашкой. Джин не знал, что это за материал, но ему нравилось, как та переливалась от яркого розового до серебристого от одного только движения. Самостоятельно поправляя макияж губ, что он уже отвык чувствовать из-за любви к поеданию гигиенической помады в жару, он просит добавить тёмного оттенка — ему не нравится то, как пробивается тёмный цвет собственных губ — он получает разрешение от стилистов на то, чтобы к выходу на вечер добавить немного своих аксессуаров и снять с себя неудобный перстень на большом пальце. Огромные камни в них казались красивыми, но скатывались и отдавались болью, когда он сжимал микрофон. — Ого, — он слышит голос Лиззи, — Мы с тобой похожи в этих образах. Он разворачивается и видит, что у Лиззи были безумно небрежные короткие кудри красивого русого цвета — и как они смогли за это время сделать цвет её волос таким светлым — и точно из такой же ткани рубашка, заправленная в юбку. Единственным отличием было, наверное, наличие у неё колготок и то, что она была в юбке — в остальном они выглядели идентично. Две верхние пуговицы расстёгнуты, рубашки идеально заправлены, идентичные ремни из необычной, плетённой ткани с странным блеском и туфли — у неё на каблуке, но в одном стиле. — Парный лук, — улыбается Джин, когда видит, что у нее даже макияж был похож, особенно цвет губ, что на её лице казался естественным — хоть и был близок к ежевичному — и правильно переходил в полное отсутствие цвета на естественных линиях губ. — Я не видела, что там за сцена. — Нам сказали будет полная хореография, — он заправляет её волосы за уши, смотрит длинные серьги, — Ты готова? Она кивает, и пока кто-то поправляет ей что-то невидимой пудрой на шее, она ловит такт и двигает мелко руками и ногами, повторяя давно выученный танец. Джин этого не делает — он хорошо его помнит — и уходит в своеобразную гримерку, где сидел менеджер и большая часть охраны, что в этот момент получала какие-то особые наставления. Он незаметно, словно бы вообще не отличить от охранника в чёрной форме, садится рядом, собрав колени рядом, и слушает информацию. Ему правда нечего пока делать — а рассматривать вид на другие высокие дома с седьмого этажа, где находился их номер, было скучно несмотря на кучу разных огней в самом низу. Трогать, просить, не разговаривать, следить и не учитывать мнение — Джин принимал это с усмешкой, ибо никто из охраны никогда добровольно не разговаривал с айдолами — это каралось увольнением для них — и он, не долго думая, опирается о чью-то спину и пытается подремать хотя бы на десять минут — ему предстоит всего пять песен, но ему придется отдуваться и за Чимина, делая его отсутствие абсолютной нормой. Он уже получил его наставления, что отличались от тех, что у Джина. В его распоряжении было в два раза больше аудитории. — Поднимаемся, — знакомый голос, а потом и рука тянут его, и он послушно встаёт, идёт следом за менеджером и девушкой с большой сумкой для оборудования. Они входят во второй лифт, куда более скромный чем тот, на котором они ехали сюда, на седьмой, и кто-то нажимает на предпоследнюю кнопку с цифрой двадцать один. Они выходят в непонятном большом холле, где были те же бежевые обои что и в коридоре, где были двери в номера, но здесь было только три двери, две из которых были двойными, а дальше коридор, где слышался шум толпы и звон тарелок. Они поднимаются по одной из двух лестниц, и Джин видит, что они поднимаются в маленькое помещение, откуда нараспашку открываются большие железные двери; уже за ними привычная картина с большим количеством оборудования, людьми, камерами и несколькими столами с кучей еды. — Я могу есть тут? — Да, но ваш стол находится там. Это менее хорошие блюда, — говорит менеджер и сопровождает их до единственного покрытого белой скатертью стола, где и вправду лежали довольно красивые изысканные блюда в классических белых тарелках. — Тут очень красиво, — было видно только некоторые верхушки домов и чистое, ещё не потускневшее окончательно небо. Остатки солнца, уже скрывшегося за горизонтом, боролись с синим небом. Синий уже поглотил часть небосвода, что мог увидеть Джин, но через билборд и сцену он видел остатки яркого жёлтого, что растворялся в голубом небе, где уже плавала бледная луна. Они вместе с Лиззи берут только фрукты — не хотят так сильно рисковать перед выступлением — и задумчиво смотрят в сторону, где заканчивалась большая стенка в виде билборда. Они хотели бы увидеть небо после заката прямо со сцены, хотели бы поймать последние лучи. — Как думаешь, что там написано? Неожиданно подает голос девушка, что облюбовала небольшую корзинку с клубникой. — Наверное наши лица и «лучшие певцы Кореи», — Джин смеется, когда представляет свое лицо на двухметровом билборде, — Всемирный красавчик и всемирная леди. — Просто леди? Он спрашивает его, но не чувствуется в голосе ничего, кроме пустоты; её мысли не здесь, и она хочет только развеять обстановку и услышать писк в наушнике, чтобы понять, что он вообще работает. — Знаешь, запах айвы и яблок хорошо сочетается, поэтому нам надо постараться. Он подмигивает ей и зависает взглядом на куче шнуров. Пейзаж и прохладный воздух немного бодрил, но он не мог отойти подальше и увидеть что-то — везде были преграды или шнуры. Слышны голоса и веселье, но настолько тихие, что кажется, что там не больше сорока человек. В наушниках привычный писк, голос менеджера, уже другого, но не менее уверенного. Они одобрительно кивают, после чего слышат речь Бан Шихёка. Лиззи смотрит темными глазами на Джина, на его спину и то, как он безразлично выглядит. Она не хотела продолжать этот разговор, поэтому лишь прикусила губу, после чего извинилась, и ушла к визажисту, чтобы вернуть помаду. Она понимала, что это значило и знала, что бизнес беспощаден — в ее голове рассказ о том, как он попал в компанию, играл новыми красками, отчего у той начались немного краснеть глаза — ей было очень мерзко на душе от того, что она позволяла себе так думать. Так, как многие думают о ней — и как думают все те, кто всячески задевает айдолов без причины. Когда речь заканчивается, её направляют к другой стороне сцены, и только проходит пару секунд вступления, она получает указание, и выбегает на сцену, встречая взглядом сначала гостей, превосходные золотистые лучи солнца и Джина. Он казался уверенным, уже фантомно хлопал в ладоши, набивая им ритм для начала танца. Знаменитые движения руками, простреливающие каждого в самое сердце из песни «Airplane» и зажигающей души голос — они идеально справляются с хореографией и в конце Джин отправляет «самолетиком» поцелуи сидящим людям. Пока он говорит давно подготовленную, очень короткую речь и старательно вспоминает английскую — состоящую всего из пары строк — улыбается гостям и машет своим розовым микрофоном — ему нравится быть на сцене, ему нравится то, что они делают и его радует хороший английский Лиззи, что пока что-то рассказывает своим приятным голосом, вынуждая Джина спуститься со сцены. Сейчас он прекрасно видел яркий жёлтый оттенок неба, что ни капли не затмевал огромный круглый бар с пятью барменами; стенки этого бара переливались золотистым и слабо голубоватым, того же оттенка, что и небо. К этому бару вела широкая красная дорожка, по сторонам которой хаотично стояли большие столы по восемь, или даже десять стульев, обвитых классической белой тканью, с большими шелковыми бантами и белоснежными кисточками на скатертях. Свечи говорили о том, что совсем скоро потухнет свет, а безупречные официанты проходили мимо людей и со сдержанной улыбкой подавали великолепные блюда одно за одним. Не все сидели, многие предпочитали болтать стоя у бара, и туда, бодрой походкой, направился Джин, что хотел бы заказать себе любое тёплое и жидкое, что спасло бы его горло получше, чем холодная вода. Со стороны сцены уже звучали ноты следующей песни, в которой он не участвует, а потому он полностью обратил свой взор на женщину–бармена в безупречном серебристом фартуке и шёлковой рубашке. — У вас есть чай? Его английский стал заметно лучше в последние дни. — Нет, мы не готовим его здесь, но вы можете попросить у официанта, или взять за столиками, они принесут его вам. Он вслушивается в красивую английскую речь и немного понимает; сейчас у него нет никакого желания занимать столик или привлекать ещё больше внимания со стороны людей, что всё ещё отвлекались на Джина. Но голос девушки неожиданно начал напевать яркую, знакомую мелодию, и все вновь начали с замиранием сердца и под важные разговоры смотреть на сцену. Джин за час выходил только трижды — исполнял «Moon» и гипнотизировал каждого простой хореографией, но частыми колебаниями голоса, и на него смотрели все. Вышел через песню с «This Night» без танца, но с неожиданно появившейся подтанцовкой. В этот момент выходили пары, танцевали медленные танцы и просто вставали из-за стола немного развеяться — официанты начинали зажигать свечки и Джин, закончив, получил аплодисменты, и объявили о небольшом перерыве. Минус знакомой американской песни доносился из динамиков со всех сторон так легко, что, казалось, четыре пианино стояли по углам. — Вам нравится? О положил руку сначала на чье-то плечо, а потом на спинку стула, немного наклоняясь. Ему было интересно поболтать с гостями, что больше всех выходили на танцы — и они не казались совсем уже бизнесменами, что сидели всё время и только и делали, что налаживали связи. Запах мускуса и ванили особенно явно проявляются за этим столиком. Ему кивают, говорят что-то ободрительное довольно молодые люди, и он с улыбкой не стесняется попросить у них какое-то лакомство, что походило на вафли; и это они и были! — Тонкие и маленькие, — привкус карамели его радовал, и он поблагодарил девушку, что поделилась с ним — из-за массажа весь день был занят, и он даже не мог поесть. От сладкого горло немного запершило, и только он захотел найти Шихёка, чтобы попросить его заказать кофе — официанты не заходили за кулисы, а ждать менеджера было бы сущим адом — но нашел его привычно занятым общением с каким-то мужчинами бальзаковского возраста. По наушнику его зовут за кулисы, и он сбегает туда, вспоминая, что ему нужно будет полностью сменить образ. Он спускается обратно в номер, видит по суматохе, что Лиззи уже здесь, и сразу же просит стилистов о том, чтобы те дали ему возможность стереть макияж самому — у него болел нос и щеки из-за массажа утром, и ему очень повезло, что не осталось красных пятен. Пользуясь тем, что ему было предложено, он игнорирует то, что с него снимают наушники, оборудование, и даже расстёгивают в этот момент рубашку. Он быстро переодевается, замечает, что из изменений: цвет брюк — они стали чёрными, и цвет рубашки, ставший серо-синим, с непонятным красивым оттенком. Ему поправляют буйные, свободные локоны, и через десять минут они превращаются в идеально собранные легкие волны. На лице у него меняется от изначального только помада, что была максимально натурального — но сильно отличного от его естественного — бежевого с крапинками другого цвета, что делал их красивыми, такими, какими они могли бы быть у него в идеале. На рубашку ему прикрепляют что-то похожее на шарф необычного оттенка золотого кофе, что также переливался, придавая глазам блеск. Его радовало то, что не было никакой нужды в цветных линзах, что он считал довольно неприятной вещью, скрывающей глаза. — Очень красивые брошки, — сразу же замечает и вспоминает, что хотел добавить собственный элемент. Находя коробку в своей сумке, он открывает её перед стилистом и, с хитрыми глазами, смотрит на его реакцию. Он молчит, но берет вещь, сразу видит безупречное качество, и решает все-таки примерить на шее Джина. Широкий чокер из кожи, полностью покрытый кристаллами сваровски. — Неплохо, но, — тот всматривается в отражение, — это полностью меняет образ. — Так даже лучше, — отвечает Джин, после чего стилист просит девушку нанести ему блестки на глазах, в уголках и на самых кончиках глаз, что должно было улучшить ситуацию, но сделало образ только глубже. В итоге они были вынуждены затемнить ему верхнее веко и оставить полностью отличающийся от нужного нежного образ. Один только чокер сделал оттенок губ фальшиво невинным, а глаза стали сразу несколько стервозными, как и расстегнутая рубашка стала придавать сексуальный оттенок его виду, никак не подходящий на легкость тех песен, что ему нужно было представить.