Молочный

– Я не могу не улыбаться, – громко говорит Джин, лежа на спине и игнорируя то, что он не попадает в кадр видеозвонка, – Всё, я больше не буду показывать себя. Никогда. Смеётся, когда думает об этом, а Джун лишь раздражённо смотрит на экран, где он видел уже одетого, лежащего Джина, примерно с пояса по шею а также его руки, что лежали на животе, что трясся от смеха. – Естественно это отличается от..., – Намджун хочет оправдаться, но сжимает губы вместе, опускает голову и выводит руку вперед, делает жест “стоп” самому себе, – Приеду и посмотрим. – Ты слишком серьёзен, – у Джина от смеха уже лицо красное, хоть до этого были красными только уши, что было обычным, и шея, на которой зудела метка. Из-за того, что он позволил себе немного самоудовлетворения, она жглась, явно высказывая свое недовольство сложившейся ситуацией. Словно так и кричало, что вот же он – совсем рядом, почему ты один? От этого снизу немного зудело, но Сокджин прекрасно знал, что произойдёт, если он притронется к себе там – и ничем хорошим это не закончится. То же можно было бы сказать и о Намджуне, у которого было на часах чуть больше девяти – ему ещё придётся после отходить пару минут перед тем, как выходить из квартиры, проветривая комнату. – Все, давай поговорим о, ну, работе? – он смотрит в сторону телефона, но едва ли видит там Намджуна – и если честно, то он насмотрелся за те несколько минут, – Ты правда сможешь приехать? Ты же занятой человек! – Конечно, на днях в Корею прилетит Юнги, по работе, и заедет к Чимину, я тоже прилечу, но позже,, – Намджун в очередной раз проводит по рукам салфетками, после чего во второй раз брызгает антисептик, что сильно отличалось от действий Джина, что протер всё полотенцем и почти сразу же оделся – боялся оказаться застуканным, – Не хочешь приехать сам? – Кто бы мне разрешил, – смотрит на белый потолок и зевает, чувствует явную сонливость из-за довольно насыщенного дня, – Да и я не хочу. – Тебе не понравилось в Майами? – Нет, – отвечает честно, после чего отвлекается на звук скрипящей дверной ручки, после чего видит обмотанного в полотенца Чонгука, – не люблю путешествовать. – У тебя наверное много друзей, – Намджун едва ли верит в то, что Джин на самом деле интроверт, и заинтересованно всматривается в экран. Ему правда интересна реакция молодого альфы на то, что могло произойти в комнате – изменение запаха должно быть заметным. – Оденься, – кивает Джин, после чего совсем бессовестно хлопает себя по чуть открытому животу, – Положи моё полотенце в стирку, своё тоже. – Ты, – Намджун прикладывает руку ко лбу, трёт его, – бессовестный. – Ты пил молоко? – Чонгук мгновенно спрашивает, только делает шаг ближе, хватает полотенце и подозрительно принюхивается, – выпил мои молочные коктейли? Джин– хён! В ответ слышно только молчание, и это не удивительно – он закрыл руками своё лицо полностью, а Джун, что смотрел на это через телефон, кажется, смеялся. Только теперь он понял, насколько хороша стала медицина и насколько спокойно он может спать, понимая, что Джин проводит с ним гон. Перепутать обычное молоко с естественным запахом – удивительно. – Я не пил, – тихо отвечает, после чего садится, собирает ноги вместе, – Иди оденься! – Так, – слышится хлопок двери, и Намджун продолжает, – он вообще не чувствует феромоны? – Он и коконы не делает, – отвечает, после чего берёт в руки телефон, и с чуть уставшим видом зевает, прикрывая рот, – Ладно, давай. Уже поздно. Не знает, насколько это заметно, но сам Джин их обычно не делает. Только вспоминает действия Тэхена и Чимина. – Мне тоже пора, только на работу – кивает, улыбается Джину, – Спасибо за фееричное начало дня. – Ой, точно, – улыбается, когда понимает, что у Намджуна не ночь, и поспать ему не удастся, – Ну, будет о чем подумать. Подмигивает и отключает звонок, после чего записывает контакт как “Намджун Майами” вообще не волнуясь по поводу того, как это плохо звучит. Отбрасывает телефон и сосредоточенно крутит шеей, надеясь, что та расслабится, руками массирует икры, садясь в довольно странную позу, и, прикрыв глаза, сопит. Ему нужно хорошо поспать сегодня, чтобы завтра встретиться со своими друзьями, которых не так давно Джэхён назвал буквально бесполезными – из-за того, что большинство из них совсем скоро должны были уходить в армию, или уже были на службе. Он уже четвертый день ничего не делает, кроме отчетов и слежки за Чонгуком, и ему, как няньке, пора уже развеяться. – Хён, – тихо зовет Чон после того, как входит в комнату одетый, – скажи, что ты делал с этим полотенцем? Открывает глаза и смотрит на то, как одетый в привычные шорты и майку Чонгук сжимает в руке его полотенце, и сразу же слезает с кровати. – Я говорил тебе бросить его в стирку, – он спешно открывает окно – как бы ему не было комфортно находиться в своем собственном запахе, но сейчас его быстро кислил запах цедры, что никак не подходил молочному. Плохое сочетание. – Ты делал что-то неприличное перед тем мужчиной? Он почему-то улыбается, но это не радует, только хочется сесть на пол и сделать вид, словно его здесь нет. Но он не может так себя унизить, подходит, забирает свое полотенце из чужих рук. Он и забыл, что хоть для того запахи все как обычные, но феромоны действуют, хоть нюх его и притуплен до безобразной степени – и с чего это он вообще решил, что может себе позволить так спокойно в чужой квартире разгореться, поддавшись риску? У Чон Чонгука зудят клыки и вновь стоит член, хоть он в душе не только мылся – и он не может проигнорировать реакцию на полотенце. Его бесит, но он слабо улыбается. – Да, – отвечает серьёзно, после чего смотрит тому в глаза и быстро его обходит, чтобы попасть в ванную. В ней душно из-за горячего душа, что только что принял Чон, и это душит из-за запаха апельсинов. Запихивает в стиральную машину все полотенца, в том числе и те, что для рук, и быстро включает, моет сразу же руки и чуть щурится, когда прохладной водой умывается, чистит нос от едкого запаха, смотрит в запотевшее зеркало. – Я в душ, – громко говорит, после чего на замок закрывает дверь и быстро стягивает с себя всю одежду, что, наверняка, тоже пропиталась запахом молока. Джин знает, что он ошибся – буквально забыл о том, что Чон хоть и не понимает, но тело его не обманывает – реагирует так, как требует. Он включает прохладную воду, прыгает под струи и даже что-то говорит себе, пока смывает с себя грязь и явное чувство стыда, что он давно не испытывал. У него метка так и не переставала зудеть, и он с надеждой тер себя мочалкой, думая, что ему это поможет. Голова пустеет, и после пяти минут он сменяет температуру воды на привычную, горячую. Не задерживается в душе. – И что мне делать? Спрашивает у самого себя в отражении, смотрит с надеждой, словно бы его второе “я” скажет ему четкий план. Джин одевается, протирает зеркало и рассматривает метку. Она не сходила, даже не пыталась исчезнуть с его шеи, и не то, чтобы она как-то мешала Джину; в основном она только помогала, давая ему почувствовать спокойствие и уют тогда, когда он с Чонгуком, а с ним он был чаще, чем всегда. Только запах исходил, но довольно легко перекрывался – и почему он раньше не мог додуматься до того, чтобы найти себе альфу и жить так? Ах, точно. У него ведь был такой план и такой альфа, который его только один раз пометил – и почему-то сейчас Джин вспомнил об этом. Его глаза широко открылись после того, как оно осознал, что все его догадки просто не могут быть ложью с одним только аргументом, что у него есть. С мокрыми волосами он выходит из ванной, не думая открывает дверь в комнату Чона, где стоял компьютер, и удивляется запаху апельсинов, даже застывает; это было не то, что обычно витало по всей квартире. – Чонгук, – сразу же отвечает своему подсознанию на вопрос “что это” и делает шаг назад, продолжая смотреть на него. Смотрит на ритмичные движения руки, на голый торс. Видеть то, как кто-то дрочит – не особо приятно. Но в их случае это вынуждало Джина с треском в коленях удариться спиной о дверь позади себя. Мелькающая в кулаке Чона головка кажется красной и мокрой, а странный сладкий запах тянется по телу сразу же. Он не скоро отворачивается от того, что он видит – ещё немного, и он бы сдался, упав на колени – и выходит за пределы комнаты, чтобы забыть об этом. Конечно, он знал что за звуки за закрытой дверью ванной, но ни разу не видел. Он постарается забыть об этом. Пока Сокджин готовит на завтра обед – и плевать ему, что на часах уже полночь – он старательно игнорирует то, что его мозг имеет право на такую вещь, как “думать”. Слушает новости, шипение еды на сковородке, мешает соус и что-то напевает – делает все для того, чтобы мозг отключился. У Чона же все было наоборот. Он старался подключить мозг, в котором словно бы стоял железный фильтр, что все запахи пропускал, но не давал ничего увидеть. Только вот настрой Джина он видит. Прекрасно видит – но не заходит на ту территорию, что Джин обозначил своим запахом так, словно бы перешагни он её, так конец любому, что её перешагнет. Когда в последний раз тот так делал? Даже не замечает, что атмосфера едва легче той, что была тогда, во время сбора чемоданов. Он слишком сильно изменился, и всё ещё этому не верит. Чон виновато треплем свои уже сухие волосы, смотрит на спину Джина и даже как-то пытается продумать возможные исходы, не спроси он так своего хёна в лоб об этом. Правда ведь, какое ему дело до отношений его хёна? В отличие от него, он старательно перебирал принципы своей жизни, в которых было черным по белому написано о том, что он – не высокомерный. Нетребовательный. Он неплохой парень, не тот, что из-за своего первого гона будет разводить сопли – или же кровь – из-за того что омега, которую к нему приставили, не наивная девственница, влюбленная в него. Наверное, если бы все было так, то тогда бы он уже давно повязал её – а так, какое он имеет право? Ведь помимо этого он язвительный, наглый и очень капризный. В голове у него было что-то едкое, негативное, что просило его рассказать об этом самому Джину – рассказать ему, что он, видите ли, не такой, и вообще ему повезло. Правда сам не знает чем и смыкает губы плотнее. Но он молчит, делает разминку прямо в гостиной, игнорирует Джина и укладывается прямо там, укрывшись пледом да раскрыв окно на случай, если от него правда несёт цитрусами. Его волосы липнут ко лбу, а сам он, распахнув глаза, смотрит в сторону, где спина хёна. Широкая и красивая. Он долго ворочается, но вскоре, явно сам того не понимая, возвращается в ванную. Его тянет туда от животного интереса, и, взяв все вещи, что уже постирались, он развешивает их в зале, на что не получает похвалы. Он так привык к ней, что даже обиделся, чуть сильнее зашагал обратно, чтобы поставить таз на место и заправить новую стирку. Но что-то его останавливает, когда он перебирает черные вещи и находит там розовую толстовку. Отдельно стирать придется, и он берет ее в руки, совсем неосознанно принюхивается к тонкому молочному запаху, что будил в нем что-то животное. Смотрит на себя в зеркало, долго вынюхивает запах молока, пока не бьёт кулаком по плитке; Джин слышал, но старательно игнорировал – предполагал, в чем могло быть дело. Ему и самому хватало проблем, и сейчас помогать Чону он не смог бы. Нечем. Только мешает жареные овощи, добавляя больше соуса, и молча жует язык. Чон же бросил её обратно, и явно раздраженный собственным поведением возвращается, продолжает свою разминку посреди зала. Уже холодно от окна и влаги, но он в упор продолжает, не беспокоится о своем здоровье. Звуки вздохов Джина смешат, но он не хочет так просто заговаривать с ним. Он тоже разочарован. Чем больше времени проходило, тем больше Джин раскрывает окно и тем чаще чихал из-за того, что во-первых пахло цитрусами, а во-вторых было довольно прохладно. Ему было неудобно в таком состоянии распознавать какой запах у еды, но он быстро закончил, поставил на окно, чтобы остыло, и застывает перед раковиной, когда слышит, как скрипит диван. Из-за их молчания пространство ощущалось так, словно были только они двое. Нет машин на улицах, нет шума воды, есть только шумное дыхание Чонгука и мирное сопение уже совсем уставшего Джина. Они слышат только друг друга. Джин возвращается в комнату, чтобы принести одеяло Чону, и когда укрывает его, лежащего в зале, получает этим же одеялом в лицо. Ему ничего не говорят, и он пытается ещё раз, но его скидывают. Молчание дается им тяжело – и Джин уходит, выключая свет во всем доме. Чон знает, что у него есть только одно одеяло – и принимать его, либо оставлять на полу, он не собирается. Проходит пара минут и он встает, хватает черное одеяло, шагает в, вообще–то, собственную комнату, включив свет в коридоре, открывает дверь и удивленно смотрит на голую спину в полной темноте. Поджимает губы вместе, смотря на это, и сразу же одеялом обнимает хёна, только потом замечая, что верх его пижамы упал с его рук. Он не хочет признавать того, что ошибся, и обнимает крепче, укладывает на кровать, игнорируя то, как тот немного шумно пыхтит – хорошо хоть не отбивается. Ложится сверху, отчего Джин совсем хрипит, подбородком давит в ключицу и кусает того за голое плечо. Сжимает челюсти, молча следит за ним в темноте. Чон же не отстаёт в этой молчаливой битве, автоматом укладывает руку на шею Джину и отстраняется, когда тот больно кусает куда-то в шею. Неужели метку ставят именно с такой болью? Смотрит в темноте на него, на идеальные изгибы пухлых губ и на прекрасные блестящие глаза. Опускает взгляд на шею, которую придерживал, и Джину наверняка плохо из-за взора альфы, который именно сейчас отличался от обычного Чон Чонгука именно сабом. Неужели он доигрался? Чонгук приближается к шее, убирает руку и касается губами метки, прекрасно чувствует, какая она теплая, по сравнению с остальным телом, и обнажает клыки. Он облизывает её, целует рядом, оглаживает кончиком кадык, который безумно красиво тянется вверх и опускается под кожей, когда Джин сглатывает, он молчит, как партизан. Молчит, не просит чего-то ещё и не останавливает. И Чона это бесит, он прикусывает слегка кожу в разных местах, пока не оставляет метку на самом основании шеи, с другой стороны, где не будет видно, если не ходить как – и почему-то это заставляет Чонгука улыбаться? В ответ он чувствует только напряжение, и когда он отстраняется, видит, что блестят глаза из-за слез, и краснеют уже полностью его уши. Слабый свет, что из коридора попадал в комнату, давая Чонгуку увидеть то, как блестят стекающие капли глаз из самых уголков. В темноте, сейчас, он видит Джина не блондином, а брюнетом. С привычным маллетом, который Чон так любил задирать. Почему– то его тоже пробивает на слёзы – он и не понимает, пока через пару минут не замечает на лице Джина, на его щеке капельку, которой там быть не могло. Смотрит внимательно, а потом чувствует руки Джина у себя на затылке, послушно опускается ближе, прямо в теплые объятья, и забывает обо всём. Из-за переполняющих эмоций он быстро засыпает, а Джин, явно не менее шокированный этим, ещё пару минут смотрит в коридор, где был включен свет. – Дурак, – говорит тихо, и обнимает крепче, вынюхивает в макушке Чона запах чего-то сладкого, и шумно выдыхает, пока не засыпает окончательно.

***

– Выглядишь так себе, но подрос, – первое, что слышит от своего старого наставника Чонгук, – Рад тебя видеть. – Здравствуйте, – сонно, зевая говорит, – Красивый цвет. Не боитесь, что сожжете волосы? – Поздно уже думать об этом. Точно облысею в тридцать. Впускает гостя, закрывает за ним дверь и чешет грудь, задрав майку. Он хотел обнять друга, но сдержался, прекрасно зная, что от него не очень хорошо несёт. На него смотрят с усмешкой, и мужчина сильнее затягивает шарф на шее, хоть и стягивает с себя кроссовки. Теперь он понял, что сказанное в сообщении “хён, у меня первый гон, пожалуйста приходи в маске” было актом любезности, а не наглости. Мужчина и так хорошо чувствовал безумно яркий запах, от которого у него голову кружило. Что уж там говорить о какой-то маске, тут и противогаз бы не спас. – Компания знает? – интересуется, когда стоит рядом, не зная, что ему делать из-за того, что он встал только к часу дня, – Вы по работе, я прав? – Сейчас нет, – отвечает уверенно, когда снимает куртку, – это сюрприз. – Я обожаю мандарины, – говорит, и вскоре решается снять с себя не только кожаную куртку, но и шарф, отчего его сразу же тянет чихать. Насыщенный запах мутил его, и ему жуть повезло, что в нем не было определенных феромонов, только нотка какой-то агрессии, которая была проигнорирована. – Знаю, – отвечает смущенно, после чего уходит на кухню, ведёт за собой гостя, готовит ему кофе, – Как перелёт? Вытаскивает из шкафчика, безупречно белого гарнитура, сахар и банку с быстрорастворимым кофе. Сейчас его волосы казались кудрявыми, и это забавляло гостя, что помнил у него только прямые, совсем прилежно уложенные волосы. – Отвратно, долго и... – говорит тише, смотрит на укусы Чонгука на шее, заметный на плече, – Ты спишь с кем-то? – Что? – Тут пахнет, – уверенно ведёт носом, а после снимает маску – та всё равно не особо помогала сдерживать поток запахов, – Если что, виноват. Не хотел тебе мешать. – Это не, – Чонгук ставит на столешницу кружку крепкого кофе со льдом, – Вчера так получилось. Касается укуса на плече, и только сейчас задумывается о том, что был на шее. Гость подозрительно принюхивался, и оно не удивительно – тут бы даже бета заинтересовался. Человек берет в руки ложку, чтобы добавить сахара, и случайно роняет её на пол, после вспоминая. – Я руки помою, – только сейчас вспоминает об этом, когда смотрит на кружку и сразу же слезает со стула. – Дверь слева, – говорит, пока совсем сонно готовит себе кофе. Гость же даже не думает о том, чтобы слушать. Он идёт на запах яблок, молочных яблок, поддаваясь инстинкту. Открывает дверь не слева, а справа, всматривается в темноту и сразу же, без раздумий, шагает внутрь. Глядит на пижамную рубашку, что валялась посреди комнаты. Закрытые шторы он раздвигает, морщится от яблочного запаха, садится на кровать, смотрит на чьи-то широкие плечи, тянет их на себя холодными руками, укладывая Джина на спину, и пристально смотрит на его лицо. Смотрит на чуть красные отметки на шее, слабый укус и яркую, только вчера обновленную метку у самого основания, дотрагивается до неё руками. – Что случилось, – сонно тянет Джин, перехватывая руки, как ему казалось, Чонгука, но по одному только ощущению какого-то холода и безответности понимает, что это не он, – Кто? Кто вы? Разлепляет глаза и садится на месте, мгновенно отползает назад, к стене, и прижимает к себе одеяло, старательно фокусирует взгляд на незнакомце. – Сокджин, доброе утро, – говорит низкий голос, и на лице видно улыбку, – Сюрприз?