Молочный

– Октябрь такой холодный, – Чонгук чихает, следит за тем, как совсем маленькие руки Чимина поправляют его прямой, покрытый красными стразами лацкан, – Хён, ты… – Тепло мне, – хлопает по плечу парня, заправляет свои светлые, кудрявые волосы и усмехается заинтересованному взгляду Чонгука, – Быстрее закончим, быстрее закончим! Бьёт его по плечу, получает в ответ, и они в очередной раз заливаются смехом. Визажистка, что вокруг них носится с кисточками, уже и сама промерзла; и кто вообще придумал делать в октябрьскую ночь фотосессии на улице? И почему, собственно, Чимин больше всех смеётся, если стоит в одной только рубашке? – Айгу! – шумит мужчина, что руками цепляется за маленькую по размеру, но всё ещё теплую куртку от стаффа, – Вы оба! Я не буду вам на этом шоу готовить, если заболею! Парни смотрят на красного, раздражённого чем-то Джина и понимают, что правда могут умереть от голода, если Джин перестанет им готовить. Они еле как выживали на рамёне, не желая ходить за продуктами. На острове Чеджу ночью теплее, чем в Сеуле, но это никак не оправдывает идею продюсера, что в качестве оправдания перед Сокджином взял “экономия времени”. Тогда мужчина чуть на месте его не убил, говоря, что если условия не станут хоть на порядок лучше, то он откажется от работы с ним и занесёт в чёрный список компании. Чимин тогда сидел на стуле в чужой куртке и вместо классического “зазвездился” говорил “возмужал”, и всю ночь спал, что куда лучше, чем играть всю ночь, в качестве благодарности перед Джином, что выбил им благоприятные условия. Условия, в которых их не заставляли на камеру ходить в продуктовые и разрешили заказывать на дом. На острове Чеджу они втроём провели неделю, в течение которой Чимин получил сто и две розы, одна из которых была сорвана со старой и сухой клумбы у какого-то дома Чонгуком, а оставшиеся были с открыткой на английском, что он через час принёс в комнату Джина с нескрываемым интересом. Незамысловатые пожелания хорошей ночи и фантазий Джин переводил с соответствующими красками – за английский спасибо Намджуну, а за гениальное умение приукрашивать работу в шоу бизнесе – и Чимин тогда выходит с красными щеками. Чонгук потом только жаловался, что не знает их секретов и спал на диване из-за того, что от эмоций испугал Чимина. Также Чонгук за это время успел хорошо так подтянуть свои манеры – по мало кому известным, даже Чонгуку, причинам, Джин решил приучать его к “уважению”. Если вы думаете, что они перестали драться, то вы ошибаетесь. Просто теперь Чон перестал бить в ответ и сдавливать в объятьях хёна, практикуя выдержку. К их удивлению, через неделю он просто относился к Сокдижну так же, как и к Чимину – предельно аккуратно. Джин был очень рад тому, что их отношения не сильно изменились, а любое упоминание он пресекал кратким “отстань” и атакой яблоками. Естественно, Чонгук долго об этом думал и всегда потряхивал головой на слова о том, что для Джина это нормально. Как нутром каждый раз чувствовал, что что-то тот не договаривает, но Джин упирался не хуже барана. Он так и продолжал его воспитывать, даже тогда, когда Намджун стоял за его спиной и обнимал фирменную игрушку RJ смотря на перепалку. – Ты должен смотреть по сторонам! – Но я смотрел! – Чонгук широко распахивает свои холодные, кедровые глаза, старательно сдерживает свою цедру, – Разве я виноват что она такая… Джин бьёт его ребром ладони в руку, в шею и уже замахивается второй, но Намджун аккуратно тянет его за плечи назад, обнимает со спины, сцепляя руки на животе. Ему сказали, что такое происходит довольно часто, но такой боевой нрав... – Ты совсем оборзел! Укладывает свои ладони на сцепленные руки, но всё так же хмуро смотрит на Чона. Он зол на его задницу в чёрном костюме до того, что невольно щипает руки Намджуна, что на такое лишь хмурится. Из-за метки, что далеко за воротником, на него это не так уж и сильно давит. Особенно, если сравнить с Чимином, что сейчас готовился на улице – он давление не переносил ни под каким предлогом. К слову, он с матом выбегал, обещая после этого прибить обоих. – Но я извинился! – Да? – Джин сжимает в руках ладони мужчины, что положил свой подбородок ему на плечо, – И когда же? – Через пару минут. Чонгук гордо смотрит вперёд, мимо хёна и только из уважения к Намджуну – он проникся его песнями до глубины души, как и безупречному телу и огромными бёдрами – старается сдерживать феромоны. – Пару минут после того, как я подбежал к тебе и отругал за наглое поведение и смех над бедной девушкой! Яблоками тянет так, что все, проходящие мимо гримерки, виновато кланялись перед открытой дверью и смотрели на стафф, что были бетами, но едва ли могли бросить свои обязанности из-за напряженной атмосферы. – Я виноват, – Чонгук сжимает руки в кулаки, смотрит в сторону коридора, – Впредь буду смотреть под ноги. Чонгук поспешно выбегает из комнаты, захлопывает за собой дверь, и Джин, что рвался за ним, встречает препятствие в виде чужих рук. Они мягко давят на живот, что Джун уже давно откармливал специально для себя. – Под ноги!? Его возмущало такое наплевательское отношение младшего к девушкам, что, к слову, почти все на порядок ниже. Естественно, Чонгук, не привыкший смотреть дальше и ниже собственного носа, до которого только по удаче Чимин дотягивал, не обратил внимания на то, что толкнул девушку за сценой. Он просто застыл, посмотрел в сторону и забыл. Раньше Джин и предположить не мог, что этот парень вырос в настолько глупого, забывчевого мужчину. – Успокойся, – Намджун следит за тем, как Джин, чуть пихаясь, разворачивается в объятьях лицом к лицу, как тычется носом в шею и шумно ноет, и уши у него краснеют, – Он обязательно поймет это позже. – Обязательно, – поддержка в виде Намджуна ему уже стала важнее воздуха, – Если бы этот дурак не был таким сильным, то я бы уже прибил его. Хмуро смотрит куда-то на зеркало и вспоминает то, как совсем недавно проиграл ему в армрестлинге. Что-то подсказывало ему, что после этого Чонгук вообще перестанет к кому-либо прислушиваться. Но он ошибается, когда в холодном ноябре видит перед собой альфу, что мало того что на коленях, так ещё и лбом к асфальту припал. Получив нагоняй от Шихёка, он просил Джина подменить его – испортил все свои отношения с тем фотографом, когда сбежал и не предупредил. Теперь ему было запрещено находиться в филиале во время присутствия этого фотографа, а он уже согласился на три часа присутствия на собрании. В декабре Джин получает море подарков, в числе которых три недели вместе с Намджуном, что ради него влился в Корейский медиа-круг. Не ясно, какими силами он вообще смог вернуться и получить приглашения на все существующие в расписании Сокджина премии, но дарит ему набор для ванной и до ироничного смешные купоны в знаменитое кафе с восхитительным мороженым. Получает духи от Чона и массажное кресло от Чимина, что резко начали набирать популярность после их шоу на острове Чеджу. Почти две недели спит в отеле, пользуясь Намджуном как подушкой – они оба были безумно востребованы на всех предновогодних премиях Кореи и даже подстраивались под график друг друга; тогда же какая-то газета написала о том, что они приехали на одной машине из-за того, что они остановились в одном отеле. Уже тогда их начали подозревать из-за парных и ранее незамеченных часов. Менеджер был зол, как никогда, и Джин был завален вещами, что ему подготавливали на каждый день, речами на тех мероприятиях, где он был ведущим и кучей работы. Тогда даже Намджун был выжат и искренне жалел Сокджина, что не врал, говоря, что у него до нового года дел по горло. Джин тогда ещё пару ночей слёзно извинялся перед Намдужном за что-то непонятное и благодарил за простое существование. Писал в порыве эмоций песню, что давно уже пытался закончить, даже успел записаться, выбивая себе время в студии компании всеми правдами и неправдами. В те же дни Джин попал в больницу из-за плохого самочувствия, и тогда же в слезах просил менеджера отказаться от январской фотосессии, аргументируя это тем, что у него в тех числах течка. Давил на жалость и долго спорил со своим соседом, что вокруг него носился, как личная прислуга. Он переживал те дни так же, как и любые другие перемены – покрасил волосы в фиолетовый и питался жареной едой да мороженым, пока Намджун передразнивал его фотографиями из тренажерного зала. Они вместе с Намджуном смотрели концепт фотосессии, который был в январе. Открытый живот, ключицы, шорты – и всё в настолько неприятном и ребяческом для его возраста свете. Он клялся менеджеру, что не в форме и не врал, так как активно набирал вес в последнее время; Джин даже звонил Шихёку и спрашивал, не глумится ли тот над ним из-за его недавнего тридцатилетия. Ему после этого ещё и Чонгук перезванивает, встревоженный тем, что их “парная” январская фотосессия была прервана, и получает от Джина море эмоций, в числе которых были и совсем незапланированные рыдания. План Джин косился невозможно, но он оставался позитивным и писал песню в честь "новой жизни", о которой Намджуну не рассказывал, только обнимал и целовал в открытый лоб, надеясь, что тот всё забудет. Рождество проходило на сцене, и Джин, игнорируя комментарии о его скором уходе на службу, лишь глубоко кивает гостям и поёт своим безупречным голосом, смотря на Шихёка. Тот всё ещё не сдавался и подстраивал все не в пользу Джина, сводя их с Чоном даже на радио, сразу же через день после рождества. Как бы сильно он не любил своего младшего, но он прекрасно видел, что тому это лишь костью поперек горла встанет. Особенно сейчас, когда он видел заголовки, в которых Чонгуку выделяли внимания больше, чем Джину. Новое поколение уже затмевало его, но он не врал менеджеру, когда говорил, что рад такой смене приоритетов. – Ты полетишь со мной? Намджун сидит на кровати в костюме, смотрит на кучу подарков, что стояли на столе, и мельком глядит на Джина, что спокойно переодевался. У того работа на ближайшее время закончена, он опасается из-за скорой течки появляться на людях чаще, хоть Намджун и уверяет его, что нет ни намека на молочный феромон. Они вместе уже третий месяц, и не сказать, что кто-то из них обделяет другого вниманием. Это было видно и по отметинам на теле Джина, и по всё такой же свежей метке на самом основании шеи, что закрыта телесным пластырем. У Джуни же из отметок были только редкие остатки чужой помады и пару старых укусов на руках. Он хорошо помнит, что получил их за то, что сбил любимую вазу Джина, в которую он постоянно ставил подаренные цветы. – В Майами? Глядит в свое отражение перед тем, как натянуть чёрную кофту, и пальцем поправляет макияж, что уже ни на что не годится. Но он уже всё собрал и может только хуже сделать. – Да, – он сжимает губы, опускает взор и словно смелости набирается, когда проводит рукой по своим серебряным волосам, – Мы уже давно вместе, и твой отпуск на два года. Ты же не собираешься сидеть в Корее? – Поеду к себе, – отвечает уверенно, поправляет большую тёмную дубленку с овчиной, что ему до безумия нравилась, – но в Майами – не хочу. – Тогда, в любое место, где вечно светит тёплое солнце? Следит за тем, как Джин хватает кепку и бросает взгляд на спортивную сумку с его вещами. – Джун-и, – он смеётся, а после целует его в нос, – куда я дену все свои пальто? – Оставишь, – говорит уверенно, и от него пахнет теплом. Поцелуй становится тягучим, и их запахи скоро превращаются в летний ветер, которого им обоим не хватало в холодные зимние вечера. Они далеко не заходят, и Джин неожиданно кусает его за губу. – У тебя ещё работа на носу, – смотрит на его нос внимательно, рукой тычет в родинку под губой, – У меня телефон сел, так что не жди, что я тебе отвечу. Буду отсыпаться. Укладывает в карман телефон, всё в том же белом чехле, и, не прощаясь, уходит, точно зная, что Баёк его уже ждет. На выходе из отеля, как он и ожидал, его встречают камеры и только пара охранников, что удачно проводят его до машины. Он едет в ней, бросает телефон в бардачок, игнорируя Баека, что ему что-то втирал про время, и теребит пальцами края дубленки. Он видит большой пакет у себя под ногами, берёт оттуда другую кепку, видит пару баллончиков, лак для волос, бутылку для снятия макияжа – вот это ему точно сейчас понадобится. – Ты в порядке? Щёлкает пальцами перед носом Джина, и он, широко распахнув глаза, глядит на наглого водителя. Хотя теперь он ему просто друг. – В абсо–лютом, – улыбается, – Так куда мне надо? Баёк не реагирует на его шутливое поведение и только сдерживает добрую улыбку. – На заднее сиденье, – он шумно выдыхает, когда видит звонки от кого-то, но выключает звук, – Там новый телефон и подарок от… – Эти паршивцы! – перебивает, когда тянется руками, игнорируя ремень, и вытаскивает картонный пакет, – Как знал, этот парень улыбался так подозрительно не из-за Тэхен-и, тот не настолько хитрый малый. Он скоро распаковывает новый телефон, что он давно уже приметил с больших рекламных вывесок, смотрит на безупречно красивое стеклянное, вроде, покрытие, серого цвета. Тот оказывается включенным, а в маленьком письме симкарты уже давно распечатанные, и точно вставлены в телефон. – Это камера? – Как вы и просили, – говорит Баёк, не говорит, что это его личный подарок, и мельком смотрит на то, как тот раскрывает подготовленную маленькую камеру. Джин просил её для того, чтобы записывать свои будни. – Спасибо, – он смотрит на неё с улыбкой и сразу же укладывает в маленькую сумку–рюкзак, – Мне переодеться? – Позже, – и они едут дальше. Не проходит и часа, в течение которого Джин танцует под музыку из нового телефона, что он сразу нашел в новом телефоне, да и вообще разбирается с ним. Только прерывается, когда Баёк услужливо просит его что-то сделать – и как он будет без своего менеджера? Он выходит из машины, получает в руки все необходимое, преклоняется Баёку за успешное выполнение работы и радостно поздравляет с прошедшим новым годом. Уже внутри огромного здания он включает маленькую камеру, смотрит по сторонам, где от силы человек тридцать, смотрит на часы и пытается сделать так, чтобы никто их не увидел, как и большое табло с рейсами. Уходит подальше от толпы, хоть и видит, что в основном скопление людей в зале прибытия. – Привет, – машет, стягивает на подбородок чёрную маску, – Вы удивлены? Это “Eat Jin”! Смеётся и свободной рукой берётся за ручку большого, обклеенного чемодана, идёт в сторону стойки для регистраций, улыбаясь в камеру ярко-ярко. На нем уже нет той дубленки, только несоразмерная черная куртка с совсем другими штанами. Смотрит в окно и оборачивается, чтобы проверить, не заметно ли время суток, в которых он прямо сейчас находится. – Моя отправка на два года начинается и я бы хотел перед этим обсудить кое-что, – он усаживается на большой скамейке, проверяет наличие паспорта. В это же время в машине ехал Намджун, что прямо в руках держал розовые часы, по глупости оставленные Джином в отеле. – Я не буду находиться в армии, – взгляд мужчины опускается, ровно так же, как и взор Намджуна, когда ему никто не отвечает по звонку в квартиру. Он так хотел сделать ему сюрприз, решая отказаться от дополнительной работы вечером. Он даже купил по дороге бутылочку алкоголя и сока, ибо старший совсем перестал пить из-за слабого здоровья. – На самом деле, я беру отпуск, – пока Джин говорит это, Намджун слышит от охранника шокирующие вещи, – Возможно, уже навсегда. Навсегда, вот что понял Намджун, когда ему сказали, что с квартиры съехали на прошлой неделе и она уже продана риелторами совсем другим людям. Прямо вместе с мебелью. – По уважительной причине! – Джин же кажется очень радостным, хоть и смотрит обеспокоенно на часы, до его регистрации не больше получаса, – Мне пора заводить счастливую семью, в которой я не буду звездой, хоть и останусь всемирным красавчиком навсегда и смогу спокойно отдыхать. Намджун звонит на номер Джина, и охранник глядит на него отстранённо. Точно так же, как и Баёк, стоял и курил у машины, смотря через огромные окна в удивительно пустой аэропорт. Словно бы именно там нет такого понятия, как время. – Надеюсь, вы поймете меня, – он улыбается, – и через пару лет меня возьмут хотя бы уборщиком! Мои деньги к тому времени уж точно закончатся. Его глаза краснеют, когда он думает о том, что так и не попрощался ни с кем, даже с Чимином, что, как обычно, не имел ни малейшего понятия о том, что тот задумал уехать. Хотя он и говорил, что вместо армии устроит себе отпуск. Не уточнял, что уже тогда возился с визой, на которую надеялся, как и на галочку в паспорте ради постоянного места жительства в Америке. Но ведь не в Майами! Никогда не говорил, что во время отпуска с ним невозможно будет связаться. Он так привык к ребятам, к совсем ребятчивому Чонгуку и к Намджуну, что скрашивал каждый его, полный забот, вечер. Он терпел его выходки и порывы уволиться раньше времени – даже переживал с ним время в больнице, когда ему капали витамины и глюкозу. Такой он дурак. – Спасибо, – он закрывает глаза, когда улыбается и преклоняется перед камерой, попутно выключая. Роняет слёзы на белый кафель и, натянув маску, сразу же идет к стойке проверки, а после и регистрации. Перелёт на несколько долгих часов, во время которых он то бледнеет, то шумно пытается понять фильм на английском. Не ест, по вполне известным для себя причинам и с натянутой улыбкой смотрит на своего соседа по полёту. Только пару раз включает камеру, чтобы заснять кое-какие фишки, и снимает своё уставшее лицо на выходе. Из самолета он выходит резво, сразу же идёт в сторону столовой для персон, прилетевших бизнес классом, и усаживается шумно на большое чёрное кресло. В этом городе уже вечер, и он обессиленно смотрит на приближающегося официанта, откладывает камеру. – Ваш багаж стоит в прихожей, не желаете, – Джин отрицательно кивает, – кофе? – Медельин и бутылку воды, пожалуйста. Улыбается, смотрит на то, насколько хорошо его понял официант – Джин тщательно подтягивал английский – и ждет, вслушиваясь в то, как медленно проходит боль в голове. Перелёт был таким, словно бы он сам летел, и ноги побаливали. Рассказывает об этом со смехом, хоть и не хочет уточнять, что ему уже тридцать лет. Когда ему приносят кофе и воду, он снимает с себя кепку, и волосы его – красиво уложенные – были абсолютно чёрными. Спасибо за это Баёку и тому, что он встал ради этой покраски на обочине и помогал закрасить яркие светлые пятна, что Джин оставлял. Принесенный кофе мужчина принимает с улыбкой, но только он чувствует запах арабики, он в мгновенье превращается в Чимина. Карие, ореховые с карамелью глаза, смыкаются, и он спешно встаёт, кивает обеспокоенному официанту и уходит в уборную. Его тошнит, и запах этот долго остается с ним, пока он горбится над, благо, кристально чистым туалетом. Прилёт отмечен безупречно, а камера, записывающая его с определенного ракурса, остается включенной. – Всё в порядке, – он прячет лицо за ладонями, сразу же подходит к раковине, игнорируя человека, что предлагал ему пачку салфеток, – Простите за беспокойство. И на него смотрит какой-то мужчина лет сорока с улыбкой, хоть Джин и сказал по привычке на корейском. Здесь, в уборной, едва пахнет освежителем воздуха, поэтому запах яблок пропускает молочный, что никак не утихал. Оставаясь один в уборной, смывает слёзы и сопли, смотрит на красное лицо и видит в отражении рядом с собой всех своих друзей. Он уже так сильно скучает. – Мы такие важные, – он улыбается, когда укладывает руки на живот, минуя большую черную куртку, – Смотри, как за нас беспокоятся. Тебе не стыдно? Дует щеки, и смеется, смотря на свое странное выражение лица. Нет, он не сходил с ума, только пытался разделить одиночество. Одиночество, что убивает его сейчас, без Намдужна двадцать четыре на семь и без сообщений от Чимина. Только сейчас он может спокойно, не боясь каждого шороха, поговорить со своим малышом. Он так рисковал им, когда работал до полуобморочного состояния. – Давай больше не будем кушать одновременно, – руками гладит едва округлый, совсем немного выпирающий живот, – Лобстер с шоколадом был фееричен, но это плохая идея. Отмечает галочкой в голове одно из множества интересных сочетаний и смотрит на оставленные салфетки. Как много он упустил, оставляя первые три месяца своей беременности без таких разговоров? Стоя тогда, в уборной чужого аэропорта, он не знал, что через полгода будет петь ребенку свою так и не выпущенную в свет песню "Осенью, перед почтой я жду тебя". Не знал, что через два года будет целовать своего сына сидя на скамейке в вечно зеленом парке. Не знал, что будет вытирать точно такими же влажными салфетками пухлые губы, покрытые остатками детского пюре, и пальцем проводить по знакомой родинке под губой. Тогда мимо проходящий человек улыбается, помогает поднять упавшую упаковку игрушку в виде паучка и говорит на ломанном английском. – Хороший мальчик.