Молочный

— Что? Его руку на предплечье сжимают чужие пальцы, но он быстро её стряхивает, не интересуясь, что тот чувствует; время на часах близится к трём, и ему нечего терять. — Выключи, — говорит в подушку, — Шумно. — Это всего лишь вибрация! — он улыбается тому, как шумно вздыхает Джин, а потом всё-таки сворачивает свою игру, выключает телефон и разворачивается лицом к Джину. Тот лежит лицом в подушку, но скоро разворачивается к Чону, после чего бьёт его рукой по предплечью, хмуро смотрит. Выглядит это смешно, особенно когда тот одет в белую с совсем детским принтом пижаму. — Ты собьёшь режим мне так, — он смотрит на телефон в руках парня и забирает, после чего отворачивается от него и кладет на тумбу, — Лучше бы я спал с Сондыком! — Ты бы не поместился, — он смеётся, когда видит, что тот старательно укрывается, почти что с головой, забирая одеяло полностью. Он всегда сидел допоздна, и все те, с кем он был в общежитии, были в большей части именно такими. Но он не мог сейчас проигнорировать просьбу так же, как и тогда, ибо это был, всё-таки, его хён. Укрываясь остатками одеяла, он долго крутится и засыпает, совсем того не замечая. Это была его лучшая профессиональная привычка — мгновенно засыпать там, где придётся. Ну а игра, судя по всему, подождет его до завтра. — Гук-и, — удивительно низкий для Джина голос, — Когда ты проснёшься? Мужчина уже давно переоделся из пижамы, умылся и даже успел позавтракать вчерашней пиццей. Он шумно падает на кровать, укладывается на бок и стягивает с парня одеяло. Совсем недавно он именно его и накидывал на Чонгука, по бокам заправляя. — Чон Чонгук, — он на него буквально жалуется, когда шлёпает ладонью по голой руке. Спать без верха было довольно глупо и жуть как холодно, особенно сейчас, когда Джин скидывает одеяло на пол. — Что? Он ответил тихо, повернулся на бок, лицом к Джину, так и не открыв точно слипшиеся глаза. Джин смотрит на его волосы и смеётся, хватает за руку и трясёт ей, делает из него марионетку. Бьёт чужой рукой подушку и фальшиво обижается на то, что тот молчит. — Уже прошло много-много времени, как ты спишь, — Чон не вырывает руки, но ложится ближе, вторую укладывает под подушку и сопит, — Голова болеть будет, Чон. Он оставляет его руку в покое, и смотрит на него дальше. Сонный парень казался таким хорошим — наверное это из-за того, что он только во сне не дрался — и взгляд привлекла родинка под губой. Джин из-за грима уже давно её не видел. — Это грязь? Смеётся, проводит по ней большим пальцем, проводит поверх неё и тихо что-то рассказывает про судьбу. Может, когда-то он встретит любовь всей своей жизни с точно такой же родинкой? — Ты так много признавался в любви в прошлой жизни, — он буквально спрашивает, когда хватает его за щёки и давит, — или так много не успел? Проспал, наверное. Родинок на его лице было достаточно, были и на шее, и на плечах, и, наверное, на ногах. Но сейчас Джин уделял все внимание той, что покоилось под губами. — Тебе, — смеётся Чон, когда открывает глаза, — Скучно? Он убирает от себя чужую руку, накрывает объятиями старшего. — Где одеяло? Под громкие шумные вдохи и междометия под собой он осматривает комнату и скоро перекатывается через Джина, что, кажется, чуть коньки не отбросил. — Тяжеленный, — он хлопает его по спине, когда тот садится, — Куда ты растешь? — До тебя. — Думаешь успеешь вырасти на те три сантиметра? Вставая с кровати, он выпрямляется, ставит руки в боки и выжидает, пока тот не встанет. Чон уперто становится на носочки и кривит лицо, заставляя хёна сгорбиться. — Успею. Он уходит в ванную, осматривает неплохую обстановку, умывается. Он бы не был таким хмурым, если бы знал, что завтра их ждёт сон в самом дешёвом мотеле, вероятно, страны; в Пхохане, вероятно, неожиданно забронировали все возможные гостиницы за пару месяцев, иначе объяснить поведение менеджеров было невозможно. Исполненная тем вечером «Awake» была такая душевная, что после неё даже Джин вспоминал, когда сидел на большом плетёном кресле и смотрел на абсолютно пустые белые стены и две страшные кровати. Им нужно было провести тут всего две ночи — но после первой они уже познали все части жёсткого матраса. Тогда утром, перед концертным днем, Джин заведомо чувствовал боль во всем теле, не успев начать исполнять хореографию. Сейчас же силы покидали обоих. — Ты в порядке? Он смотрит на Чона, что сидел, подобрав ноги, на большом диване. По телевизору шли новости, в которых говорили о травме, которую успел получить по неосторожности Чон. — Да, — он тихо кивает, смотрит на забинтованную ногу, но боли особо не чувствует, — Будем кушать? — Сейчас принесу, сиди, — Джин выносит еду в контейнерах и какие–то снеки, ставит на кофейный столик — лучший вариант из предложенных — и садится рядом, хлопает по ноге, чуть выше бинтов на лодыжке. — Сможешь выступать? Джин говорил тихо, и парень сразу понял, что его об этом спросил именно Сондык, и, наверняка, их общий тур–менеджер. Он знал, что если всё так продолжится, то тогда он и мечтать не посмеет о предпоследнем концерте в Пусане, в своем городе. — Смогу, — он улыбается ему, — Только без прыжков на этот раз. Забирая один из контейнеров, он ловко вытаскивает палочки из упаковки и быстро поедает содержимое. Сейчас он не был таким весёлым, и ему было вообще не до боли или чего-то ещё. Всё, что он помнил, это беспокойство менеджера и Джина, что первым заметил кровь. — Нам нужно сохранять свое здоровье, — цитирует слова врача, что совсем недавно прощупывал его ноги, давил с болью под коленями; вернув взор на Джина, что тоже уминал свой ужин, он легко улыбнулся его совсем беззаботному виду. — Ты так молод, Гук-а, — он смотрит на него чуть разочарованно за то, что тот цитирует не его, а врача, который хоть и был ему чуть ли не самым близким другом, но скоро обещал стать врагом, — Тебе стоит лучше следить за питанием. И не смешивать чипсы с картофелем! Он смеётся, когда видит странное месиво в его контейнере; они проводят за обедом всё время, пока идёт фильм. — Надо идти спать, — говорит уверенно сильно уставший Чон, — Я буду спать тут. — Я тоже, — он смеётся, — Лучше сидя, чем в кровати. Он быстро убирает, принимая на себя все обязанности младшего, приносит одеяла, стелет простынь, и они расползаются по подлокотникам. Включают фильм, греют друг о друга ноги, шурша под одеялом, и совсем быстро Чон засыпает под звуки какого-то детектива, в котором то и дело стрельба. — Спи, — говорит Джин вполголоса, укладывает свои ноги поверх чужих, стараясь не дотрагиваться до бинтов. Если честно, когда он увидел кровь, то был растерян — он понятия не имел, как можно было получить такую травму — порез или настолько явный ушиб — будучи в штанах. Он уже видел то, как в твиттере распространялась фотография с заляпанными кровью белыми кроссовками и самым краешком штанов. Неудачно слез с железной арматуры, когда выполнял часть хореографии. Джин сползает с большого дивана только тогда, когда видит, что на часах почти двенадцать. Выключает телевизор, переодевается, заведомо осмотрев две ужасные кровати, и выключает свет. — Спокойной ночи, — желает самому себе, когда укладывается с удобством на диван, и по привычке, перед сном, начинает разминать икры, голени, руки, чтобы быстрее уснуть. Чон на это только немного крутится, укладываясь удобнее, да неосознанно пиная в коленку Джина. Тот, правда, не был удивлён шумному сопению. Настоящее удивление ждало его только следующим утром, когда они неожиданно из валетика преобразовали позу в двух сплетенных змей. — Айгу, — тянет совсем недовольно проснувшийся от тепла и неудобства Джин, — Что ты делаешь? Он бьёт парня ребром руки по шее, чувствует, что чужие руки его окольцевали. — Мама, — тянет абсолютно неожиданно Чон, — Спать. — Может, ещё и пить? Он перестаёт вырываться после того, как хватка становится сильнее, и протяжно пищит, когда чувствует боль в спине. — Проснись, пожалуйста, — он укладывает одну руку на лоб Чона, убирая его каштанового оттенка челку, но не замечает за тем температуры, — Чонгук. Не то, чтобы Джин не любил объятья, он–то в основном их и раздавал раньше, но в последний год он старался от этого уйти. Чон, в отличие от некоторых, хоть и был пока ещё не полностью идентифицированным, но имел огромные предрасположенности к саб–гендеру «альфа», что заставляло Джина сокращать взаимодействия с своим самым любимым младшим. Единственным младшим, что ему правда близок как родной брат. Чимина он видел как хорошего, трудолюбивого младшего коллегу, с которым он правда мог быть другом несмотря на разницу в возрасте. Тэхёна видел, скорее, как обычного мужчину, что хоть и был того же возраста, что и Чимин, но сильно отличался тем, что был как соседский парень, которому всегда было до тебя дело. Чонгук же правда был ближе. Почти семья — его он видел чаще всего за последние несколько лет, буквально каждый день, пока в прошлом году не съехал из квартиры что была в здании, где были общежития. — Прости, — тихо говорит, когда выпускает запах яблок, в ответ на цитрусовый, что был сильно заметен не только носом, но и бедром, в которое Чон буквально вжался. Чонгук резко распахнул глаза, и почти упал, успев поставить на пол ногу. От него несло лимоном, и Джин, явно разозлённый, отвечал ему вновь. — Идиот, — он тоже встает с кровати — дышит полной грудью, — Тебе уже двадцать лет, черт возьми! Он злится на него, и Чон, приходя в себя, тихо поклонился и спешно унёсся в ванную, сразу же запрыгнул в душ. Джин даже не успел различить значение эмоций на его лице, только смотрел в след к совсем не хромающему парню. От него правда несло лимоном. Наверное, тогда Джин зря это запомнил, потому что он и сам начал хромать после выступления с «dimple», когда буквально поддался провокации со стороны Чонгука. Он следил за его движениями на сцене, следил за тем, как тот уверенно подходил ближе, как от него до трясучки несло цитрусами — Ким не заметил, как остался без возможности встать на ноги, когда они танцевали, стоя на одном колене. На Джина давит запах цитрусов, и ему больно в груди — это замечает весь стафф. — Воу, — Чон смеётся, стоя рядом, машет людям что смотрели на это, — Продолжим! Сейчас Джин принимал во внимание то, как тот бережно подстраивается, и решает продолжить всю оставшуюся хореографию на коленях, пока песня не заканчивается. Атака фанатов очередной расстёгнутой пуговицей, принятие на себя удара; он справляется идеально. — Спасибо! Кричит толпе младший, трясёт головой, чтобы стряхнуть чёлку. Красота всех стыков с ярким светом напоминала ему звёзды, и он улыбался им в ответ. Прожектора бьют по лицам, покрытым косметикой скрывающим на лице Чона все родинки и мелкие неровности Джина. — Хён, — он говорит в свой темно фиолетовый микрофон с улыбкой, когда садится перед ним на корточки, — Ты хорошо поработал! Он садится своей забинтованной ногой вперёд, надеясь, что так все фанаты отвлекутся. Не захотят замечать боль Джина и увидят только травму Чонгука, и он пользуется моментом, помогая встать. Замечает крепкую хватку на своей чёрной рубашке, но не может заглянуть в лицо. — Выздоравливай лучше, — шутит он, пока они на перебивке, а потом подхватывают крики толпы, выжидающие следующую песню, — Мой выход. Он хлопает его по плечу, морщится от запаха. Он не привык чувствовать энергию Чона настолько ярко. Разве он когда-то был так возбужден? — Встань у лестницы, — он кивает ему головой и показывает пальцем в сторону другого края сцены, и сам уходит в другой край, не дожидаясь ответа. Отправляет воздушный поцелуй прямо в камеру, и усаживается на краю сцены, смотрит на красивые руки, что тянулись к нему, вверх, и паре человек даёт радостные «пять» и смеётся, пока что-то у них спрашивает. Он выглядит мокро, немного вымученно, но взор его глаз с красивыми светлыми линзами закрывают щель в душу, где метался пожар. Они пели дальше по разные стороны друг от друга, прикидывались, словно бы так оно и надо, и на деле они вообще не ладят; придерживались одного из фанатских мнений, утверждающих, что их свела не дружба, а компания, желающая срубить больше просмотров на двух знаменитых певцах. Сейчас Чон правда занимал большую часть новостей, и скоро туда попадёт и Ким, что пел сегодня лучше, чем обычно. — Давайте, — он машет руками фанатам, видит, как поднимаются в небо стики, что ярко светили огнём. Они заканчивали быстро и не беспокоились за маленькие красивые кусочки блестящего дождика, танцевали, и только когда закончили с крайне долгими прощальными поцелуями зрителям и благодарностями, окончательно поняли, что крики в голове стали эхом носиться в голове, когда они оказались за кулисами. — Они ещё там? Спустя десять минут спрашивает Джин, когда ловит себя на мысли, что всё ещё слышит толпу. — Почти все ушли, — отвечает ему Седжин, пока листает что-то, — Ты в порядке? Он смотрит на него внимательно, и тот слабо кивает. На нюх он сейчас не чувствовал даже лак для волос, едва ощущал масло, которым смывал сейчас макияж. Он смотрел на себя — удивительно красивого сегодня — и уже раздумывал о том, чтобы приобрести себе чёрную рубашку в личный гардероб. Она ему шла. — Мы сразу едем на следующий концерт. Постарайтесь отдохнуть. Менеджер просит его, и тот сразу же встаёт переодеваться. Он знает, что у него нет ни единого шанса на отдых, если они будут ехать в микроавтобусе. Прекрасно знал, но всё, что делал, это пил горячий кофе и старался не грызть предложенные орехи и снеки. Холод на улицах пробирался и в маленький автобус, и Джин был единственным, что сидел в куртке прямо в машине, закутавшись в шарфы. Он подозревал, что терял свой нюх из-за стресса, но не хотел верить, что это могло быть из-за болезни. Они едут всей группой, с количеством людей большим, чем можно себе представить, коллективно обсуждают концерты и травмы, пока Чон спокойно спит на своем месте, засунув в уши наушники. В тот день никто не знал, какова будет ошибка ангела из песни, и предположить никто не мог, что выходящий из фургона Джин поскользнется и упадет прямо на копчик; никто не предполагал, что он его вывихнет и будет едва ли стоять ровно — не стоит говорить о ходьбе. На следующий день, прямо после концерта, на котором Джин был вынужден стоять и махать рукой, изображая дерево, полностью выматывался Чонгук. Но ему не было так больно, ногам или его сознанию, и он не был так истощен, пока не услышал жалобные крики Джина. Он кричал и причитал что-то про то, что это — его последний тур, и от этого у Чона мурашки табунами пробегали от самого затылка. Тогда он разревелся прямо перед Сондыком, что пытался что-то ему объяснить про хореографию, и только тогда его дыхание по настоящему сбилось. Он рыдал навзрыд, слыша крики Джина и замечая его фигуру, сидящую на столе. Смотрел на его улыбающееся лицо, что что-то громко выражал словами и шутками, абсолютно глупыми, пока руки доктора покоились на пояснице Сокджина. — Ему больно, — отвечает серьёзно, когда в очередном крике Джин начинает признаваться в том, что больше, наверное, никогда не выйдет на сцену, начинает смеяться кто-то из стаффа. Чон понятия не имел, почему от него несёт цитрусами весь день — он и не чувствовал. Джин смотрел на него в ответ. — Закройте. Доктор закрывает дверь перед Чоном. Дальше Чонгук помнил только, как уже в номере он встречал Сондыка. Он пришел в номер с какой-то сумкой, что-то для Джина — в этот момент Чон занят приёмом очень вовремя пришедшего курьера — и отдаёт ему целую гору каких-то вещей и даже бумаг. Когда Чонгук возвращается с двумя коробками разнообразной еды, он ставит на стол, заглядывает, но решает для начала проверить своих старших. Он подходит сзади, смотрит из-за спинки дивана и видит чёрные вещи и костюмы, целую кучу каких-то интересных бумаг с рисунками. — Вы теперь его менеджер? Чон смеётся, опирается локтями и подслушивает. — Надо решить проблему с костюмами на последний концерт в Сеуле и в Пусане, — он кивает, — Нельзя слишком открываться в Пусане, а в Сеуле будет не лучшей идеей… Он слушает это, смотря буквально в никуда, чуть водит носом — сейчас ему кажется, что он стоит и грызет яблоко, большое спелое яблоко. Слабо тряхнув головой, но отходит и решает начать есть самому — он слишком голоден. Но от голода не спасает даже песня «Moon», после которой Джин признался, что три родинки на щеке у Чонгука как бермудский треугольник. — Твоей паре повезёт с тобой, ДжейКей.