Молочный

— Тебе налить чай? Смотря на Джина, что вполне уверенно изучал квартиру, он решил не ставить чайник заранее. Тот не выглядел хоть немного обеспокоенным слезами, что текли по его щекам менее получаса назад. — Или в душ? –Пошли вместе? — он говорит, стоя спиной к мужчине, и вообще не беспокоится, — Если серьезно, то я не хочу. Боюсь потерять атмосферу после массажа. — Ты ходил на массаж? — Да, это было настоящее спа длинной в вечность, — он подошел к нему, после чего встал у столешницы и задумчиво так произнес, — Меня растягивали не хуже… — Стой, — Намджун тихо выдыхает, после чего подходит к Джину, чтобы проверить, не несет ли от него случаем алкоголем, — дыхни. — Ты серьёзно? Я пил только сок и чай весь вечер! — Кокосы? Он настороженно принюхивается к шее, и Джин льнёт к нему всем телом. Он что-то мычит про то, что это запах ароматического масла, и Джун чувствует отчетливый молочный запах, покрывающий яблоки. — Джун, серьёзно, — он немного отстраняется, и аромат молока становиться сладким, кокосовым, едва подавляя яблочный, — Я хочу тебя. Пошли в спальню, пожалуйста? Он просит об этом в довольно странной манере и смотрит ему прямо в глаза, целует, сначала просто чмокает, но с каждой секундой поцелуи становились всё более и более влажными, громкими на фоне мертвой тишины холостяцкой квартиры. Джун отрывается от него, убирает руки с его спины и обхватывает пальцами руку, не утруждаясь в сплетении пальцев. Они идут в спальню, даже не задумываясь о том, что можно включить свет; из-за панорамных окон в спальне довольно светло. Рассеянный свет уличных фонарей, что чудом достиг шестого этажа и яркая луна освещали часть кровати с белым постельным бельем. Этого хвататет на блеск членов в глазах Намджуна. — Ты расскажешь мне, — он не спрашивает, а утверждает, — почему у тебя были красные глаза. Они ложатся на кровать, и Джун, лёжа на боку, гладит его грудь, ласкает шею, задевая чокер, целует руки, задирая рукава рубашки и смотрит на мягкую кожу, что казалась шелковой на лунном свете. — Расскажу, — он кивает, а потом целует, целует, целует и не беспокоится о своих губах и помаде, что уже осталась на губах Джуна ярким пятном, что ему не подходит. Мужчина на это только улыбается, показывая обворожительные ямочки. Расстёгивает его атласную рубашку, водит руками по животу, пока Джин не начинает улыбаться от легкой щекотки, и скоро нависает прямо над ним, ловит поцелуи, останавливается на молочной шее и едва её целует, понимает, что оставлять следы за собой нельзя. Но можно запомнить, заметить недовольное чем-то лицо Джина. Они быстро раздеваются, оставляют только аксессуары, и Джин, лёжа прямо под ним, немного задирает вверх ноги, упираясь коленом в его живот. Джун давит всем телом, ласкает руками его бедра и мягкие бока. Чем больше он его гладит, тем чётче становится молочный с примесью кокоса запах — он спихивает это на то, что впитавшееся масло имеет свойство раскрываться при нагревании. А кожа Джина от рук Намджуна почти горела, оставляя распалённые маленькие отметки на чистых плечах. — Расскажи, — он видит, как Джин тянется своей рукой к собственному члену, медленно проводит, отчего прикусывает свою губу. Но его телу расходится тепло, и он облизывает пухлые губы, накрывает полностью ладонью. — Мне было обидно, — он валит коленкой Джуна на кровать, и сам нависает сверху, буквально в двадцати сантиметрах от него. Опираясь одной рукой, он целует его, кусает кожу на шее и груди, проводит языком, и Джун гладит его спину, мельком оглаживает ягодицы, по которым немного шлёпает, чтобы тот продолжил рассказ. Запах яблок смешивается с травой, а запах соломы и молока пока только дразнят друг друга, соприкасаясь мельком на стонах и шумных вздохах, на которые Джин не мелочится, когда чувствует тёплое чувство, исходящее изнутри. Ему правда не хватало этого. — Мои отношения, — он сам дотрагивается до собственного ануса, и шумно выдыхает, когда чувствует, что выделилось совсем немного смазки, сразу проникает одним пальцем, замечает, как поддаётся колечко мышц, — Ты же в курсе? — Не удовлетворяет, я помню, — пока одна рука гладит грудь, он второй дотрагивается нежно до члена Джина, проводит по основанию ладонью, но скоро возвращает руку и кладёт её на пухлые губы Джина, — Будь добр. У меня нет ничего на такой случай. Он послушно облизывает, не жадничает слюны, и смотрит на него совсем пошлым взглядом, даже когда мычит прямо в ладонь, чувствует, как легко ему удается протолкнуть три пальца и уже предчувствует то, как будет ныть сейчас из-за их отсутствия. Ему нравится облизывать его пальцы и видеть, как острые глаза становятся уже, только язык проталкивается меж пальцев и плавно водит по ним. — Она не понадобится. Джун чувствует запах парного молока, и сосредотачивается на шее Джина. От неё пахло абсолютно точно одним только молоком, домашним молоком. — Он не берёт меня, даже когда я молю. Джун давит на неё рукой, гладит пальцами, пока второй держит уже вставший член Джина; стягивает чокер, что оставил две красные полоски, и как только прикусывает, так сразу парень отстраняется от него. Он выпрямляется, давая Джуну рассмотреть его широкие плечи и узкую на этом фоне талию, даёт провести рукой по животу, что напрягается и можно заметить очертания пресса. Ему уже хочется опробовать желанное тело, и он укладывает руки на часто сокращающиеся бедра и облизывается, сдавливая их в руках. Давит вниз, но чувствует сопротивление. — Смотри, — он ловит на себе взгляд, — Ниже. Он послушно плывет взглядом от блестящих глаз к красивому подбородку, шее, мельком дотрагивается рукой соска, на что видит только прищур; видит почти полностью вставший член, капли на головке. Он присматривается лучше, и видит как что-то блестящее течет по внутренней стороне бедра. Рука сразу тянется туда, и он проводит широко по внутренней стороне, собирая смазку. Проводит долго, чуть надавливая, и сразу же подносит её к носу; животный инстинкт говорит ему, что это естественная смазка, и его член заметно дёргается, реагируя на это. — Это ты? — Да, — он с замиранием смотрит на реакцию Джуна, что слизывает смазку с руки, и чувствует, что запах теплого сена становится четче, затмевая травянистый, — Я хочу тебя внутри. От этих слов он улыбается, а от вкуса у Джуна член встаёт колом и уже упирается в ногу Джину, головкой собирая стекающую смазку. Джун смотрит не него жадно, поднимается на локтях и крутит в голове «омега» так, словно чувствует саднящую боль от того, что не понял истинной сути молочного запаха; он поднимает туловище, и Джин, по инерции, садится ему чуть ниже коленей. — Иди сюда, — он хватает его за предплечье и тянет на себя, чтобы тот вновь встал, и он послушно поднимается: когда хочет отползти чуть дальше, он чувствует руки на бедрах, что держат его — и он чувствует, что его член упирается куда-то в грудь мужчине, и бьет его ладонью по шее, когда он намеренно тянет его на себя. — Мне не удобно, — он смотрит на него укоризненным взглядом, пока не чувствует на своей заднице руки. Он тихо мычит, сомкнув губы, когда Джун пальцами растирает скопившуюся смазку по всей ложбинке и круговыми движениями поглаживает самое основание. Он проникает пальцами, на что певец уже более довольно и мелодично постанывает, после каждого медленного толчка протягивая пошлые междометия. Пальцы скользят легко, что радует Джуна и принуждает его восторженно ахнуть, когда он понимает идеальность тела, что было сейчас полностью в его руках. Смазка текла и уже каплями падала прямо на кровать; когда его перестали изучать изнутри, он сразу чуть отодвинулся — он правда не хотел делать это в таком положении, и слез с него; его взгляд сразу же упал на член Джуна. — Красиво, — он тянется рукой к довольно длинному и тонкому члену красивого, немного темного оттенка, чтобы рассмотреть поближе заметный узел на основании. Пальцами проводит по венам, оттягивает крайнюю плоть и обхватывает ладонью узел — чувствует, что он очень плотный и приоткрывает рот. Он не замечает того, как возбуждается от одного только вида, но Джун видит, как резко дергается член Джина, естественно реагируя на мускусный запах, и как странное возбуждение мелькает на кончиках сосков. Намджун подползает к нему и разворачивает от себя. — Тебе удобно? Он кивает, и Джун разводит половинки ягодиц, смотрит на то, как плавно вытекает смазка, начиная новую дорожку прямо до самого колена, и он облизывается, встает ближе, большим пальцем направляет член. — Да, Джун-а, — он чувствует как он трется рядом, слегка надавливает, и колечко мышц податливо растягивается, и вновь трется головкой, тычет в ягодицы, размазывая смазку, — Я хочу тебя. У Джина уже что-то сводит внутри, он чувствует пустоту и то, как что-то ненавязчиво зудит. Он задерживает дыхание, когда член плавно входит, и он чувствует, как тот проникает глубже, чувствует и молчит, затаив дыхание. Бедра немного сводит от странного ощущения, и он дергается, пытается соскользнуть. — Сука, — говорит тихо, с явным рычанием, когда чувствует, что внутри до одури узко, хоть смазки было даже слишком много, чувствует каждое движение Джина, и пальцами крепко хватает его за бока. Вытаскивая, он проникает вновь, и делает так пару раз, вслушиваясь в характерные мокрые звуки. Он знал, что так первые слизистые выделения станут гуще от этого, и наслаждался видом. — Не делай так, — он опускает голову, и Джун чувствует запах домашнего, парного молока, что исходил от кожи, и движется внутри сначала медленно, а потом с силой, с характерными мокрыми шлепками, каждый из которых провоцировал у Джина глухой стон; мокрые шлепки переставали быть такими смущающими — не настолько, насколько стоны Джина — и руки Джуна начали водить по телу, сжимая каждый сантиметр тела, надавливая на каждый поддающийся участок кожи. Смазка тянулась от одного тела к другому и так же быстро слипалась, а запах становился густым облаком, наполняя комнату. — Хорошо, — говорит между стонов, полностью отдаваясь приятному ощущению того, что что-то заполняло его, — Очень хорошо. Ему нравилось чувствовать внутри себя настоящий член, нравилось ощущение того, как он входит и сам факт движения его возбуждал, как и сладкий темп. Он был медленным, в стиле Джина, но тот всё равно ерзал прямо на члене, сбивая; за это он получает шлепок по ягодице, он на это только слабо стонет, пока не соскавивает и неосознанно не продолжает двигаться бедрами. — Поцелуй меня, — он разворачивается, получает ленивый поцелуй, а потом, когда чувствует чужие теплые руки на бедрах, дергается и тихо скулит. Он встаёт в позу собачки, находит подушку и подкладывает её себе, не спрашивая хозяина. Джун ласкает позвонки, подхватывает его под бедра, вновь насаживая на свой член. — Давай. Ему стало легче от ощущения, что в нем что-то есть. Он быстро набирает темп, и Джин протяжно стонет от приятного ощущения, двигается на встречу, чувствует, как колечко мышц податливо растягивается, на особо глубоких толчках, и он знает, что сможет позволить узлу проникнуть в себя чуть позже. Джун едва ли задевает комок нервов внутри, он от этого чувство тепла расползается с каждым толчком, чувствует, как наливается его член, как он изнывает и наверняка краснеет; он стонет громче, когда полностью опускается плечами на постель, и каждый толчок вызывает у него мычание, что он подавляет одеялом, в которое обращает все свои стоны. Он выгибается сильнее, колени скользят в стороны и чувствует, как трется головка члена о простыни, и сразу перехватывает член рукой — он лениво движет ей, и чувствует, что внутри уже тянется что-то густое и теплое. Ещё немного. Он втягивает носом аромат сена и тепла, стонет громче, почти во весь голос, когда чувствует негу, и застаёт врасплох Джуна, когда увиливает бедрами и соскакивает. — Я очень давно думал об этом, — он чувствует недовольство со стороны, и, отцепляя его руки от себя, переворачивается на спину, подкладывая подушку под поясницу, — Думаю, ты не будешь против, да? — Замолчи, — просит Джун, хватает его под коленями, неожиданно задевает какую-то интимную зону для Джина, и крадет его стон. Его сильно бесило шило в желанной заднице Джина, и он еле еле сдерживал себя от того, чтобы связать его или насильно придавить к кровати, чтобы тот переставал страдать хернёй и выворачиваться каждый раз, когда становится слишком хорошо; Джун уже терял контроль, и только остатки сказания сдерживали его от того, чтобы укусить его в шею и придавить весом, не давая двигаться вообще. Он тянет на себя ноги мужчины, целует колено. — Нет, — он слегка улыбается, и голос его становиться сиплым, — Я хочу смотреть на тебя. Джун разводит его колени, и те послушно распахиваются, давая ему прекрасный обзор на тело Джина; на уже красные пятна на боках, на подтянутый белый живот и на полностью вставший член, что бился о живот своего хозяина, размазывая обильно выделившуюся смазку секрет. Он не церемонится, и сразу входит в него, от чего Джин вскрикивает и дыхание его, так и не успокоившееся, резко становится быстрым. Он чувствует жуткое возбуждение он рук, что давили ему на бедра, заставляя открываться больше, чем нужно. Заставляя чувствовать тяжесть в том, чтобы полностью вздохнуть — ему нравится. — Хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь, — Джин мелко улыбается, когда чувствует то, как Джун сосредоточенно давит сильнее, прямо рядом с простатой, и чувствует как секрет вытекает из его уретры. Ему приятно, и он восхищенно стонет, хватается за плечи Намджуна, стискивает своими кривоватыми пальцами. Прикусывает губу и не может сказать что-то важное в одном из быстрых стонов. Джун входит в него вместе с узлом, и замирает. — Ты можешь входить в меня с узлом каждый раз, — он улыбается, и гладит затылок Намджуна, что медленно вытаскивает его, — пока не решишь повязать. Он тянет его ближе к себе, и тот вновь вталкивает в него узел, вызывая у Джина громкий стон. Ему нравится чувствовать риск и зудящее желание. Он дышит в такт к толчкам, царапает ему шею, там, где напряженная жилка пульсирует от желания Намджуна остаться в сознании. Мокрые шлепки заполняют комнату, и запах молока с сеном смешивается окончательно. От них уже не несет интрижкой в чужом саду — от них пахнет чем-то уютным и приятным, как беззаботный разговор в бабье лето на стоге сена; как секс в теплую погоду прямо на заднем дворе или на шезлонге, от них пахнет чем-то настолько простым, что это придает пикантности. У Намджуна лезут клыки, и он начинает надрачивать Джину прямо в такт, отчего получает порцию пошлых стонов на ухо. Сейчас он точно не убежит. — Да-авай, — его голос подрагивает, и он тянется за мимолетным поцелуем, — укуси меня. Тела соприкасаются всё чаще, и Джун чувствует как спокойно у него получается входить вместе с узлом, и как приятно давит колечко мышц прямо на него, и это сносит ему крышу; он ставит временную метку, кусает шею рядом, повторяя ту же линию, что и от чокера, заново. Ему нравится тело Джина, нравятся его стоны, нравятся его разговоры, нравится его запах — он та самая нирвана, к которой он мечтательно отсылался в своих песнях. То самое раздражение, на которое он открыто рычал, тот кусок его души, что он называл ноющей пустотой, и та страница, о которой он читает каждый раз, когда сталкивается с проблемами. Ему претит его наивные слова и действия, в которых нет ни капли смысла, ему нравится его взгляд, в котором есть уверенность. Ему нравится весь, и полностью. — Пожалуйста, — он стонет громче, и сцепляет на талии лодыжками ног, когда чувствует отчетливую пульсацию члена внутри него, — Пожалуй- Он не может закончить, и сдавленно стонет, кусает плечо Джуна, когда уже боится настойчивых шлепков, от которых пресс напрягался с каждым толчком, что становились заметно реже. У Джуна сносило голову от каждого его слова сейчас, он высокого голоса, от красных пухлых губ и метки, что он поставил. Он держит его ногами, когда тот пытается вынуть член. На него смотрят жадно совсем не человеческие глаза, и он знает, что выглядит в них лучше, чем когда либо. Остатки разума затягивает туманом на стоны Джина и то, как он открывает шею, вынуждает его забыть об ответственности. Он падёт в его плен, не задумываясь. — Узел, — он выдыхает слова вместо стонов, — Дай. Мне. Его. Он кусает его ещё раз, показывая зубки, но быстро сменяет чужое плечо на губы Джуна; ему приятно чувствовать, как с каждым толчком далекая нега становится ближе, и он, подрагивая бедрами, держит и почти что висит на нем, когда кончает. Он ещё чувствует толчки, в ритм к которым громко стонет; они попадают в такт его сокращений по всему телу, и он, игнорируя буйную дрожь в ногах, держится крепче, запрокидывая голову назад. Волны возбуждения пробивают его, заставляя внутри ритмично сокращаться, вызывая у Намджуна явное желание кончить от безумной стимуляции. — Джун-а, — он шумно дышит, когда чувствует, как внутри него заметно становится тесно; его чуть ли не разрывает от неприятного ощущения давления изнутри, и он невольно сжимается, после чего дотрагивается руками до живота. Он знает, что узел не в течку — дело далеко не приятное, но сейчас он просто чувствует и наслаждается тем, о чем он мечтал в одинокие вечера — об абсолютном единении. Ему кажется, что он что-то чувствует там, глубоко внутри, и жмурится от боли совсем рядом. Проходит двадцать секунд, прежде чем они отходят от сладкого ощущения полного единения. Джин в полном опьянении касается рукой до родинки под губой и смотрит на неё туманно. — Айгу, — он старается дышать тише, но когда Намджун встаёт над ним только на локтях, и тянется лечь на бок, он шикает, — Больно, дурак, больно! Он слабо бьет его ребром ладони по шее, а потом, с шумом и почти криком соглашается на то, чтобы лечь на бок. После оргазменное ощущение притупляет боль остатками теплых волн — так ему сказал Намджун — и он поверил в то, что потом двигаться может быть только больнее. Он вытягивает ногу вверх под давлением чужой тяжелой руки, проводит икрой перед лицом Джуна, и они, наконец, укладываются на бок. — Не могу опустить ногу, — жалуется, и сгибает её в колене, укладывая на Джуна, что лежал сзади. Тот его крепко обнимает, и в явно сонном состоянии бормочет. Он медленно приходит в себя, собирает остатки тех сил, что уже давно должны были закончиться, и укладывает руку на талию мужчине, пальцами вытирает капли пота и гладит. — Надо расцепить узел, — он шлепает себя по щеке, старается отогнать сон, — Сперма будет выходить порциями, если я буду чувствовать тебя. Это неприятно. Он привстает на локтях, но Джин сразу бьет его по бедру, и дрожащими, прохладными пальцами, впивается в его руку, что обвивала его живот. Каждое движения Джуна было болезненным для омеги в сцепке, а напрягаться ему было очень непросто. — Оставь, — он просит, и запах топленого молока становится мягким, — Отдыхай, спи. Он отпускает его и заводит руку назад, чтобы найти голову Джуна. Он скоро дотрагивается до его волос и гладит, притягивая ближе к своей шее. Теплое дыхание опаляет кожу, но Джин знает, что так тот быстрее уснёт и перестанет читать нотации на ухо. Ему не очень приятно чувствовать сейчас узел, но его радует наполненность, фантомное ощущение того, что он правда может забеременеть; но не в течку это невозможно. — Отдохни, Джун-а. Обними меня и отдыхай, сейчас нет причин беспокоиться. Джин смотрит в сторону окна, из которого идет слабый свет, и смотрит на чёрное-чёрное небо, но не видит звёзд. Джин прекрасно чувствует, как Намджун сильнее сжимает его за бедро и ещё лучше чувствует очередную пульсацию внутри, на что только тяжко выдыхает и гладит руками чужие, надеясь, что это отвлечет его. — Мне тоже стоит поспать.