Молочный

Перелёт занимает больше, чем половину дня. Но сейчас Джин был глубоко в себе, и настолько, что в послеобеденный сон он видел удивительные сны, что сменялись друг за другом. В его памяти всплывали разные воспоминания, и сейчас это были воспоминания о туре, прошедшем полгода назад, зимой. Самый неудачный тур этого года.

***

– Джин–хён! Парень бежит прямо по узкому коридору, когда видит знакомую спину в блестящей чёрной рубашке с красивыми заклёпками на плечах. Её спутать невозможно хотя бы из-за премиально крупных плеч, которые он любил обнимать каждый раз, как только появлялась возможность. Он не утерял эту привычку не смотря на года, и даже сейчас, когда ему двадцать, он думает, делать ли ему это только из-за костюмов. – Стой! Перепрыгивая крупные, белые кафельные клетки, он стучит своими низкими каблуками туфель, что ему натирали дольше, чем готовили прическу; со спины чёрные кудри казались абсолютно хаотичными, а локоны местами настолько странно завивались, что хотелось их растрепать. Он хватается за плечо своего хёна, но тот идёт дальше, только слабо улыбается. – Вы убегаете от меня? – он улыбается очень ярко, когда говорит это, и рядом с глазами появляются красивые морщинки, – Хён, мы должны петь вместе через пять минут! – Да знаю я, Гуки, – он тяжело выдыхает, когда поворачивает голову от своего телефона в сторону неугомонного ребёнка, – Что это за ошейник? Он дотрагивается рукой до тоненького, красного чокера с мелкими железками, что казались колючими, и проводит по, как оказалось, гладкому металлу. Дотрагивается мельком до родинки на шее и пальцем тычет ему в подбородок. Он обращает также внимание на идеально прямые и уложенные волосы младшего, что отдавали из-за баллончиков с краской для волос красивым, каштановым оттенком; сейчас его обычно чёрного агатового цвета глаза казались едва светлее, давая заметить расширенный зрачок. – А это что за поводок? Отвечает вопросом на вопрос, когда пальцем схватывается за кожаные подтяжки штанов, что держались на широких плечах, да тянет на себя. Джин разворачивается, видит идущего за ними менеджера, а потом ударяется головой о голову Чона, и тот быстро смекает, когда его бьют по руке, и делает так же в ответ. Они скоро заканчивают свое знаменитое приветствие друг с другом, хотя в окончании слышится недовольство Кима. – Армейские ботинки тяжелые, – он шумно ругается, когда руками трёт свой зад так, словно бы тот правда его ударил, и тот после только смеётся, привычно дотрагиваясь до носа. – Прости, хён, – говорит без всяких эмоций из-за уважения к старшим, но в данном случае явно не из-за уважения к Джину, что на это только цокнул языком и поплелся назад за менеджером. Их не слишком напрягало то, что они должны выходить в самом большом зале города Тэгу; их первый концерт большого тура по шести городам Южной Кореи только начинался, а они уже радовали друг друга, надеясь, что так они его и закончат. Тур длинною всего в десять дней – это в два раза больше от первоначального предложения – обещал быть самым знаменательным для пары, что записали совместный альбом и ожидали бурной критики со стороны. Премьера их четырёх сольных и двух совместных песен — и всё это произойдет через пару минут, как только ведущий закончит их представление давно полному залу. Столкновение двух витков поколения, что обсуждали в каждой газете и под каждым постом компании; та самая пара, что изначально сулила драку прямо посреди холла. Сейчас, когда они увлечённо напевали строчки собственных песен, сдерживая лицо от улыбок, чтобы не мешать порхающим вокруг визажистам, они вспоминали первую официальную встречу. – Прошу прощения, – говорит абсолютно недовольный чужим поведением мужчина, что игнорировал вспышки камер, – Кажется, это не ваше место. Он скрестил руки на груди, заставляя свой бордовый пиджак собираться на локтях; его тогда ещё карие волосы с русыми прядями были уложены идеально, а очки с чёрной оправой, что были без линз, подчеркивали красивое лицо и больно блестящие губы. – Да? – Чон обернулся, и сразу же понял, кто за ним стоял, – Прости, хён. Он улыбнулся ему и хотел было по привычке ткнуть в очки, чтобы проверить, есть ли там линзы, но его руку быстро схватывают. Он не успевает среагировать, как его уже развернули в другую сторону и хорошо так толкнули ладонью в спину; если честно, то он чуть не упал, когда понял, что впереди ступенька. Его вовремя схватил кто-то – и ему очень повезло, иначе его долгожданный дебют в возрасте шестнадцати мог оказаться самым молодым и неудачным одновременно. – Эй! – он хотел было развернуться и возмутиться, но кто-то сжал его плечо. Сейчас он прекрасно чувствовал на себе запах душистого перца и то, что у него покосилась рубашка, чуть вылезшая из чёрных брюк. Несмотря на разного рода интервью, обсуждения и прочее, открытие новичков оказалось не столько незначимым по сравнению с “первой встречей” дерзкого Чон Чонгука и властительного Ким Сокджина. Фотографии этого инцидента гуляли по интернету больше, чем полгода, а после официального дебюта и того больше. Никто тогда и подумать не мог, что на самом деле их первая встреча была чуть больше двух лет назад; вообразить не мог, что в момент открытия свежей крови Чон Чонгук, дерзкий новичок, уже отличался внутри компании как любимчик почти всех хёнов, в числе которых был и Джин, регулярно приносящий ему еду в обмен на короткие обучения танцам, в которых Джин был хуже любого трейни, что тогда только вступал на тяжелый путь тренировок в зале хореографии. Помимо этого были и персональные тренировки со стороны Джина, что любил его таскать за собой — знакомил со всеми и верил в его талант даже больше, чем родители мальчика, что вступил в компанию в четырнадцать, пока Сокджин дебютировал в двадцать один того же года. – Сейчас заплачу, – говорит с улыбкой Чон, когда слышит часть рассказа от крайне радостного Джина, нервно щиплет рукой себя за подбородок, – Хён, если у меня голос дрогнет, я всю жизнь буду тебе массажи делать. – Айгу, – он улыбается этому и рукой хватается за чужое предплечье, дергает, – Спой мимо нот, пожалуйста. Он смеётся, видя его реакцию, а озадаченные визажисты, что крутились вокруг них, уже готовили ватные палочки. Стойкость макияжа будет безупречна, только если не тереть его руками. Джин обещал, что Чон не будет трогать своё лицо и хорошо справлялся; Чон трогал только своего хена, что перед глазами мельтешил, отвлекая. Шум вокруг казался таким родным, что Джин даже удивился звуку из наушников, что приглушал всё, в том числе и шум толпы. – Выходим. Он хватается за рубашку Чона на спине, сжимая мягкую белую ткань, и они выходят в свет; он опускает руку сразу же, как им приходится разбежаться в разные концы сцены. Успешно проведенный концерт длиною в полтора часа, аплодисменты и ироничное “My Time” теперь звенит в голове у Чона, когда он смотрит на суматоху. Они только начали, а уже не успевали собраться. Сидели на собственных чемоданах, переживая часы в аэропорту за играми и обсуждениями отснятого материала. Кутались в свои большие куртки и жаловались на свой вид, на холодные сухие губы и то, что яркие вспышки в аэропорту ночью заставили Чона потеряться в покрытии снега и чуть ли не упасть, поскользнувшись. Они так же долго добирались на машине, разговаривая по мелочам, и бессильно падали на большие диваны первого этажа гостиницы, когда видели, что людей практически нет. Это был первый раз, когда Джин признался Чону в том, что рад с ним работать. – Правда? Он смотрел на него с прищуром тёмных глаз, подозревая, что за этим что-то скрывается. После быстрого перелёта и довольно долгой поездки на машине они выглядели подозрительно бодрыми, сидя да попивая холодный американо прямо в холле отеля, решая пока не подниматься в номера; здесь была большая часть стаффа, что медленно что-то разбирали на стойке регистрации. Отель казался довольно простым но просторным, с высокими потолками и блестящими плитками на стенах вместо обоев. – Да, – он кивает ему, уплетая какой-то сладкий десерт, – Принес бы ты ещё таких, так вообще. Он не улыбается, когда протягивает на десертной вилке часть угощения, что Чон буквально стащил у стаффа, что праздновал чей-то день рождения. Он, естественно, поздравил и даже пожелал всего лучшего за этот кусок чизкейка, и, что куда важнее, принёс его не себе. – Это нагло с моей стороны, – говорит, и послушно съедает предложенное, – но после окончания тура обязательно. Второй концерт заканчивается так же успешно, в чуть меньшем стадионе, но с невероятной энергетикой, которой заражается вечно активный Чон; он вынуждает тогда же Джина на прогулку по окрестностям, подбивает на покупку мороженого и даже веселит его своим поведением, когда пытается сделать фотографии каждого места, что были хоть немного лучше, чем пустая подворотня. Тогда Джин правда безумно устал, в первую очередь из-за того, что было прохладно, а дальше уже только из-за болтовни и того, что тур начинался больше, как туристическая поездка. Он тогда весь день слушал то, как Чон хочет покрасить волосы и про то, что им правда стоит приобрести сувениры, но уносят они с собой в кармане только пару билетиков из автобуса и холод морозных улиц. Приходя в гостиницу они не забыли вытащить весь снег из капюшонов – снежки не прекращались даже тогда, когда Джин, намочил свои черпятки. – Если я заболею, – он этими же мокрым черпятками, что оставили пятно в кармане куртки, бросил в Чона, – будешь один петь. – Нам оставили лечебный напиток, – он с ними уходит в ванную и, быстро переодеваясь, выбрасывает всё в стирку, проверяет волосы, сразу же решает, что сейчас нет никакого смысла принимать ванну, и убегает на кухню. – Ты голоден? – Да, – он заглядывает через плечо, встав на носочки, – Что будешь готовить? Хватает его за плечи и видит, как тот включает чайник, раскрывает пакетики, высыпает белый порошок в граненые стаканы. – Тут нет плиты, – голос у Джина хрипит, и он скоро шагает назад, буквально отталкивая Чона с холодными руками, – Пойду в душ первым. – Мне заказать? Джин кивает, почему-то молчит и сжимает пальцами края своей футболки и уходит, оставляя на кухне только Чонгука, что чуть поджав губы смотрел ему вслед; у хёна шея была тёплая и приятная на ощупь, весь он казался тёплым. – Чай, – тянет он слова, когда ищет ложки и сахар, без которого пить этот кислый напиток не стал бы даже под угрозой серьёзной простуды, – Чай, сахар. Он поёт себе под нос, пока слышит урчание чайника и шум воды из душевой, что была через стену от кухни. Занимая место у маленького столика, он листает ленту в телефоне, протирая заведомо запотевший экран. Не стоит спрашивать, заказал он гавайскую пиццу или всё таки гавайскую пиццу с какой–либо ещё не гавайской пиццей. Смотрит новости, видит афиши выступлений и тихо улыбается; не задумываясь, он встает с места, заходит в большую спальню, с двумя не такими уж и большими кроватями, что были едва больше обычных однушек. Одёргивая большие белые занавески, он видит неплохой вид – с седьмого этажа было не так уж и плохо, если учесть, что окна были на широкую улицу и сад, через дорогу от которых уже стояли знакомые этажки. Он не долго думает, убирает тумбу, что стояла одиноко меж кроватей, и сдвигает их вместе, делая одну большую – теперь уже похожую на кинг–сайз. Теперь комната казалась просторней, не смотря на довольно унылые синие стены с какими-то узорами – как никак, три звезды – и на довольно обыденные, слишком тусклые для богатого и больно простые для минималистического стиля стулья, шкафы и тумбы. Падая на большую кровать, что заметно проседала в самой середине, он хватает телефон. Незамедлительно делает селфи на куче подушек с фоном на большую часть окна, и почти не раздумывая выкладывает в свой собственный твиттер. Пишет пару благодарностей фанатам, бросает телефон в сторону и, шумно выдыхая, садится на кровати, лицом прямо к шкафу с большим зеркалом. На шкафу уже висела чёрная рубашка с ремнями – она оказалась личной собственностью Джина – а раскрытый чемодан лежал на полу. Мельком заметив там абсолютно обычный набор одежды и пару косметичек, он берет свой чемодан — тот был ещё меньше, чем у Джина. – Вещи, – он напевает слова, когда расстёгивает его и быстро распределяет одежду, решая не раскладываться, лишняя трата времени. – Не вытаскивай, – слышен шум из уже открытой двери, – Завтра выедем. Чонгук смотрит в сторону ванной и видит только часть полностью запотевшего зеркала. Он смотрит туда долго, пока оттуда не появляется Джин, уже с абсолютно точно мокрыми волосами и в белом халате, что предоставила ему гостиница. – Тебе мокрые волосы идут только когда это ложь, – он смеётся, смотря не прилипшую черную челку, – Завтра выйдем ещё на улицу? Он почесывает за ухом, когда смотрит на хёна, не замечая, что слишком долго смотрит: ему интересно, правда интересно посмотреть на тонкие белые ноги, что он уже, кажется, по привычке от волос избавляет из-за частых шоу и любви к шортам. Смотрит на руки, на махровый пояс, на красное лицо – оно в самом деле настолько идеальное, что хочется сказать, что это ложь. Но с языка не спадает ни одно слово, которое он хотел бы сказать. – Что? Он садится на корточки рядом, повернувшись корпусом к своему чемодану и ловко находит нужную ему одежду. – Хотел сказать, что ты страшно выглядишь, – честно признаётся, – но не смог соврать хёну. Он совсем мило улыбается, заставляя морщинки у глаз собираться, и Джин на это лишь смешком реагирует, вынуждая пухлые, совсем красные губы растянуться в улыбке. – Ты что удумал? – он смотрит на него мельком и скоро встаёт, переодевается чуть поодаль, чтобы не светить задом, – Двадцатилетний герой любовник. – Ага, – он кивает, когда видит сгорбившегося – непривычно для глаз – и отворачивается, закрывает чемодан и уходит на кухню. Ему уже давно не неловко, но что-то всегда нудило сказать какую-то гадость – как родному брату. Занимая место за небольшим стеклянным столиком, он с локтями укладывается на него, ожидая еду, но пока что всё, что он может сделать, это молчать и тихо верить, что пицца придёт к нему быстрее. Но ему приходится сидеть, смотреть на то, как ходит туда-сюда уже одетый Джин с полотенцем в руках, как что-то жалобно говорит своему телефону и кому-то пишет, на что Чон только тихо мычит, напевая какую-то совсем старую песню про рейнджеров. Звонок в дверь его мгновенно оживляет и он спешно открывает, смотрит в чью-то шею – поднимает взгляд и видит, что это был точно не доставщик пиццы. – Сондык–ним? – перед ним стоял доставщик боли и убийца всех нервов, – Я подумал, вы доставщик пиццы. – Пиццы? Он смотрит на него хмуро, но потом тяжко вздыхает, решая оставить этот вопрос открытым. Мужчина заходит в номер, моет руки – неужели он был на улице – и уходит к Джину. Чон идет следом и видит, как тот, доставая собственный телефон что-то ему показывает – это смешит младшего. Он заправляет волосы назад, когда подходит к ним и видит знакомый вид. Это были записи с последнего концерта, на которых они исполняли самую спорную часть хореографии. Сходились в конце совместной песни, вставая перед зеркалом между ними. – Когда ты смотришь в своё отражение, ты должен видеть не свои движения, – Чон хлопает по плечу Джина и поспешно уходит. Вот кто–кто, а Джин получал от Сондыка больше остальных, но и мягче – видимо, исправить его было практически невозможно. Сейчас в голове всплывало то, как он учил Джина в своей комнате общежития, игнорировал хождение своих гостей и в итоге получал – потом от многих получал за то, что часто заходил к Джину. Бесконечный круговорот недовольства вокруг него он помнил прекрасно, но тогда слишком радовался танцам с хёном. От этого его отвлекает очередной звонок в дверь, на этот раз самого настоящего курьера. Всовывая свои деньги, он быстро забирает две коробки с известной маркой поверх, и, не дожидаясь, открывает, берет горячий кусок и радостно жуёт, совсем забывая про твиттер. Он знает, что может получить от Джина за то, что начал без него, но от Сондыка получать по шее было сложнее. У него и рука тяжелее, и нрав куда опасней – хоть тот и был бетой, но был он суровее, чем Джин, что запомнился ему как довольно харизматичный альфа. Хотя, возможно все дело в самом Чонгуке, что никогда не верил, что Джин правда может быть злым. Поедая сейчас пиццу он думал о том, что тоже хотел бы быть таким. Сильным, высоким, с широкими плечами и прекрасным голосом – а сейчас он был простым парнем, у которого так и не записан его саб. У которого так и не проснулся полноценный нюх альфы. Съедая второй кусок, он видит немного хмурого Сондыка. – Сондык–ним, вы будете? – Нет, – он кивает ему, и на выходе, пока не захлопывает дверь, бросает, – Не переусердствуйте как тогда. – Обязательно, – говорит идущий за ним Джин в больших белых тапочках. Он шаркает, находит свой телефон в ванной и садится на стул, не обращая пока внимания на гавайскую пиццу. Открывает твиттер, пока Чонгук открывает коробку второй пиццы, просматривает ленту, замечает фото, сделанное Чоном. – Седжин звонил. – Сондык–ним же заходил, – он кивает ему, и тот решает не перезванивать. – Разве у нас двойная кровать? Он всматривается в ощутимо большой вид кровати. – Да, – он берет кусок пепперони, сразу же сует его в рот Джину, и тот послушно открывает, откусывает и листает дальше. Ему не так интересно, кто что думает по поводу выступления – он уже привык к любого рода комментариям – но вот какие-то милые видео с животными и новости шоу–бизнеса. – М? – Чонгук жует уже третий кусок, пока Джин берет свой первый, отложив наконец телефон, – Кто это? Он оборачивается на стук и медленно встаёт, с куском в руках. Открывает, не думая. – Здравствуйте, – говорит он на этот раз с чьей-то грудью, – Седжин–ним? Он понимает это по одному только взгляду на тело. – Чон, – неприятно слышать только фамилию, – Ты видел, что ты отправил в твиттере? – Что? Он смотрит своими большими глазами, берет телефон и отдаёт менеджеру; тот, не задумываясь, открывает фотографию поста и показывает, как хорошо в отражении видно портупею на шкафу. – И что? – Сделай фото с ними, – он укладывает ему на плечо руку, – Чтобы все знали, что это реквизит. – Хорошо. Он кивает, продолжая уминать пиццу. Ему правда было совсем не до этого, даже до мозгов у него информация не доходила, он её просто съедал, не вникая. До часа ночи он успешно делает фотографию с теми кожаными ремнями, что были так–то просто подтяжками, оставляя на фоне полностью одетого и занятого просмотром чего-то Джина. Уточняет то, что у него номер “лучше” и сглаживает ситуацию, суть которой он не понимал. Через час они уже в кровати, без света и с одним только прикроватным светильником холодного оттенка, и ночь продолжается в кровати. – Чонгук-а, – тянет совсем сиплый голос Джина и повторяет, но на этот раз прямо в подушку, – Чон Чонгук!