Молочный

– Я дома! Громко говорит, когда проходит через большой зал, смотрит на закрытые двери и возвращается к кухне. Нос свербит от сладкого запаха, чихать хотелось сильно – и Чон не особо понимает, всегда ли так было. Может, дело было в том, что недавно он немного поцапался с Джэхёном и теперь чуял за чертов километр Сокджина, чью честь защищал? Постукивая пальцами по коробочке, он плотно сжимает губы. Ему не стоит отвлекаться и поддаваться эмоциям. Главное – помнил негласный закон, что, вероятно, должен был работать и на этой квартире – не заходить в закрытые двери без стука и ответа. Негласным оно было исключительно из-за Чона, Сокджин же не мелочился в разъяснениях о том, что, как и, особенно почему. Оставляя коробку с шоколадом прямо посреди обеденного стола, покрытого какой-то новой, до смеха яркой скатертью. Наверняка, это был чей-то подарок, так как Сокджин не особо любит желтый в повседневной жизни. – Я выпью твой сок? Громко спрашивает, но ответа не получает. Может, Джин-хёна и не было дома вообще, и зря он разговаривал с закрытыми дверьми. Но заглядывать правда не хотел, боялся, что запах ударит в нос; он ещё только привыкал к феромонам, а омежья квартира была ими переполнена. Теперь Чон понял, в чем была суть его с Чимином привилегии на посещение этого уютного местечка, и это даже обижало. – Чимин-и тоже так долго молчал, – возмущается самому себе, словно бы пытается найти причину не взбеситься, – Конечно, дело было не в том, что у Джинни просто нет друзей, наверняка он впускал меня из-за того, что у меня нюха нет. Усмехается самому себе, понимая, что если бы он проводил гон здесь, то точно бы свихнулся. Всё в этом доме было пропитано яблоками и даже молоком. По непонятным причинам это его беспокоило. Вынуждало нервно встряхивать головой, пока он, совсем забывшись, смотрел в холодильник. Пустой, удивительно пустой, даже без молока. Одни только яйца и баночки со специями. – Он сам чувствует что-то, – хмурится, но решает не пользоваться чужой посудой и готовить что-то против его воли, знает, что Джин в любом случае ничего есть не будет, – или доверяет чувствам? Закрывая холодильник, он сразу же подходит к огромному окну и смотрит, не понимая, как его открыть. Никогда раньше он не думал, что будет отставать от своего хёна даже в технологиях окон, но вид был правда потрясающий. Заправляя черные, едва-едва кудрявые от тяжелого дня волосы, смотрит в свое блеклое отражение и заглядывает в удивительно яркие глаза. – Чонгук-и? – сразу же оборачивается, когда слышит до одури приятный голос, – Что ты тут делаешь? – Хён? Смотрит на мужчину, что стоит к нему спиной, явно заинтересованный коробкой прямо посреди стола. От него пахнет, до боли в животе пахнет парным молоком, и так сильно, что мутит взор. Он не знает, попытка ли это вывести его на чувства, но запах молока совсем не похож на яблочный. – Это моя квартира, – шумно вздыхает, чувствует напряжение в воздухе, – Гук-и? Он и забыл совсем о Чонгуке. Забыл о том, что он, вроде как, альфа. За те дни он так привык к его запаху, что постоянно сменялся, так проникся этими цитрусами, что уже не воспринимал их. Он их давление уже лет пять успешно игнорирует, и сейчас, когда это не доминант, действует едва достойно его инстинктов самосохранения. – Я всё ещё сильнее тебя, – говорит громче, и в запахе не чувствуется страха перед совсем молодым парнем, – Тронешь – убью. Не оборачивается, смотрит только в сторону белой коробки, обтянутой в два раза широкой белой лентой, красивой такой, ей обычно цветы обвязывают. Из головы не выходит тот факт, что Чон сопит, стоя довольно далеко. Не будет же он так стоять и дальше, правда? – Я открою? – Открой, – немного смущает слышать это, да ещё и таким голосом, что у Джина, хоть тот только из ванной, слабеют руки. Как и обычно, первые дни течки ленивые, довольно болезненные, если никак не провоцировать. Чон не должен особо заинтересоваться, пока Джин не течёт, находясь в “перерыве”. Довольно удобная вещь, что, на самом деле, основной признак отсутствия достаточной плодородности. Бросая ленточку на стол, он открывает крышку коробки и смотрит с улыбкой на содержимое. Шоколад, красивый, в разных формах и оттенках. Сразу же вынимает аккуратную записку на бумаге в форме сердечка и читает послание от Субина. Этот маленький наглец всегда знал, чем порадовать Сокджина, правда, явно ошибся в выборе курьера. Точно, тот только с работы. – Ты был на съёмках? Он водит носом по воздуху, кажется, только сейчас замечая, что от Чона пахнет не только мандаринами. Замечает он это только потому, что тот медленно, не столько воровато, сколько хищно и тихо подходит. Укладывает без лишних раздумий руки ему на плечи и видит, как те едва дрожат. Чувствительный, примечает про себя, и руки сами просятся помять плечи. – Был. Тихо отвечает, смотря на светлый затылок мужчины, ближе встаёт, прижимая Джина к столу. У него бедра ударяются совсем мягко, точно так же, как и у Чона соприкасаются с ногами мужчины сзади. Жмется, неосознанно вдыхает больше молочного запаха и крепко схватывает плечи. Джин бьет локтем, молчит, боится невольно завизжать от боли на чувствительных плечах и сразу руки укладывает на них. Тот только маленький шаг назад делает, словно не замечает ничего. – Отпусти, – сжимает руками чужие ладони, и тот, аккуратно уложив их на плечи, делает ещё шаг назад, – пожалуйста. Запах молока и цитрусов не смешивается. Никак и никогда. – Подожди, – прости Чон в ответ, и Ким спокойно укладывает руки ладонями на стол. Уже хорошо, что тот осознанно пытается оторваться. Злить альф – это последнее, что стоит делать в таком положении. Только себя унять не получается – что-то в воздухе мешает ему спокойно развернуться лицом к лицу и предложить мирное соглашение. Мешает заговорить и как-то опровергнуть. Долго ждать это “чудо” не приходится. У Джина от этого голове мысли собираются и бьётся в истерике тихое "не успел" и слёзы бы полились, не будь сейчас это давление таким мягким и родным. Его нормы морали и просьбы подождать исчезли так же, как и у Чонгука появился запах. Его собственный доминант. – Нет, – просит Джин, закрывая глаза и сжимая руки в кулаки, – не сейчас, Чонгук, только не сейчас. Руки на плечах не двигаются, не давят, но от них Джин сейчас пьянеет. Всё было словно бы подстроено. Он чувствует аромат, что намного сильнее, чем шоколад в коробке прямо под носом. Чувствует его и рот сам раскрывается, прося воздух попадать в легкие быстрее, и хочется стянуть с себя халат, что неприятно грел. Он течёт от запаха, наполняющего легкие, и внутри пульсирует, просится, напрашивается. Хорошо чувствует густую смазку, что крупными каплями стекает, охлаждая разгоряченную кожу. Предложения в голове разбиваются на слова, и остатки разума вымаливают то, о чём он бы ещё и поныл на досуге. – Он не успел, – просит высшие силы из последних сил, пока сам не понимает, что делает. Он не может ослушаться своего тела, не может не сделать пару шагов назад, не может не упереться своей задницей к чужому паху. Не может не преклониться грудью ближе, к столу, не может не позволить чужим рукам, что спокойно лежали на плечах, ухватиться за халат и потянуть его назад. Руки Чонгука спокойно стягивают халат, оголяя плечи, едва давят на поясницу, когда Джин не хочет отлипать от чужих бедер для того, чтобы снять мягкую ткань. У него нет рассудка, что может позволить ему отказаться. Его остатки он вкладывает в пару несчастных слов. – Ты правда, – руками ищет ленту, набрасывает её непослушными руками на шею и надеется, что Чон будет благоразумней, – доминант. Сама судьба постаралась, и нет нужды упоминать здесь господина директора. Она постаралась, когда делала молочный запах Сокджина идеально подходящим для тропического, как с неба упавшего, запаха банана. Густого запаха, такого, что Чон в детстве помнил, когда пил банановое молоко чаще, чем каждый божий день и сейчас всего на пару раз реже. Сокджина она тоже делала специально. Заранее. Чонгук смотрел на Джина дико. Из последних сил ухватил белую ленту и послушно, видя просьбу в глазах, повязал на чужой шее в два оборота. Не задумался по поводу узла и ухватил концы рукой, второй уже жадно поглаживая широкую спину, поясницу и желтые волосы. Такого же цвета, что и банановое молоко. Чон Чонгук был альфой-доминантом, который очень хорошо подходит Сокджину. – Молочный, – Чон говорит тихо, когда наклоняется ближе, чтобы нахмурить нос от слабого запаха лаванды. Неприятный запах, мешающий им слиться идеально, он слизывал языком ровно по позвонкам, надвигаясь ниже. Когда он оказывается прямо у ягодиц, он смотрит завороженно на них, одной рукой проводит между половинок, срывая чужой вздох. Смазки уже было много, до одури много, и он сразу же пальцем проникает, рывком, пока тело не отталкивается само, сталкиваясь со столом. Сокджин в его руках хрипит, очень тихо мычит, явно довольный. Второй палец, третий, и он, не сталкиваясь с какой-либо трудностью помимо обильного количества смазки, что мешала, проводит мокрой рукой до бедрам. В его руках самое настоящее искусство, сделанное из молока и шелка, но никак не чёртов человек. Самая настоящая скульптура, что рвано дышит и мычит, словно боясь, что потеряет голос. – Подожди, – он встаёт, чтобы снять с себя ханбок и боксеры, и пристраивается удобно сзади. От него тянет молоком, которого с лихвой на юнца хватит. От него бананами несёт также. Словно бы они соревнуются в том, кто из них лучше. Кто из них правда доминант. И Чон не ответит, если спросят. Он только немного ниже, но они подходят идеально. Не уступают друг другу. – Давай, – его член стоит ровно, упирается куда то в ягодицу, размазывая капельки эякулята, – Сможешь? Вновь рукой ловит концы белой ленты на шее старшего и сжимает в кулак, пока свободно, только смотрит на красивое зрелище. Второй гладит по спине, пока Сокджин с ярко красными ушами водит бёдрами в стороны, надеясь поймать желанный член. Он хочет его. Хочет его член, хочет на него насадиться, и ничего больше в голове нет кроме краткого “хочу”. Когда член упирается прямо туда, он резко ведет бедрами назад, но тот из-за смазки соскальзывает. Трётся, ластится и шумно сопит, нетерпеливо ловит ртом воздух. – Попробуй ещё, – следит за неудачными попытками, за тем, как рвано двигаются бедра, пока Сокджин не начинает скулить, – Сокджинни? – Помоги. – Нет, – отвечает, довольно улыбаясь, и тянет ленты, сжатые в кулак, вверх, – помедленней. Джин чуть поддаётся вверх, вытягивая длинную светлую шею вперед, и руками цепляется за уже смятую скатерть. Послушно замедляется, и жуткое “быстрее” исчезает из головы. Видимо, так на него влияет Чонгук. Тот самый, что... нет. Он не помнит его другим, у них есть только “сейчас” и то, как сладко ноет нутро. Живот с клубком возбуждения затихает, когда крупная головка, всё-таки проникает внутрь, и желание безумного темпа чуть спадает от странного ощущения того, что он растягивается чуть ли не до предела. Ноги сокращаются, тянутся в каком-то странном желании вверх, на носочки встаёт. – Больно? Чонгук внимательно смотрит, чуть распуская ленты, следит за тем, как аккуратно Джин ловит ртом воздух, как облизывает губы, и только тянется назад, решая подготовить его как следует, чувствует сладкое давление. Джин не хочет так просто упускать свои труды – разве он просто так тут пять минут тёк, как ненормальный? Насаживаясь сильнее, он не чувствует узла, до которого даже не добрался, хоть уже и был почти полон; ведёт бёдрами аккуратно назад, и фантомное ощущение пустоты с момента пика его возбуждает. Сладко тянет именно внутри, чуть дальше, и он медленно двигается туда и обратно, вставая то на носочки, то чуть боком. Ему не хватает, и Чон, безумно довольный, тянет на себя за ленты Джина, срывая у того шумный вздох. Давление на шее выводит до покалывания где-то в груди и дрожи на ногах. Он послушно выпрямляется, кончиками пальцев придерживаясь о стол, и тяжело сглатывает, когда его ноги сводят вместе. – Больно, – поздно отвечает, так как Чон, уже изведенный медленным темпом, толкается в жаркое нутро рывками. Меняет пару раз наклон, но помимо мычания не ловит ничего такого; он ждал блядские стоны, хныканье и чёртов крик. Вбивается, чувствуя сладкое чувство голода, руки переносит на грудь. Ластит одной рукой соски, что побаливают от переизбытка чувств, а второй касается вставшего члена, что смазку размазывал по напряженному животу. Гладит, целует, просит и молит, кусая слабо затылок. – Не молчи, – ускоряется до совсем развратных шлепков, заглядывает через плечо, прикусывает краснеющие уши, – Джин-хён. Укладывает руки на талию и лбом укладывается о спину, шумно выдыхая. Ему приятно, безумно приятно и хорошо, пока Сокджин не замолкает окончательно, закусив губу. Сокджин всегда громкий, приятно шумный, и Чон не хочет верить, что в постели он не такой же. Что-то дикое просит Чона оттолкнуть от себя Сокджина, и тот, соскальзывая с члена, вскрикивает, руками упирается о стол. Сверху на него давят руки Чонгука, но не в желании сделать массаж. Он давит крупными ладонями сильно, заставляя дрожать руки, что поддаются сильному напору, и укладывает Джин лицом прямо в стол. Давит на лопатках, пока руки у омеги не цепляются за другой край стола, давит сильно на поясницу, пока Сокджин совсем не прилипает к столу. – Стой, – молит Чонгука, когда чувствует, в каком ритме тот трется о него, когда чувствует, что головка проникает внутрь, – хватит! Чон не успевает войти в желанное тело до самого узла, ибо тело крутится под его руками, трясется крупно. Он точно не фанат такой наглости. – Сокджинни? В оправдание Сокджин только самовольно соскальзывает с желанного члена, слышит недовольное сопение и резво, игнорируя твердые, властные руки, разворачивается, усаживается удобно на стол. Для собственного удовлетворения он сделает что угодно, всё ради того, чтобы жуткий зуд перестал доминировать над тянущим желанием узла где-то внутри. У него свои правила. Чонгук смотрит на это широко раскрыв глаза, чтобы ничего не упустить. Пока у него была горячая кровь и молодость, у Джина был опыт и самолюбие, что даже в течку не отпускало его. Он задирает ноги выше, пятки укладывая на стол, и рукой тянется ниже, следя за тем, как Чон внимательно смотрит. Краснеет под его взором, но задирает голову выше, открывая обтянутую белой лентой шею. От него пахнет не сладко, а по-домашнему. Молоком. – Я хочу здесь, – он укладывает ладонь с кривоватыми пальцами плотно к животу, отклоняется назад, плавно приземляется на один локоть, – Сюда. Гладит рукой низ живота, чувствует ментально именно то место, что у него просит альфу, и самодовольно играется с юным альфой, сокращая колечко мышц. Ему нет нужды просить долго, ибо взгляд альфы мажет по нему пошло, хотя куда больше, и он быстро прислоняется ближе. Сам большим пальцем направляет член, резко входит, срывая сладкий стон, и вбивается в тело смотря на то, как живот сокращается. Он правильно понял свою омегу? Стоны становились хриплыми, более частыми, и рука, теплая до безумия, пальцами тянется к животу Чонгука. Она едва ли давит, но тот послушно поддается, обращает внимание на то, как его щиплют пальцами за кожу на прессе и чуть тянут в сторону. Медленно, послушно подстраивается под просьбу, каждый раз на пробу движется, и безумно раздражающая минута экспериментов быстро заканчивается. Когда он толкается под углом, в бок, Сокджин громко стонет. Кажется, у него нос забит запахом банана, что он до этого так и не воспринял как неосознанную тягу. Чон на пробу толкается пару раз, попадая прямо туда, куда Джин хотел, и у омеги голову сносит. – Гук-и, – он умоляет его, но скулеж срывается на громкие, пошлые стоны. Выгибается в спине сильнее, навстречу и руками сжимает ткань. Его голос высокий до безобразия, и он стонет каждый раз, каждый толчок, закрыв глаза от невозможности. Ему приятно даже на груди, что как током бьёт, и в животе приятно сладко. Последней каплей становится только предоргазменные крики, что он не сдерживает, ногами надавливая на Чонгука пятками, прямо в поясницу. Джин быстро кончает, изливается крупными каплями, и ноги, бедра у него дрожат под хваткой Чона, что не давал им соединиться вместе. Они друг другу подходят идеально. До последней капли. – Теперь, – Чонгук смотрит холодными глазами на хёна, что тяжело вздыхая, замедляется, – мне тоже стоит. – Отнеси меня, – Джин чувствует то, как из него выходит так и не излившийся член, и это отнюдь не приятно. Резко поднимается, хватается за руки Чона, сощурив глаза от боли спине. Он не отпустит его, разве что под самое утро. Чон об этом, кстати, не знал. Но понял после того, как уложенный на кровать Джин обхватил его ногами вновь. – Думаешь, мне хватило? Чонгук не кончил только из-за того, что узел не успел полностью набухнуть, и Джин знает это. – Ты должен трахать меня до узла, – смотрит нагло в красивые большие глаза, облизывается, – или до двух. Целовал он тогда его долго, извивался под руками, что тянули его за белую ленту с силой, и мольбенно скулил, когда сам пытался растянуть себя для слишком большого узла. Проталкивал пальцы для того, чтобы тот, черт возьми, вошел в него, и кусал чужие губы и плечи до крови, когда тот всё-таки вошел. Молил парня не пытаться его достать и плакал навзрыд, когда Чонгук кончал в него, и узел нещадно набухал. Плакал и улыбался чему-то своему, целуя альфу благодарно в покусанные плечи и нос. – Сладких снов, милый Гук-и, – говорит тихо уже засопевшему прямо на нём парню, что пару минут назад старательно пытался не навредить хёну, подкладывая подушки под его бока, – Обещай любить меня как хёна после этого.

***

Утром Сокджин лежит в кровати один. Едва ли он был расстроен, ибо по солнечному свету из окна он понял, что было далеко за полдень. Как он умудрился столько проспать? – Доброе утро, Сокджинни, – говорит сам себе, когда потирает глаза и медленно подтягивает ноги к себе, чтобы проверить, все ли с ним в порядке, – Словно бы помолодел. Спина чуть тянула, но в комнате стоял успокаивающий аромат банана, что не давал ему сосредоточиться на себе. Медленно переворачиваясь на живот он, немного жмурясь от липкого чувства, поднимается на локтях и осматривает всё вокруг себя. Бардак. В отражении зеркала на него смотрит совсем свежий мужчина с красными полосами на шее от белой ленты, что куда-то пропала. Благо, его не пометили. Если бы не та белая лента, то он бы мог позабыть о спокойной жизни и своем фееричном плане. Только возраст прямо сейчас не давал ему – врёт – только полное отсутствие жидкости в организме не давало ему заплакать от шутки судьбы. Решая не спешить, он лениво потягивается, прибирает на кухне, где пол холодильника съел Чонгук, и убирает растаявший подарочный шоколад со стола. До самого вечера отдыхает на кровати, укутавшись в розовый махровый плед. В голове только лицо врача, что казался ему добрым, и красным высвечивается "предатель". Нежится в остатках запаха, игнорируя то, что Чон стучится ему в дверь – благо у Джина дверь на двух замках. Болтает с ним по телефону, смеётся, когда слышит его волнения и просит не приходить больше. Просит забыть его "животную" просьбу и больше никогда не заходить к нему со своим ключом. Но он приходит, сидит под дверью в свободное от работы время, оставляет еду, с ней же в первый день и ключ, а после Джин каждое утро смотрит на коробки с едой, что портятся позже в холодильнике. И так три дня подряд, пока он не встречается с Намдужном к позднему вечеру. Наконец-то освободившимся от работы, ровно тогда, когда должен быть самый разгар течки – третий день. Джин, если честно, на него уже и не надеялся. – Парень, – Намджун похож на работника в похоронном бюро, весь в черном, – мне нужно войти. – Он никого не впускает, – Чонгук потряхивает головой, встаёт с пола и в руки берёт картонную коробку с едой. Каждый день заказывает и сегодня, естественно, тоже. Намджун смотрит на это, усмехается и принюхивается к едва заметному запаху банана. Совсем свежий и юный. – Пустит, – отвечает спокойно и, едва улыбаясь альфе – едва держится от того, чтобы врезать молодому и нахальному парню, – Ты его не запугал тут? Смотрит на то, как широко раскрытые глаза хлопают ресницами и, решая не стучать в дверь, набирает номер на телефоне. Джин отвечает так же быстро, как и слышится шум дверного замка по ту сторону двери. – Шаг назад, – он выставляет руку перед грудью Чона, пальцами тычет в жёсткую ткань джинсовки. Тот смотрит на руку, потом на улыбку с ямочками и послушно кивает, только протягивает коробку с едой. Сил на парня злиться нет никаких да, кажется, и незачем. – Скажу по секрету, – Намджун рукой держит дверь едва приоткрытой, хоть они оба и так прекрасно чувствуют запах молока, – в течку лапшой не питаются. Смотрит на растерянного парня и заходит, проигнорировав протянутую еду.