Молочный

— Тебе не стоит заходить, — он с напором шагает к двери, сжимая в объятьях Чонгука, — Я очень скучал, но, понимаешь, тебе бы уйти. Слышишь, Чонгук? Глядит ему через плечо, упираясь подбородком в холодную ткань ветровки, чувствует, что его обнимают в ответ и чуть тише продолжает. — Чонгук-а, давай, приди в себя, — хлопает ладонями по спине, уже слышит слабый рык — раньше парень никогда так не реагировал, — Ты же на больничном, разве нет? Делая ещё шаг, они почти доходят до порога, пока Чон не приходит, или же наоборот, уходит из своего сознания и не начинает давить в ответ, уверенно сворачивать и зажимать Джина прямо к стене, игнорируя то, как больно руки бьются о стену. Дух у Кима схватывает, и он не может выдавить из себя и слова, когда запах цедры бьет в нос. Он почти послушно поддаётся к чужому корпусу, пока не чувствует подозрительное тепло у самой шеи. Ему тяжело противостоять, хоть он и привык к его запаху цедры. Глаза Чона выглядят крупными, как в драматическом кино, и невинными, неосознанными. Но он не слышит. Сокджин отчаянно жмурится, когда давно знакомые руки жмут бока, но на этот раз не делая массаж, а повторяя следы от пальцев Намджуна. Искорки в глазах от этого не спасают, а прикусив щеку он может только жмуриться. Тот как знает, давит на отходящие синяки желтоватого оттенка, и Джин почти что до крови прокусывает себе щеку изнутри, когда к этому прибавляется и острая боль на шее. Клыки впиваются в кожу прямо у заветной венки, от которой уже слабо тянуло молоком в ответ на гон Чонгука — как говорил ему доктор, абсолютно безопасный. Джин, не знающий об этом ничего, пальцами крепче хватается за холодную ветровку. Никто из них не дёргается в этот момент, пока не начинает шуметь от вида крови Минни. — Чонгук! — подходит и бьет кулаками по его спине, — Отпусти! Тянет его за ветровку, и тот быстро ослабляет хватку, облизывает губы, а потом чувствует толчок в грудь. Пока он в легком шоке то ли от своих действий, то ли от того, что поставил метку — тело напрягалось из-за слабого молочного запаха — его выталкивают из квартиры, пользуясь тем, что он спотыкается о чью-то обувь и падает назад. Встает только после хлопка входной двери, совсем озадаченно смотрит на рукав зелёной ветровки после того, как утирает губы. Пальцев проводит по совсем свежей крови и облизывается. — Молоко? Не то, чтобы он вообще не понимал что происходит — он только помнил, как пытался остановиться и проигнорировать запах сладких персиков. Помнил, как в надежде схватился за Джина и решил укусить его — тому ведь ничего не будет, правда? Сейчас он чувствовал себя и обманутым, и виноватым. Руки сразу же вытирает о джинсы, и, с дрожащими от нахлынувших эмоций ногами, подходит к другой стене. Садясь на пол напротив двери в квартиру, он подтягивает к себе колени, причёсывает сбившиеся волнистые волосы и обнимает колени, смотрит в пол, как только приходит в себя. В это же время Чимин стоит совсем растерянно, смотрит на двойные следы клыков на шее Джина с маленькими дорожками крови. — Надо позвонить его менеджеру, — Джин чувствует жгучий укус, но бежит к столику, где лежал смартфон, — Минни, ты в порядке? Смотрит на него внимательно, пока слышит гудки подходит, осматривает его шею и запястья, трёт руками плечи, и сразу же реагирует на «Добрый день» на том конце. Рассказывает кратко ситуацию, пока Чимин молча усаживается на барный стул и начинает нервно заминать края кофты, что он на себя накинул для того, чтобы отпрянул сладкий запах и скрылся за яблочным. Ему не было тошно от того, что Чонгук отреагировал таким образом, но было неприятно понимать, что в итоге пострадал его друг — так опрометчиво было приходить к нему без спроса. Может, его течка и закончилась, но он не пил после неё блокаторы пару дней, считал, что может себе это позволить, раз он на отдыхе и никуда ходить не собирается. — Прости. Говорит тихо, когда смотрит на упавший на столешницу телефон. На экране блокировки светят пропущенные вызовы, а сам Джин лишь аккуратно притрагивается к шее, кончиками пальцев изучая место укуса. Больно, странно и почему-то жарко. — Он попал? — смотря растерянно, он садится на стул рядом, укусом к Чимину, — Надеюсь, нет. Джин боялся предположить, что это правда — жгучая боль была странной, пульсирующей, но очень быстро отступала. Возможно это был шок, но Джин хорошо чувствовал себя и даже мог пересказать ему сценарий Хварана — только это уже напоминает шок. Чимин притрагивается, видит, как хмурится на это хён. Изучая белую шею он замечает, как на самых краях укусов появляются тонкие красные ободки, цветом отличающиеся от цвета кожи, и сразу понимает, что смешение запахов происходит без отторжения, быстро и так же красиво, как это показывают. Совсем рядом голубоватая венка, которая где-то глубоко пульсирует, наверняка именно из-за неё сейчас Чимин чувствует легкий запах молока. — Ты омега? Смотрит удивлённо, руки от чужой шеи убирает и вспоминает слова, сказанные совсем недавно. Да и те, что говорил ему Джин так давно, что невозможно представить. Всё время он думал, что Джин альфа — много раз сомневался и много раз получал в ответ утвердительные кивки. Джин в самом деле тот ещё лгун, раз решил утаить свой самый сокровенный секрет. Чимину больно за друга, но ему так хочется его ударить. — Ты не знал? — Джин смотрит так же, а потом понимает, что сам о себе такой образ и представил, — Я бы не вышел замуж за Шихёка, будь я альфой. Ты же знаешь, что в Корее запрещены однополые браки? — Что? — Чимин чуть краснеет, разнося персиковый запах, — Я думал, если сделать это на островах или там, в Америке… Он скоро замолкает из-за тёплых объятий Джина. Как он может что-то сейчас говорить и возникать на то, как загадки запутали его и как сейчас он был недоволен. Но сейчас он мог только утешаться присутствием Джина, обнимать в ответ и буйствовать хвоей, давая Джину вздохнуть полной грудью. Он не додумался до этого, он просто не знал закон, а сейчас хотел из-за шока винить именно Джина, ибо было страшно. Страшно представить, что бы произошло с Чоном или с ним самим, если бы они были одни. — Ты мне лагал, — Чимин уже начинал плакать, и глаза его краснели, — Так долго. — Лгал, — кивает утвердительно, и сам не замечает, как краснеет самый кончик носа и самые краешки глаз, как горят уши, — Всегда лгал. — Почему ты не рассказал мне это в тот же день, — он шептал ему, обнимая, и сам не заметил как соскользнул со стула, как они оба опустились на пол. — Тогда мой секрет был, — Джин, кажется, кашляет от того, как воздух застывает с тяжким ощущением в легких, — важнее. Намного важнее. — Тогда я не верил этому и всё опровергал, — говорит горделиво, с пониманием, что тогда говорил только ложь, — Нагло врал, не задумываясь. — Нет, — он отпускает его и держит на вытянутых руках за плечи, — Секрет, который я тебе рассказал тогда. Он был важен. Чимин смотрел на него внимательно, и не смотря ни на что, хотел верить вновь. Вновь смотреть в эти глаза как в глаза близкого человека и стянуть с него маркером только что вписанное «лжец» и забыть, стереть этот укус ваткой с спиртом; он дотрагивается до шеи Джина, отталкивает его руки и трется щекой о щеку, выводит свои инстинкты на максимум, с едва заметными клыками ревёт и утирает краем чужой кофты мокрый нос. Нельзя сказать, что у Джина был хоть какой-то стайный инстинкт, но у него и у самого слёзы наворачиваются. — Правда? Спрашивает, когда пытается утереть слезные дорожки на впалых щеках Джина. Смотрит на то, как мокрые ресницы слипаются, а закрытые веки едва прикрывают их красноту. Не слышит ответа и трётся щекой о щеку в очередной раз, и позже отстраняется. — Даже сейчас? Глаза открываются, и видно, что капилляры в глазах чуть-чуть полопались. — Не знаю, — он смотрит прямо, моргает по нескольку раз из-за непривычно соленых слез, — Пойду и проверю. Кивает уверенно, не долго смотрит на взволнованного Чимина и идет к входной двери. Даёт себе слово, что в следующий раз обязательно будет смотреть в глазок — не просто так же он придуман — и открывает дверь. Видит сидящего на полу Чонгука, что лицом уткнулся в свои колени, видит его бинтами обтянутые руки только из-за того, что рукова ветровки задрались. Садится у своей двери, смотрит на него. Он не может его бросить, но и подойти из-за запаха не рискует — запах цедры пьянит не хуже глинтвейна на апельсинах. Джин знает его уже семь лет, но никогда раньше не чувствовал к нему такой тяги; хотелось обнять, привычно похлопать по спине и пригласить зайти на чай — накормить и успокоить, как обычно и бывало в трудные дни. Дни, когда у Чона как от айдола требовали невозможного — загружали, доводили до истерик и содержали в едва ли похожих на нормальные условия в многочисленных турах, что за эти четыре года его карьеры измотали его физически и морально. Тогда — сам себя Чонгук уверяет — он бы не оказался поздним и не покусал своего хена. — Хён? — слышится голос едва ли заметно в громких мыслях Джина, — Ты здесь? Оба поднимают головы и смотрят друг на друга, с надеждой смотрят, но только младший отпускает свои колени, Джин, совсем неосознанно, сжимает свои руками. Нет, нельзя подходить, и он понимает это, укладывает руки обратно, сжимается как только может, чтобы не спугнуть. Как в клубок скручивается, рассматривает Джина. — Я хотел рассказать тебе про свой саб, — он смотрит на него, щекой опершись о колени, — Но случайно узнал твой и про Чимина узнал. Слабая улыбка заставляет Кима засмотреться на тонкие, совсем обветренные губы, на которых местами были ранки с запекшейся кровью. Чонгук обычно был тем, кто помогал Джину с поставкой гигиенических помад, чтобы его губы не обветривались и были красивыми всегда. Не зря ведь он так их любил? Переставая сжимать губы вместе, он расслабляется и кончиками пальцев дотрагивается до своих. Сухие, мягкие, но уже давно без помады. Больно, наверное. — Почему именно в мою командировку? Спрашивает так, словно Чон мог дать ответ и хоть как-то оправдаться. Но в голове сейчас засело то, что у Чимина и Чонгука, вероятно, она началась одновременно; и он даже радуется, пока не задумывается о натуре Чимина, что точно бы выводил своими шутками Чонгука, а уголки губ опускаются. — Я скучал. Отвечает с улыбкой, сжимает руками колени сильнее — Джин и так видит, что Чон еле держится. И не ясно, от того, что Джин рядом или от того, что он, кажется, альфа. Тот, кем и должен был быть — правда? Смотрит на парня уже не так, как несколько лет назад. Сам не верит, что водил его к своим родителям и называл братом, опекал, кормил, поил и баловал. Сейчас же он был совсем взрослым, и на Джина едва ли похожим: широкая челюсть, крупные с двойным веком глаза, крупный нос, и, что наиболее важно, холодный оттенок глаз. В семье у Джина у всех глаза были, как ириски, с золотым блеском, а у Чона холодные. Если не синие, то бездонные, вытягивающие душу. Ему часто говорили, что он иногда пугает. Сейчас, когда они блестят от слёз, Джин не понимает, что чувствует, но молочный запах растягивает бережно. Из-за этого Чон начинает дремать, не обращая внимания на шум лифта и то, как на него надвигаются люди. Менеджер, два работника в костюмах — на этот раз другие — хватают его, совсем обмякшего, пихают в лифт. Он даже на них не смотрит, едва двигает ногами. — С ним ничего не сделают? У Кима сердце сжимается когда он видит, как обращаются с ним, как люди в формах стискивают его локти и давят ему, наверняка оставляют синяки. На смену молочному запаху приходит яблочный, тревожно кислый, неприятно смешивающийся с молочным. — Проходили, — говорит взволнованным голосом менеджер, — Вы в порядке? Что произошло? — Седжин вам передаст. Джин неосознанно касается своей шеи, когда говорит с ним, и тот абсолютно точно замечает. Кивает, после чего Джин дверь за собой закрывает и, проходя в гостиную, поднимает упавшие часы — и когда они только успели? Осматривает кухню с парой чашек холодного кофе и сразу замечает светлую голову Чимина, уснувшего на кресле. Что-то щемило больно в шее, когда он думал о нём и Чоне одновременно, и что-то скребло своим самомнением в момент, когда он задумывался о том, какой он, всё-таки, красивый. Невольно встряхивает головой, когда задумывается об этом — а ведь он был таким глупым парнем. Моменты, которые он написал вместе с Чимином в памяти сейчас были особенно яркими от беспокойства за своего друга. Лучшего, единственного и неповторимого. — Спокойной ночи. Едва касается розового покрывала на кресле, поправляет и тихо уходит на кухню, берёт в руки телефон, сразу же звонит Седжину. Встав у большого окна смотрит на улицу — ему не видно машин и он не может увидеть, увезли ли уже Чона — но на улицах подозрительно пусто. — Мистер Ким? Голос на том конце кажется спокойным, несмотря на то, что Джин пропустил множество звонков; терпение его менеджера заслуживало премии. — Седжин–шии, я никому ничего не рассказывал, — сразу же убежадет, — Ты же знаешь, что у Чимина течка только недавно закончилась? Чонгук-а пришел ко мне без предупреждения, а открыл Минни, и так получилось… — Что он сделал? — Меня укусил, Минни смышленый парень, — усмехается, когда вновь тянется рукой к шее, но вовремя сжимает в кулак, — Похоже, у него только открылся саб. Без понятия, как он сбежал из больницы в таком состоянии. — Он не сбегал, — сразу же отвечает, решает не скрывать от Джина очевидное, — Ему поставили саб «гамма». — Это невозможно, — говорит возмущенно, — Он не сдержался из-за течного омеги. Голос Джина становился тише, и он с каждой секундой запутывался все больше. Фактически, Чон ведь сдержался и даже не дотронулся до Чимина. Неужели он укусил Джина только из-за того, чтобы сдержаться? Когда это проносится в голове, он смотрит куда-то в сторону, пытаясь вспомнить о тонкости нюха гамм. Если так подумать, то если Чон гамма, то он должен был знать о сабе Джина заранее. Ответит ли ему Юнги, если он спросит? — Вам придется ехать в больницу. — Нет, я полностью здоров, — прикладывает кулак к окну и медленно переходит в привычную возмущенную манеру, — Только укус. Он пройдёт. — Вам придется переговорить с лечащим врачом Чон Чонгука, — Седжин кажется расстроенным, — Его менеджер передал мне данные, и ваше участие в этом… — Эксперименте, — перебивает Джин, — Будет ценным. Опять. Развернувшись, он хватается за чашки с кофе, ставит их в раковину и тянет дверцу холодильника на себя. Ему нужно хоть чем-то занять руки, иначе он свихнется из-за дел, что ему точно не нужны. Заправляя светлые волосы назад, он сжимает телефон между ухом и плечом, берёт продукты. Сейчас шорох упаковок его раздражал, как никогда. — Думаешь, в этот раз будет по другому? — Нет, — отвечает уверенно, чем пугает, — Но вы уже не в том возрасте для беспокойства о возможных последствиях. — Ты только что, — он говорит быстро, включает воду, — Седжин, будь добр, не звони мне после этого. — Стойте, — тот словно бы только понял, что именно сказал. Задел за живое, дотронулся до единственной мины на большом поле безмерного терпения; чёртова гордость. Сейчас, когда Джину без пяти минут тридцать лет шанс того, что гон сможет спровоцировать течку практически нулевая. Но пять лет назад этот процент был равен пятидесяти, и тогда он согласился, поверив доктору и проявив сочувствие к своему хубэ. — Разве я должен? — смотрит растерянно на уже чистые овощи, когда стоит перед ними с ножом. Словно бы забывает, как чистить баклажаны и резать грибы, когда вспоминает те дни. Миска быстро наполняется кусками овощей и совсем скоро на огонь ставят полную воды кастрюлю, заведомо бросают лавровый лист и корень лемонграсс, добавляют соль. Он точно не жалел, что согласился на это и помог Тэхёну в его первый гон, когда он ещё был трейни. В шкафу находит лапшу, широкую рисовую лапшу, замачивает в холодной воде и режет грибы, не забыв поставить сковородку на огонь. Ему нравилось проводить с ним время и ждать его каждую ночь, чтобы спать в обнимку, пропитывая запахом орехов всю квартиру. Находит разные стеклянные банки с специями, долго смотрит на банку с сушеным перцем — стоит ли сделать для Чимина чуть поострее? Помнил, как растерянно сидел на кровати, не замечая собственного запаха и того, как неприятно мокро, как сонно шёл в ванную и только на кухне задался вопросом, где же, всё-таки, был Тэхён? Бросает лапшу в кастрюлю, замешивает специи, закрывает крышкой и смотрит на часы, засекает пару минут до того, как начать тушить другие овощи. Тогда он тоже смотрел на часы, где уже было далеко за полдень, как готовил себе завтрак и как шел в одной пижаме к двери, когда та громко хлопнула, оповещая о приходе орехового мальчика, что пропадал на тренировке с утра. Вываливает на овощи соус и перемешивает перед тем, как отправить их в сковородку, заранее пробует и сразу же закрывает крышкой, не давая шуму лопающегося масла разбудить Чимина. Когда оставалось только ждать, он встал у тумбы, оперся руками и совсем погрузился в свои мысли. — Мои вкусы, — он только сейчас отвечал на вопрос, что ему задали тогда на вилле в ванной, — не изменились.