Молочный

— Хён? Тянет негромко Чонгук, когда замечает, что даже после приготовления омлета на персон пять за стойкой не исчезает стакан с кофе, что уже давно остыл. Запах его собственных цитрусов витал подозрительно робко, вероятно, из-за метки что он вчера обновил. На него с утра даже возбуждение не накатывало — кажется, так в скором времени он закончит курс уколов. Правда, у него нет уверенности, что без Джина всё будет так же гладко. — Он решил сходить в душ? Чон отходил от сна и готовил, проверял ленту — в общем, полностью доверял своему хёну, что ушел мыть руки и не вернулся. В голове почему-то не возникло вопросов о том, может ли тот увидеть Сокджина — не зайдёт же он в его комнату без спроса? Ну, а если проснется Джин, то тогда он, обязательно, заявит об этом на всю квартиру, и его то голосом сделать это будет легче, чем кажется. Не появляется мыслей по поводу того, что Джин на самом деле куда более закрытый, чем при публике, а беспокойство, что мельтешило в груди, он спихивал на странную боль в челюстях. Когда он выкладывает омлет на одну большую тарелку и достаёт приборы на двоих, он всё-таки решает проверить, что происходит в стенах его же квартиры. И нельзя сказать, хорошая то идея или нет, ибо как только он открывает ванную, так видит там то, чего увидеть он не ожидал. Пустота. — Пусто? Спрашивает сам у себя и сразу же понимает, что в гостиной его точно нет, ибо он проходил мимо. Вскипает мгновенно. Резко разворачиваясь он дергает ручку собственной спальни, влетает в комнату — он и не ожидал того, что та будет не заперта — и сразу же осматривает помещение, с коленями лезет на кровать к Сокджину. Последний, подтянув колени к груди, сидел в самом углу, головой подпирая рамку его школьного аттестата; Чон хватает его за ногу, сам подходит ближе и сразу же обнимает, руками полностью обхватывая, прямо с коленями. Внимательно обнюхивает его светлые, взлохмаченные волосы, тычет носом в лицо, обнюхивает колени, и замечает чужой запах на руках. Он не смотрит в сторону всего гостя, что спокойно сидел на его геймерском стуле, гладит руками по плечам, всматривается в собственные отметины. Он неосознанно закрывает свою омегу, хоть и не знает, что запах этих яблок означает, скорее, беспокойство и смущение, а не страх. — Чонгук, и как ты умудрился разложить на кровати главного красавчика Кореи? — низким голосом говорит, чем провоцирует Чона, что только–только отвлекся от изучения Сокджина, — Не претендую на твою омегу. Главное, не забывай метить. Хотя, ты с этим справляешься. Гость точно успел учуять запах метки и давно заметил отметки на шее, что тот вчера неаккуратно расставил. — О чем ты, — уже не так уважительно спрашивает у гостя, смотрит ему в лицо хмуро, — Вы знакомы? — Да, — подаёт голос Джин, после чего, — Юнги-я, ты меня сильно испугал. — Не хочу сейчас говорить об этом, но... — тот руками проводит по собственным абсолютно белым волосам, и от него заметно пахнет сладкой карамелью, — ты заранее подумал о Джуне, или он просто так сейчас там с ума сходит? — Он знает, — Джин хлопает по спине Чонгука, после чего отпихивает от себя одеяло, сползает с кровати, толкая Чона сидеть на кровати и дальше, — Мы вчера болтали по видеозвонку, они знакомы. — И часто такое? — Второй раз, — кивает, после чего, не сильно смущаясь, переодевается прямо перед ними в выходную одежду, что он ещё вчера подготовил, — Думал, только гаммы сидят с такими, как он? Чонгук смотрел на это широко раскрыв глаза, явно не совсем понимая суть разговора. Укол ему ещё не ставили, но доза всегда была такая, что ему бы и на два дня хватило; доктор говорил, что с его телом можно хоть в пять раз больше колоть — всё равно хуже не будет — и слышать такое от врача, если честно, страшно. Но он потряхивает головой, чтобы проснуться полностью, да стянуть с себя пелену сна, застегивает белую рубашку. Видимо, Юнги уже позаботился о своем запахе, иначе Чон бы не сидел сейчас вот так, рассматривая пустоту. — У тебя скоро течка, — но на это даже Чонгук реагирует, — Не больше четырех дней, если останешься здесь. — Правда? — Да она у меня, блять, сейчас начнется, если я хоть немного расслаблюсь, — и Джин сам замечает, что запах карамели сильно отличается от обычного, того, что был в клубе, — Я открою окно? — Конечно, — Чон встаёт, чем вызывает недовольный взгляд у Юнги, и открывает окно, — Пойдёмте есть. Я пойду первым. Тот кивает — словно бы ничего только что не было — и спешно уходит из комнаты. На это Джин лишь улыбается, встаёт привычно у зеркала, держа в руках свою белую косметичку с альпаками. Обычное утро. — И как ты с ним вообще спишь? — Мы не спим, — он поворачивает голову, смотрит на то, как спешно Юнги встаёт к открытому окну, — Только живем вместе. Доктор прописал меня ему как антистресс игрушку, а не мастурбатор. — Люблю мандарины, но не настолько, — его голос всё тише, — Стошнит сейчас. Ты, надеюсь, пользуешься ебучими памперсами, иначе я все расскажу Джуну. Он сразу пронюхал в прямом смысле этого слова, что Джин не на таблетках. — Ты можешь просто ответить на запах, — Джин не сразу понимает, почему на него смотрят как на придурка, — Вообще, из-за метки на меня это вообще не влияет. Молчание кажется странным, и он добавляет. — Его второй запах так и не проявился. Тишина повисает в комнате, и парни заметно напрягаются, пока занимаются своими делами. Словно бы запах не может появиться пока они вместе. Джин быстро скрывает красноватые пятна и края метки, что и так не видно из-за воротника, а после думает о том, что стоит в первую очередь умыться. Юнги же серьезно задумывается о запахах, хоть сейчас и «наслаждается» грязным воздухом, ибо под окном безумно много машин. И это, правда, лучше, чем густой запах апельсинов, хоть его и раздражает думать о том, как он сам провел свою первую течку. Течку, которая стала гоном совсем не вовремя.

***

— Омега? Спрашивает худосочный мужчина у Юнги, что растерянно смотрит на него, цепляясь пальцами за край своей школьной рубашки. От него несёт озоном, и его работодатель явно недоволен тем, что от него — доставщика еды — несёт таким отвратным запахом. Хоть тот и был бетой, но по лицу его было видно, что и этот слабый — обычно скрываемый хлоркой на руках — запах был тошнотворным. Маленькая комната с старым столом и компьютером, голыми стенами — кабинет руководителя. Маленькое помещение полностью было заполнено этим запахом. Юнги хорошо видит, как на худом, загорелом лице кривятся губы, но еще лучше он чувствует запах клубники, едва уловимый. Он знает, что его работодатель бета — и не верит в то, что тот так хорошо чувствует его запах, и сам Юнги не особо в это верит. Даже отсутствие окон в подвальном помещении никак не оправдывает того, что сейчас, именно сейчас у него, кажется, идёт первая течка. Юнги всегда неприятно относился к своему карамельному запаху, который заставлял людей думать о том, что он хороший парень. Добрый, наверняка, милый, и явно омега. Что он тот, кто всегда поможет, тот, кто обязательно даст списать а ещё обязательно не будет альфой, поэтому обязательно не ответит ни на одно грубое слово со стороны своих одноклассников. Сейчас же ему жгло кожу, неприятно тянуло на языке, когда он понимал, что зря тогда начал драться. Мог бы оставаться тихим, и, хоть и избитым, но не батрачил бы сейчас на работе ради собственного будущего. Зря стал плохишом, прогульщиком и начал готовить трудовую книжку, пропуская учебу. Зря заставил всех учителей жалеть о том, что такой хороший мальчик ступил на такой трудный путь, как жизнь, в возрасте шестнадцати. В возрасте, когда каждый мог просто взять и взорваться из-за первого гона или получить лихорадку из-за течки — каждый сотый. Ему не было бы так стыдно, начнись у него течка посреди класса — но прямо на ковре перед своим руководителем! И, будь все проклято, сейчас все его краткие мысли о том, что его тридцатилетний руководитель «очень классный» и «хорошо платит, хоть и строг» становится кашей. Его тянет к нему неосознанно и плевал он на возраст, ведь тот правда был симпатичным. Правда? — Хочешь, — тянет сухой мужской голос, а у Юнги колени дрожат; в последний раз они дрожали, когда его железной балкой с тыльной стороны ударили в прошлом году; тот слишком "выделялся" в классе и стал мишенью плохих ребят. Не будь он уже тогда достаточно влиятельным в своем маленьком районе, то, возможно, стал бы инвалидом. Омега–инвалид звучит смешнее в его голове, и идея с течкой на ковре начальника уже не кажется такой безумной. Хотя... Сейчас же он чувствует себя даже хуже, чем тогда, а ещё к этому прибавлялось отвратное ощущение тепла и слизи в промежности. Ощущение уязвимости, которое он старательно скрывал за колкими словами, серьезным характером и поведением, которое нельзя было назвать ребяческим. — Нет, — с явной паузой отвечает, в замок руки сцепляет, — я пойду в больницу. — Куда? — его сразу же перебивают, и смешок на чужих губах кажется подозрительно опасным, но Юнги радует, что этот бета не может чувствовать того, как ему страшно, — Прямо посреди рабочего дня? Юнги не сразу понимает, о чем ему говорят, поэтому извиняется, преклоняется ещё раз, тихо сам себе что-то оскорбительное говорит; он уже знал, что в течку первым симптомом является слабость, сонливость и усталость, и работать сейчас — да даже если все его заказчики сейчас будут бетами, то те заметят это. — Я вернусь к работе, — он разворачивается, сильно жмурится из-за боли в коленях и на локтях, как от ревматизма горбится, пока не чувствует руку на собственном плече, — Прошу прощения? — Давай я помогу тебе быстренько, и ты продолжишь работать, — говорит с улыбкой мужчина, давит на плечо — безумно больно давит — рукой тянется к рубашке Юнги. Последнего заклинивает, и он внутри себя молиться на всё в этом чертовом мире, шумно выдыхает. Плечо от недавней аварии даже не болит из-за тупой близости. — Я вас понял, — Юнги бесит, что он не может ничего с этим поделать, улыбается и уверяет свой железный характер в том, что его невозможно сломить тем, что он согласился — главное сам согласился — провести первую течку с своим же работодателем. Он не станет думать о его имени, остановится на кратком «босс» и словит себе кинк на подобную херню, хотя уже расстегивает самостоятельно пуговицы на рубашке, мнется перед диваном. Кажется, он пару раз на нем спал, когда просто не успевал на последний автобус — и сейчас ему смешно видеть на нем своего босса. Юнги садится ему на колени, мысленно подавляет мысли о том, что он блядь, а не омега, поддается рукам — молча смотрит на свой стояк и спиной чувствует восторженное пыхтение. Когда его насильно разворачивают лицом к лицу, Юнги забывает о том, что такое думать, собирает колени вместе, под голову укладывает куртку и руками тянется к плечам в рубашке, мысленно просит, хоть и чувствует тошноту от того, что тело его босса, если серьезно, абсолютно не эстетичное. Лицо его не такое молодое, с щетиной, но он чувствует вставший член и странный зуд глубоко внутри. Ему плевать даже тогда, когда он слышит смех из-за того, что у Юнги абсолютно мокрые штаны, ему в принципе плевать. Он поддаётся, не осознавая, что делает это из-за страха. — Омега, — чуть усмехаясь говорит, когда чувствует руки на своем теле, что смущают, — Будь я чертовым альфой. — Много хочешь, — говорит с усмешкой босс, находит где-то презервативы, видимо, в кармане куртки, на которой лежал Юнги, — Сладко пахнешь. Карамелью. У Юна сводит живот из-за того, что ему напоминают об этом запахе, но он лежит бревном, ожидая пока хоть что-то произойдёт; и ему не важен ни возраст, ничего. Не важен, пока он не чувствует жар по всему телу ещё до того, как до него дотрагиваются, только едва толкаются. Какого черта, он только недавно пах озоном, и это заставляет проступить холодный пот. — Стой, — просит, но, не замечая ответа, громче повторяет, — Остановись! Ему не нравится, ему неудобно и зуд проходит, оставляя только боль, тошноту и что-то в животе, что бесит своим существованием. Кажется, это матка. — Сейчас будет легче, — босс и не думает останавливаться, явно перечитал какой-то херни про то, что каждая омега та ещё потаскуха. И Юнги в этом верен, и он зол, зол из-за тупости, но не из-за боли. У него распирает сердце, и он брыкается, соскакивает, хоть недавно был уверен, что все пройдет гладко. В один из толчков он с размаху — насколько возможно широкому — бьет прямо в челюсть. Забывает о слабости в течку, видит лишь недовольное лицо и то, что никакой боли, как минимум сильной, он не доставил. Это огорчает, но не больше, чем сильная хватка на руке и боль внутри, боль, от которой тошнит. — Слезь с меня, — он отбивается, добивается своего, и только выдается возможность, валит его на диван, садится на бедра, пару раз скользит по его паху, ловит вдохновляющее ощущение внутри. Тошнит. Он уже не хочет, он хочет лицо разбить, что смотрит нагло. — Уебок. Бьет его обмякшими руками, пока его не скидывают с себя, натягивает одежду, за ним повторяет босс, и они не смотрят друг на друга. — Мне не нужна такая падаль, — он скалится, но не матерится, как говорится, не при детях, — Подашь на увольнение, отплачу за следующий месяц и чтоб я ни слова не услышал, понял? Краткий кивок, и босс выходит из комнаты первым, громко хлопает дверью, наверняка, курить. Что-то в Юнги болит, колит, ломит, но душа его ликует. В тот же день он едет в больницу, в тот же день узнает, что у него гон, и чуть позже идёт к урологу, что сразу же отправляет его к гинекологу — и он так неделю ходит по анализам, пока его не увозят в полицейской машине из-за нападения и попытки изнасилования связанной с мошенничеством. Ему везёт тогда, что у него есть на теле доказательства насилия, и несколько ходок в суд — его уговорила на это мама — поворачивают дело в другое русло. Ему повезло, что того мужика посадили, а сам он уехал в Сеул — из-за слухов, что он гамма, жить там было невозможно ни ему, ни его родным, что всячески поддерживали его, хоть и забили на его учебу, да радовались тому, что он гробит себя на подработках; зато тогда они жили в тепле. Сейчас он очень плохо вспоминает те дни, ибо прошло десять лет, за которые он успел стать успешным, знаменитым и даже несколько раз переехать, в том числе и в Европу. Везение. Босс его оказался не мстительным, и через год его заключения ни разу не показался перед ним или его семьёй.

***

Сейчас же, когда он думает, что эта ситуация могла бы произойти с Чонгуком, его тошнит также, как и тогда. Мандарины он слишком любит, но врет, не беспокоясь за то, что его могут раскрыть. — Так он ещё не знает, кто он? — спрашивает Юнги, выходя из своих раздумий, но когда оборачивается, никого не видит. Джин уже давно вышел, чтобы продолжить собираться в ванной комнате, а Шуга, как дурак, пять минут простоял у открытого окна. И не то, чтобы на улице было тепло — примерно двадцать градусов в начале октября были прохладными. Прикрывая окно, он осматривает разного рода аппаратуру — у него тоже такая была раньше — и выходит, заглядывает в ванную чтобы помыть, наконец, руки. Видит Джина с красным лицом — какая-то смесь была распределена на светлой коже. В голове всплыл образ Чимина, что делал тоже самое, и точно так же оккупировал тогда у него все полки ванной, что небыли заполнены. –Поговори с Минни, — говорит тихо Сокджин, когда делает шаг назад от раковины, давая проход своему, теперь уж точно, другу, — Мне пришлось оставить его, и твое присутствие его порадует. — Я ещё не заезжал к нему, — говорит сразу же, открывает кран и моет руки. — Если бы ты заехал к нему перед этим, то я бы узнал это в сотне сообщений, — хмыкает недовольно Джин, скрещивая руки на груди, — Сейчас он спит, раз не отвечает мне. Косо смотрит на телефон. — Чонгук – альфа, — смотрит в глаза Сокджина, когда вытирает руки, — Точно альфа. — Я уже понял, — кивает ему, подходит к зеркалу и смывает какую-то маску, между тем говоря, — Пару дней и я закончу отчеты, так что не бойся за своего Джун-и. — Ты не понял. Юнги облокачивается о стену, держится за ручку ванной, словно бы кто-то может в неё ворваться. Смотрит на уже чистое лицо Джина, на то, как тот вытирает красноватые уши. — Понял, — повторяет, но не воспринимает этого всерьёз, — Мне нужно ещё два дня писать отчеты для его медицинской книжки, поэтому я всё ещё здесь. — Хочешь сказать, мы с тобой поняли, а лучшие врачи Кореи — нет? — кажется, до Джина доходит то, о чем ему говорит Юнги, — Подумай об этом, конечно, не хочу подозревать Чонгука или тебя в какой-то манипуляции или рекламном ходе, но это слишком очевидно. Открывает дверь и уходит на кухню, оставляя Джина одного со своими мыслями. Сейчас, кажется, он понимает что-то, хоть его мозги и отвыкли от того, что такое «думать». Только понимает, что это правда подозрительно — съемки в гон, весь этот фарс с анализами, вопросы про армию, уколы, которые доводят Чона до полной потери нюха; и ему что-то подсказывает, что дело может быть не только в том, что он, точнее, они, звезды Кореи. — Так он не шутил, — отвечает сам себе, когда проводит кистью по губам, давая тем более естественный оттенок, — Селадон несчастный. Заканчивая свой уход — который заставлял всех думать, что он моложе своего собственного возраста — он быстро шагает на кухню, по привычке падает в объятья Чонгука, хоть того и смущает это из-за присутствия Юнги. По ним и не скажешь, у кого гон. — Доброе утро, — отвечает на объятия, — Хён? — Хочешь расскажу кое-что? — Что? — Юнги проводил течку с Чимином, — без зазрения совести говорит, подмигивает абсолютно не заинтересованному в этом Юнги, что привык к толерантности Америки, и не думал, что он в Корее, — Они парочка. — Мы не... — Шуга сразу же встречается с острым, осуждающим запахом цитрусов, что ничего хорошего не сулил, — Мы встречаемся. Просто мы не «парочка», и вы знакомы? Сразу же меняет свое мнение, и чувствует, как давление исчезает. Смотрит с прищуром на Джина, что правда никак на давление цитрусового запаха не реагировал, и отпивает холодный кофе. — Они коллеги, Чимин на год старше Чонгука, — отвечает беззаботно Джин, когда садится на барный стул и притягивает к себе тарелку с завтраком. — Это хорошо, — сразу же говорит, — Надо поздравить Чимина и спросить, почему я узнаю это от хёна. — Ну, он был слишком занят, — говорит Джин, поедая завтрак, но быстро вклинивается явно недовольный Юнги. — Ты никуда не опаздываешь? Джин смотрит на свои несуществующие часы и чуть позже находит в кармане телефон, смотрит на время, но от еды не отрывается. — У меня полчаса, чтобы доехать до компании, — сразу же пишет Боилю, что мгновенно отвечает, говоря, что он на заправке, — но машина ещё не приехала, потому не выгоняй меня, Юнги-я. Может, расскажешь о том, как провел время в Майами? И как там песня Чимина? — У него будет новая песня? — Сокджин. Юнги не доволен, но Джину даже больше, чем плевать. — Да, они вместе её напишут! — радостно хлопает в ладоши, — О любви с первого взгляда. — Правда? — Нет! — Правда, — Юнги пихает палочками кусок яичницы в рот Джина, — Когда он впервые его увидел, то.. Не сказать, что еда его останавливает. — Тебе пора, хён. Очередная порция яичницы становится проблемой.