Lessons Learned

       Разбудили Тсунагу лучи утреннего солнца, и, сонно моргнув, мужчина медленно потянулся. На мгновение он задумался, отчего у него так болит сердце, и затем вчерашние события обрушились на него, как тяжелые бетонные стены разрушающегося здания. Борьба со Все за Одного. Больничная палата. Кацуки. Быстрый взгляд на часы - циферблат показал без пятнадцати десять, и это, хотя и было вполне ожидаемо, учитывая, что он заснул около трех часов ночи накануне, все еще слишком сильно выходило за рамки его привычного распорядка. Прислушавшись, он отметил какое-то движение в другом конце квартиры. Значит, Кацуки все еще здесь.       Ладно. Хорошо. Это было хорошо.       Вытащив телефон из кармана брюк, он взглянул на экран блокировки, который был просто завален оповещениями. Большую часть составляли добрые пожелания, плюс напоминания и мелких бумажных делах и отчеты из агенства, вещи, которые он мог отложить на данный момент. Однако прежде чем он успел закрыть телефон, его внимание привлекли два сообщения. Первый - от Сотриголовы, второй - от детектива Наомасы.              Сотриголова: я поговорил с Недзу и Наомасой, а также с социальным работником, и, учитывая обстоятельства, было решено, что лучше всего будет настаивать на полном лишении родительских прав. Я пошел дальше и начал собирать любые доказательства, которые можно было найти за это время – поговорил с учителями, вытащил его медицинские записи, в которых есть несколько подозрительных заметок, но все это довольно косвенные данные.              Сотриголова: Кацуки оказался гораздо более скрытным, чем я думал.              Сотриголова: дай мне знать, как пройдет ваш разговор, так как его показания будут самым существенным доказательством, которое мы сможем использовать, но я знаю, что будет трудно убедить его сотрудничать. наряду с документами, подтверждающими его травму, еще одним хорошим шагом будет твое собственное заявление, зафиксированное под причудой истины.              Коротко ответив, он переключился на сообщения от детектива Наомасы. Оказалось, что полицейский прислал ему ряд документов, касающихся защиты и конфиденциальности в случаях выявления жестокого обращения с детьми, несколько руководств о полномочиях героев в случаях насилия в семье и информации об усыновлении. У него не было времени читать каждый документ, но он быстро пробежался по большинству, чтобы иметь общее представление об этапах этих процессов. С конкретными полномочиями героя он был, по крайней мере, знаком, хотя прошло уже довольно много времени с тех пор, как он был вовлечен в подобное дело, и никогда на таком личном уровне. Информация о защите детей также была довольно стандартной. Поскольку он был героем высокого ранга, он имел право взять на себя ответственность за ребенка и мог технически стать его защитником в течение неопределенного периода времени, пока будут основания считать, что угроза все еще существует. Для освобождения Кацуки из-под его опеки, если он откажется вернуть его домой, потребуется постановление суда или решение Комитета героев. Это было действительно хорошей новостью.              Информация об усыновлении... было довольно странно ее читать. Это почти заставило его чувствовать себя виноватым. Лицемерно даже подумать в таком ключе о ребенке, который определенно не испытывал теплых чувств к нему. Которого он, фактически, не смог защитить. Несмотря на свои слова накануне вечером, он не думал ни о чем другом, кроме как о том, чтобы вытащить Кацуки из этой ситуации.       И все же Тсунагу не волновался.       ЮЭЙ имела возможность взять под опеку своих студентов в случае жестокого обращения, отказа от родительских прав или смерти родителей. Это случалось достаточно часто, поэтому почти любая аккредитованная школа про-героев имела право претендовать на опеку над своим студентом. Теперь, когда закончилось строительство общежитий, школе будет еще проще принять Кацуки законно. Но этот вариант имел серьезный минус. Даже при самом лучшем раскладе в этой ситуации ученик остается без поддержки и защиты, если у него появляются проблемы со школой или преподавателями. Уже имели место несколько тревожных случаев, когда учителя пользовались своей властью, и это негативно сказывалось на детях. Не то чтобы Тсунагу думал, что кто-то из учителей ЮЭЙ опустится так низко, но наличие самой возможности беспокоило его.              Отбросив эти мысли, Тсунагу снова посмотрел на часы. Прошло уже пятнадцать минут с того момента, как он начал просматривать то, что ему прислали, поэтому, быстро отправив "благодарю", герой принялся готовиться к предстоящему дню.              Ему потребовалось всего десять минут, чтобы принять душ и переодеться. Прошлой ночью он заснул в своем геройском костюме и на мгновение задумался над тем, чтобы просто надеть другую его версию, но в конце концов выбор пал на домашние джинсы и рубашку с длинным рукавом. Оставлять свое лицо таким открытым было немного странно для него, но мужчина надеялся, что эта перемена поможет Кацуки больше ему доверять.              Одевшись, Тсунагу глубоко вздохнул и заставил себя расслабиться. Он позволил спокойствию проникнуть в каждую клеточку его тела и вышел из спальни.              Первое, что он заметил, была открытая дверь в гостевую комнату. Быстро заглянув внутрь, он увидел, что Кацуки застелил постель, забрал записку и рюкзак - теперь помещение выглядело так, будто никто в нем и не ночевал. Второе, что Тсунагу заметил, был приятный запах, распространяющийся по квартире. Ха. Кто бы мог подумать, что Кацуки умеет готовить. Двигаясь по коридору, он старался делать шаги немного тяжелее обычного, не топая, но двигаясь достаточно громко, чтобы ребенок услышал его приближение. Сюрпризы сейчас казались плохой идеей.              Когда он вошел в центральную часть квартиры, Кацуки даже не взглянул на него. Одежда отличалась от вчерашней, а волосы подростка были слегка влажные - должно быть, он принял душ совсем недавно. Что ж, значит, бодрствовал он не слишком долго. В раковине стояло несколько баночек, а на столе - четыре миски, две из которых, судя по всему, уже были наполнены рисом и мясом. Сам Кацуки демонстративно не сводил глаз с кастрюли на плите, в которой осторожно что-то помешивал ложкой. Оглядевшись, мужчина увидел, что почти все осталось нетронутым, за исключением рюкзака Кацуки, лежащего рядом с диваном, и его собственной куртки, аккуратно сложенной на журнальном столике.              Хотя тот факт, что Кацуки умел быть аккуратным, не должен был удивлять Тсунагу, это было странно видеть. Чувствуя легкую скованность Тсунагу прошел на кухню, достал чайник, и, поскольку Кацуки, казалось, был очень сосредоточен на своей кастрюльке, он просто аккуратно обошел ребенка, чтобы набрать воды, поставив затем чайник на плиту. Покончив с этим, он принялся доставать из буфета чайные чашки, и тут перед ним встала дилемма. До сих пор ни один из них не произнес ни слова. Молчание между ними было не совсем уютным, но Кацуки выглядел достаточно напряженным, и Тсунагу беспокоился, что сделает еще хуже, если заговорит. Хотя он все еще не был уверен, какой чай предпочитает Кацуки.              После минутного раздумья он взял свою утреннюю травяную смесь, обычный зеленый чай, обычный черный чай и одну из более специфических смесей, которая хранилась у него на всякий случай и, вроде, была пряной. В какой-то момент, он был уверен, Кацуки упоминал, что любит острые вещи, верно? Сначала он высыпал свою собственную смесь в небольшое ситечко, а затем второе протянул Кацуки. В это время его руки двигались максимально ровно, и пусть Кацуки все равно слегка вздрогнул, когда заметил фильтр, это определенно был прогресс с прошлой ночи. Все еще молча, ребенок взяла ситечко и пряный чай, который Тсунагу подтолкнул к нему, отмерил столовую ложку или около того и просеял ее содержимое в свою чашку.              Спокойное поведение Кацуки беспокоило Тсунагу. Это было слишком похоже на то, как ребенок вел себя вчера, подходя к собственному дома. Будто он знал, что ничем хорошим это для него не закончится. Однако, несмотря на свое беспокойство, Тсунагу не нарушил тишину – все-таки сейчас было важнее позволить ребенку задать темп их общения, по крайней мере на время завтрака, и, что отдельно радовало, от мальчика не исходила ни агрессия, ни откровенный страх. На щеке Кацуки начал проступать багровый синяк, весьма заметный на фоне бледной кожи, хотя подросток старался стоять, развернувшись другим боком и наклонив голову так, чтобы скрыть это от Тсунагу.              Они оба молчали, пока завтракали. К тому времени, когда чай был готов, Тсунагу вымыл посуду, стоящую в раковине, вытер ее насухо полотенцем и убрал обратно в шкаф, так что еще через минуту или две перемещений по кухне они оба сидели по разные стороны маленького обеденного стола с чашками в руках.              Тсунагу не ждал, что еда будет плохой, ведь Кацуки всегда старался делать хорошо то, за что брался, но он определенно не ожидал, что она будет такой вкусной. Рыба и овощи были хорошо приправлены, рис отлично прожарен, а мисо-суп Кацуки был намного вкуснее того, который Тсунагу обычно готовил себе по утрам. На мгновение он задумался, где ребенок научился готовить, и его мысли моментально вернулись к тому, что его родители были слишком заняты, чтобы забрать мальчика из больницы после похищения. О. Ну, это не может послужить ответом на вопрос «где», но определенно объяснило «почему». Внезапно он почувствовал легкий приступ тошноты.              Ладно. Им нужно было поговорить.              — Твои учителя знают о том, что произошло прошлой ночью.              Что ж, было ожидаемо, что ребенок занервничает. Широко раскрытые малиновые глаза мгновенно остановились на мужчине, в то время как руки Кацуки притянул ближе к себе. Тсунагу дал ему время обдумать эту информацию, прежде чем продолжить.              — Я проинформировал их о том, что произошло, так как мне нужен был совет, как действовать дальше, и они должны были знать, почему я не отвез тебя домой. На данный момент ты находишься под нашей защитой. Все они были очень взволнованы и согласились с моим решением забрать тебя из дома.              Теперь Кацуки откровенно напрягся, но после секундной паузы это состояние начало переходить в гнев. Теперь, когда герой понимал, на что надо смотреть, было так легко увидеть быстрый переход от страха к защитной реакции в виде агрессии. Поэтому Тсунагу продолжал говорить, отчаянно надеясь, что Кацуки услышит его слова и прислушается к ним.              — Кацуки, я знаю, что ты не любишь, когда тебе помогают. Увидев мельком то, что происходило в том доме, я не виню тебя. Но, пожалуйста, это их работа, это наша работа, это моя работа - защищать людей. И Кацуки, ты тоже человек. Ты заслуживаешь такой же защиты, как и любой другой. Если бы кто-то из твоих одноклассников оказался в такой же ситуации, ты бы хотел, чтобы мы ему помогли?              — Но это совсем другое! — это был первый раз, когда Кацуки заговорил этим утром, и его тон был возмущенным.              Тсунагу на мгновение задержал на нем взгляд, прежде чем решил попытаться развить эту мысль.              — Почему?              — Они... они не ... они не я, так что все по-другому.              Лицо Кацуки исказилось, когда он заговорил, пытаясь подобраться слова, избегая явно вбитых ему в голову фраз, которые он не хотел озвучивать.              — А почему для тебя все по-другому? — тон мужчины был мягким, но он видел, что его слова сильно ударили ребенка. Кацуки боролся еще мгновение.              — Потому что они не ... это другое дело, потому что ... — разочарование проступило на его лице, когда Кацуки изо всех сил пытался найти правильные слова, злясь все сильнее от того, что ничего не получалось. Потребовалось несколько мгновений бормотания, но объяснение, которого Тсунагу боялся и ожидал, наконец было озвучено. — Они не такие плохие, как я!              Кацуки, казалось, тут же пожалел о своих словах.              Ребенок сжался в комок, кусая собственную губу, а его взгляд был опущен вниз.              Тсунагу хотелось плакать от того, как убежденно он говорил.              — Кацуки, ты можешь посмотреть на меня?              Это заняло несколько секунд, но в конце концов Кацуки снова посмотрел на него - плещущееся в глазах отчаяние он прятал за маской гнева. Тсунагу придется говорить с большой осторожностью.              — Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, не отрицая сразу то, что я говорю. Ладно?              Последовала пауза, но в конце концов он кивнул.              — Кацуки, ты не плохой. Порой ты ведешь себя грубо и вульгарно, порой зло и жестоко, но ты не плохой. Если бы ты был действительно плохим человеком, Айзава исключил бы тебя в первую же неделю. Он не берется учить безнадежных детей.              Он сделал паузу.              — Я бы тоже не стал тратить время, предлагая тебе стажировку, да мало кто из героев стал бы это делать. Я выбрал тебя, потому что у тебя есть задатки хорошего героя, и я хотел помочь этому проявиться. Только вчера ты в который раз доказал, что я был прав, хотя это и поставило под угрозу твою жизнь. Даже если у тебя есть проблемы с поведением, это не оправдывает ее отвратительное, жестокое обращение с тобой. Ты этого не заслуживаешь.              Его слова, казалось, заставили Кацуки метаться между отчаянным желанием поверить ему и внутренней убежденности, что ему лгут. В конце концов, ребенок, по-видимому, не смог принять решение и полностью изменил аргументы.              — Я ... она ... в большинстве случаев все не так уж плохо. Правда. Большую часть времени она не такая уж стерва, и я могу дать отпор. Я имею в виду, я бы никогда не ударил ее, но я могу увернуться, или закричать, или просто, блядь, уйти. Я... просто... вчера очень устал из-за всего этого дерьма. К тому же она явно нервничала из-за похищения. Все нормально. Теперь, когда я выспался, я могу с этим справиться.              Тсунагу не знал, что сказать. Внезапно пропасть, образовавшаяся вчера на пути из больницы к дому Кацуки, вернулась, пусть на этот раз он и понимал, что это вызвало. Только он не знал, как исправить это. Пропасть была настолько широкой и глубокой, что казалось, будто края никогда не сойдутся.              Как объяснить ребенку, что дом не должен быть зоной боевых действий? Как вы объясните, учитывая все обстоятельства, что дом должен быть местом безопасности и комфорта?              Затем ему в голову пришла идея. Не слишком отчетливо, но он припоминал, как Сущий Мик сказал, что Кацуки вырос с Мидорией, печально известным проблемным ребенком Айзавы. Он мало что знал об этом мальчике, но слышал, что Всемогущий с любовью отзывался о нем и его матери. Возможно, у героя только что появился шанс достучаться до Кацуки.              — В детстве, ты был близко знаком с мальчиком по имени Мидория, верно?              Кацуки замер, явно сбитый с толку сменой темы. Его глаза сузились, но он все же кивнул.              — Я имею в виду, что я знал Деку, да, он следовал за мной целую вечность. И продолжает это делать. Ублюдок даже приперся за мной в это чертово убежище.              Стараясь не обращать внимание на нецензурную брань, Тсунагу двинулся дальше.              — Я полагаю, ты бывал у него дома, когда был младше? И ты был знаком с его матерью?              Раздражение исчезло из темно-красных глаз, сменившись замешательством. И снова Кацуки кивнул.              — Да, я имею в виду, когда мы были маленькими, я все время бывал там. И конечно, я знаю тетю Инко. Я до сих пор иногда вижу ее, она дружит с моей мамой.              Это было даже больше, чем Тсунагу мог надеяться. Ему также было интересно, что он называл маму Изуку тетушкой без тени гнева или насмешки, так что мужчина сделал себе мысленную пометку обязательно расспросить женщину. Тем не менее, прямо сейчас он должен был сосредоточиться на разговоре с ребенком.              — Когда ты был у нее дома, что ты чувствовал? Что она делала, когда ты злился?              Кацуки нахмурился, услышав эти вопросы. На мгновение Тсунагу показалось, что он откажется отвечать, но, похоже, мальчик был достаточно увлечен разговором, чтобы даже пытаться перечить.              — Не знаю, типа, как будто я дома? Я имею в виду, что обычно все было хорошо, так как они с Деку оба гребаные плаксы, поэтому она не пыталась сделать мне ничего плохого . Даже когда я злился и кричал или бил Деку, потому что он был тупым, тетя Инко была такой слабачкой, что просто разговаривала со мной, пока я не извинялся. Я перестал кричать большую часть времени, когда был там, в основном потому, что один из них обычно начинал плакать, и мне это надоедало. Неудивительно, что Деку вырос таким слабаком.              Даже при том, что его слова были резкими, нежность, лежащую в их основе, было несложно услышать. Обычный разговор о воспоминаниях, казалось, немного успокоил Кацуки, его глаза стали менее сосредоточенными, а поза более расслабленной.              — Значит, ты считаешь, что чувствовал себя там в безопасности? Например, даже если бы ты что-то испортил, ты не думал, что тебе сделают больно?              Кацуки фыркнул, и недоверие окрасило его тон.              — Конечно, а что она бы мне сделала? Блядь, заговорила бы меня до смерти? В половине случаев она даже не замечала, что я делаю что-то не так. Черт возьми, она обычно начинала суетиться вокруг меня, когда я проебывался или ронял стакан, или что-то еще, и мне приходилось говорить ей, что все в порядке и что я не плакса, как Деку. Но они всегда были такими странными. Да. Это было именно то, за что Тсунагу теперь может ухватиться.              — Кацуки, именно так ты должен был чувствовать себя дома. То, что ты испытывал у Мидории, не было слабостью или трусостью, это было воспитание, и это то, что должны были делать твои собственные родители.              Тсунагу поднял руку, чтобы прервать возражения Кацуки, и теперь, когда мальчик действительно слушал его, пошел в наступление.              — Дети должны чувствовать себя в безопасности в своих домах, дом должен быть местом, где ты можешь спрятаться от остального мира, где люди на твоей стороне, и где тебя любят. Это не должно быть зоной боевых действий. Ты не должен чувствовать необходимость бороться, чтобы не пострадать в собственном доме. Дом должен быть местом, где ты чувствуешь себя в безопасности, чтобы плакать, делать ошибки и учиться, потому что это то, что дети должны делать.              Еще одна пауза, для того, чтобы Кацуки мог осмыслить услышанное. По крайней мере, Тсунагу надеялся, что ребенок хотя бы попытается.              — Я думаю, ты знаешь, что то, через что ты прошел, в действительности не нормально. Ты вырос с этим, и ты никогда не знал ничего другого. Поэтому ты так держишься за гнев. Ведь, хотя это больно, но по крайней мере, ты понимаешь боль. Ты убежден, что заслуживаешь это, и никто не потрудился сказать тебе, что это совсем не так. Поэтому ты остаешься в уютном и привычном пузыре ненависти.              Он попал точно в цель.              Кацуки напрягся, его глаза превратились в щелочки, зубы скрипнули. И все же Тсунагу продолжал настаивать. Ему нужно было сломать эти стены сейчас, пока у него есть возможность, потому что, если он этого не сделает, они будут снова воздвигнуты и уже в несколько раз прочнее, чем раньше.              — Но Кацуки, и мне нужно, чтобы ты выслушал меня…              Он помолчал, давая Кацуки секунду, чтобы сосредоточиться. Пылающий взгляд впился в него, и Тсунагу потребовалось все его самообладание, чтобы сохранить маску спокойствия и уверенности на лице. Он не мог отступить, потому что имел в виду каждое слово, что говорил, и ему было необходимо, чтобы Кацуки это понял.              — Ты этого не заслуживаешь. Ты заслуживаешь доброго отношения, даже когда совершаешь ошибки. Ты заслуживаешь, чтобы тебе помогали, когда ты падаешь, и ты имеешь право на эмоции помимо гнева. Я знаю, что доброта тебе не знакома. Я знаю, что тебя учили, что принимать помощь или нуждаться в ней - это слабость, и я знаю, как это страшно переосмыслить то, что было вбито тебе в голову годами. Но я также знаю, что ты очень храбрый. Поэтому мне нужно, чтобы ты был храбрым сейчас и был готов выйти из своего пузыря, чтобы позволить другим людям помочь тебе. Ты можешь сделать это для меня?              В уголках глаз Кацуки появились слезы, и казалось, что он вот-вот задрожит, пытаясь их сдержать. Но все же он выдержал взгляд Тсунагу и прислушался - эмоции и выражения менялись на его лице, пока он проходил через внутреннюю битву, о масштабах которой Тсунагу мог только догадываться. Тянулись долгие секунды, и Тсунагу начал беспокоиться, что сказал что-то не то, но ребенок вдруг посмотрел на него осмысленно.              Глаза Кацуки теперь были полностью мокрыми от слез, но сквозь них просвечивала решимость. Его рот открылся, потом закрылся, слова не шли с языка, поэтому через мгновение он сдался и просто кивнул.              Этого было достаточно.              Тсунагу осторожно встал со своего места и обошел стол вокруг, стараясь следить за своими движениями и держать руки в поле зрения ребенка. Очень медленно он протянул руку Кацуки. Боже, он выглядел намного меньше, чем помнил Тсунагу. На мгновение его рука замерла. Во взгляде Кацуки был страх, теперь уже открытый, а не тщательно спрятанный за отвращением и гневом. Но мальчик крепко зажмурился, собрал все свое мужество и протянул руку, чтобы принять это, принять помощь с той же пылающей решимостью.              Было легко подтащить мальчика к дивану и дать ему снова отпустить себя, Тсунагу лишь осторожно обнял его, погладил по спине. Эти слезы не были похожи на отчаянные рыдания прошлой ночи. Они были тише. Более сдержанными. Слезы облегчения вместо слез боли.              На этот раз ребенку потребовалось больше времени, чтобы успокоиться, но в конце концов дыхание Кацуки выровнялось, пусть хватка на талии Тсунагу так и не ослабла. Через пару минут он снова заговорил.              — Что я должен сделать?              Тон был таким неуверенным, сам голос дрожащим, и это все совсем не походило на привычную речь Кацуки. Но та самая решимость, то самое пламя, которые отказывались гаснуть в душе маленького героя проступили еще четче.       Тсунагу не знал, откуда у этого ребенка столько мужества и силы. На одно ужасное мгновение герой задумался, что бы они сделали, если бы это каким-то образом обернулось против них. Мир был бы обречен, если бы этот ребенок перешёл на темную сторону. Что бы это ни было в прошлом Кацуки, что упрямо удерживало его на правильном пути - только это спасло их. На мгновение он крепче сжал Кацуки, прижимая мальчика чуть ближе, чтобы напомнить себе, что он действительно здесь. Лишь только после этого он обрел собственный голос.              — Давайте начнем с самого начала. Как давно это происходит?