(your love is) suicidal

Чимин говорит, что они слишком разные. Настолько, что Тэхён — это вдова Клико на донышке высокого винного бокала, а Чонгук — жестяная банка энергетика со вкусом гуавы, выпитая почти залпом. Тэхён думает об этом подозрительно часто в последнее время, пытаясь понять, отчего же так тянет. Вино ведь с энергетиком не смешивают. Последний вообще ни с чем благородным лучше не пить, если не хочешь слечь с сердечным приступом. Тэхён, однако, вроде как и не против. Чимин, на правах философа в их скромной компании, и ещё не успев глотнуть ничего алкогольного, утверждает, что если их с Чонгуком смешать, то получится либо что-то невероятно прекрасное, либо смертельное, что не оставит ни одного из них целым и невредимым. Тэхён не может не согласиться молчаливо, больше играясь в перекатывание оливки по дну бокала, чем на самом деле выпивая мартини. Они уже около часа сидят во втором по популярности баре Сеула, который Чимин по особым причинам любит куда больше того, где работает Чонгук. Тэхён рад, что Пак согласился составить ему компанию, пока Лиса была на свидании с Роз. Эта отлаженная за год схема работает бесперебойно, как часы: они ходят по своим делам, прикрываясь свиданиями, тем самым позволяя друг другу проводить время как и с кем им захочется, имея железное оправдание поздним приходам и долгому отсутствию. — Почему ты всё ещё нас не познакомил? — жалуется Чимин, разворачиваясь всем корпусом к Тэхёну и подпирая щёку ладонью, положив локоть на барную стойку. — С кем? — хмурится Тэхён, не до конца выбравшись из собственных мыслей. — С твоим Чонгуком. — Он не мой, — бормочет Ким и прикладывается всё-таки к мартини. Чимин усмехается, но глаз не отводит, явно ожидая ответа. — Ну да-а-а, — тянет он. — Ты даже ради меня не пропускал ни одного фортепианного концерта, а за прошедшие пару месяцев не появился ни на одном. Я видел твоё любимое место, и оно пустовало. Очевидно, проводить вечера в компании некого Чон Чонгука гораздо приятнее, да? — Я был с Лисой, — пытается отмахнуться Тэхён. — Нет, не был. Не обманывай меня! — дуется Чимин. — Думаю, что я имею право познакомиться с человеком, который по твоей милости меня ограбил, м? — Чимин, он не… — Тэхён зыркает на друга, озабоченно сдвинув брови. — Тебе даже не были нужны те побрякушки. А те, что тебе дороги, я вернул. — Ты так мило защищаешь его, — улыбается Пак, прикладываясь к коктейлю. — Однако он совершил преступление, Тэхён. Ты же не собираешься романтизировать этот факт? — Чимин, мы совершаем куда более серьёзные преступления, чем кража пары украшений. Мы крадём в куда более крупных масштабах, так что я всё прекрасно понимаю. Он не преступник. — Тэ, — осторожно начинает Пак, и в его взгляде проскальзывает какая-то непривычная тоска и горечь. — Я люблю концепцию «противоположности притягиваются», правда, в книжках это всегда рисуют так красиво, но не возлагай на неё слишком большие надежды в реальности. Сегодня вы мило беседуете, а завтра он… — Чимин упирается пустым взглядом в пол. — Он обвиняет тебя во всех грехах, тыкает тебя носом в твоё привелегированное положение, якобы тебе куда легче, чем ему, у тебя всё есть. Ты злишься, пытаешь донести, что у тебя есть всё, кроме того, что действительно нужно. Он плюет в тебя резким: «Ты просто зажрался». И… всё? Тэхён знал, что у Чимина есть прошлое, в которое он никого и никогда не посвящал, но впервые он понял, почему тот держал всё в секрете. Лицо Чимина, в момент посеревшее, что заметно даже в отблесках разноцветных прожекторов, не выражает ничего, кроме приглушённой, давно отодвинутой в дальний уголок воспоминаний, тоски. — Рано или поздно ты осознаешь это. Вы разные, Тэхён. А плюс, умноженный на минус, всегда будет давать минус. — Иногда мне кажется, что мы не такие уж разные, понимаешь? — улыбается Тэхён, передвигая по гладкой поверхнотси стойки стакан от одной руки к другой. — Да, у нас совершенно разные стили, он слушает иную музыку и иначе смотрит на многие вещи. Но я чувствую, что… как будто… он понимает меня, Чимин. Без слов. И с ним так легко дышится, мне не нужно прилагать никаких усилий. Так свободно. — Мышьяк тоже пахнет сладким миндалём, — Пак хмуро сверлит его взглядом, вытягивает руку и запускает в небрежно зачесанные назад волосы, отчего вся хилая укладка тут же рушится, а пряди спадают на лоб. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, Тэ. — Расскажешь? — мягко и как можно более непринужденно спрашивает он, заглядывая в глаза Чимина. Они и так уже слишком надолго отложили этот разговор. Тот явно мнётся, пожёвывает пухлую нижнюю губу и бегает глазами по всему помещению за спиной Тэхёна как-то отстранённо. На мгновение Тэхёну кажется, что ещё секунда, и он либо сорвётся с места, либо выпалит всё, как на духу. Однако этого не происходит. Тэхён в курсе, что неприятные события имеют привычку наступать неожиданно, когда даже на задворках сознания не проскальзывает мысль об их приближении, и, к сожалению, оставаться надолго, превращаясь в разрушительную лавину. Они словно копятся, выжидают, пока ты потеряешь бдительность, забудешь о том, в какой ситуации находишься, чтобы потом всем скопом навалиться и утопить тебя, не позволив даже сделать перед погружением вдоха. Вот и Тэхён не успевает. Чимин вдруг хмурится и привстаёт, удивлённо вглядываясь куда-то за спину Тэхёна, который затылком вдруг чует чужой ненавистный взгляд. Когда рука, усыпанная по привычке кольцами, падает на его плечо, обжигая кожу через тонкую ткань рубашки, Тэхён прикрывает глаза и подавляет желание съёжиться в комочек и просто исчезнуть, сжавшись под действием собственной гравитации, как умирающая звезда. — Тэхён-и, я хотел поговорить. Голос Монобана заставляет вздрогнуть, уничтожая последнюю надежду на то, что Киму всё просто померещилось. От него разит алкоголем и табаком, а в движениях пусть не утеряна, но все же нарушена координация. Его рука сильнее сжимает плечо, поворачивая его лицом к мужчине, и спиной к стойке. Тэхён не открывает глаз, не шевелится, даже не дышит будто бы, молясь богам, в которых не верит, чтобы его не трогали сегодня. Только не при Чимине. — Тэ, малыш, давай поговорим. — Вы кто? — слышит он на периферии голос Пака, дребезжащий от возмущения и удивления. — Уберите руки, пожалуйста. — Я погорячился, — продолжает сокрушаться Монобан, массируя ключицу Тэхёна, видневшуюся из-за раскрытого от резкого движения ворота. — Я поступил ужасно, оступился, и я прошу простить меня. Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — Мужчина, отойдите. Я позову охрану! — злится Чимин, судя по звукам, поднимается со своего стула, и в следующую же секунду Тэхён перестаёт чувствовать на себе чужое прикосновение. Только вот его мозг так некстати подкидывает ему не успевшие стереться ощущения этих самых ладоней на своих боках, бёдрах, лодыжках, заднице и члене, отчего холодок пробегает по позвоночнику, и спина покрывается гусиной кожей. Ещё секунда, и Тэхёна вырвет. От его голоса, от его запаха, от его прикосновений, от его слащавого Тэхён-и, а главное от самого себя, что сидит в баре, как обычно, болтает с Чимином и позволяет себе даже просто думать, говорить о Чонгуке, пока его собственная задница временами болезненно щиплет от резких движений, а засосы под ключицами только начинают сходить. Монобан, на самом деле, всего-то на пару лет старше отца Тэхёна, одевается у своего личного портного, всегда ухожен и объективно выглядит на свои года хорошо. Черты его лица, в молодости не лишённые особенной тайской привлекательности, которую с гордостью приняли его дочь и сын, сохранились, лишь слегка исказившись возрастной пеленой, и в общем образ его постороннему покажется скорее приятным, располагающим к себе, однако Тэхён от одного взгляда на него мечтает испариться. — Тэхён! Я прошу… Руки снова возвращаются, ложась на бёдра, и Тэхёна обдаёт терпким травяным ароматом его парфюма вперемешку с резким — алкоголя, что ударяет в нос и не позволяет забыть обо всём. Неужели ему некому присунуть? Настолько некому, что он приехал сюда, наверняка, отложив все свои дела и выяснив адрес у Лисы. Ким открывает глаза, встречаясь с разбитым, мутным взглядом невыразительных карих глаз с веером морщинок у краёв и чуть выше, на лбу. Он косится на Чимина, который, кажется, складывает в своей голове два и два, и сглатывает, но сохраняет нечитаемое, бесстрастное выражение на лице. Во взгляде сквозит лишь презрение. — Мне правда жаль. — О, вам жаль? — собственный голос звучит так незнакомо, хрипло и совершенно безапеляционно. — Да, да, — склоняет он голову, продолжая наступать и сжимать бёдра Тэхёна, теряя терпение. — Мы могли бы всё уладить, только не нужно лишних разговоров. Ты же не хочешь, чтобы твой отец потерял партнёра, помнишь? Мы это, вроде как, выяснили ещё тогда. Я лишь хочу убедиться, что ты не начнёшь рассказывать то, что услышал. Ты же хороший мальчик? — Ох, вы же утверждали, что никто даже слушать меня не будет. Что случилось с этой версией? — Ты… — рычит внезапно мужчина, впиваясь пальцами в бёдра до боли. Чимин так плотно сжимает челюсти, что этот звонкий клац долетает до ушей Тэхёна быстрее, чем бит очередной спокойной lofi-композиции из лаунжзоны. Он цедит уже куда менее вежливо о том, что сейчас позовёт охрану и полицию заодно, отчего Монобан лишь сильнее сжимает бёдра Тэхёна и заглядывает в глаза в такой внезапной яростью. — Не подходите больше ко мне никогда, — на выдохе шепчет Тэхён, чувствуя как слёзы, которым он запретил идти, комом стоят в горле и душат, душат, душат. Он вцепляется в запястья мужчины и пытается отодрать его руки, но все силы ушли на то, чтобы сдерживать рвущиеся наружу всхлипы отчаяния, усталости, отвращения, злобы, ненависти. Тэхён соскальзывает с высокого барного стула в спешке и слишком неуклюже, потому быстро теряет равновесие, инстинктивно цепляясь за подоспевшего Чимина, однако всё же ударяется локтем о край столешницы. Боль пронзает всё тело, и словно по щелчку первая слеза скатывается по щеке, обжигая бледную кожу, лишённую крови, которая вся сконцентрировалась в районе сердца. — Тэхён, не глупи. Всё же было прекрасно, — напирает Монобан. — Нет, я не… — Тэхён сжимает ушибленный локоть, и отступает назад, но тут же натыкается спиной на стойку, оказывая буквально запертым от Чимина широкой спиной Монобана. — Тэхён… — Если вы ещё раз подойдёте ко мне, я пойду не к отцу, а в полицию. — Какая полиция, ну? — он ухмыляется и вскидывает руки, сжимая плечи Тэхёна и чуть встряхивая. — Ну ладно, хрен с тобой, я заплачу, только помалкивай. Ни слова про тот разговор отцу. — Эй! Тэхён Чонгука не видит, скорее чувствует. Его резкий, обычно насмешливый голос, сейчас угрожающе прокатывается по помещению, привлекая внимания всех присутствующих, включая Монобана, который тут же неловко разворачивается, позволяя Тэхёну протиснуться к Чимину. Пак обнимает его и тащит в сторону выхода, пресекая все попытки последнего вырваться, однако Тэхён всё же цепляется за стену и оборачивается, тут же впиваясь взглядом в широкую спину Чонгука. Теперь уже он нависает над Монобаном, который что-то бормочет, распахнув глаза и хмурясь. Рядом с Чонгуком маячит фигура чуть поменьше, и по разметавшимся мятным волосам Тэхён понимает, что это Юнги. Старший недовольно придерживает Чонгука за локоть, периодически озираясь на них с Чимином, и Тэхён буквально чувствует, как напряжение густеет в душном помещении и электризуется, грозясь перерасти во вспышку. Монобан что-то говорит, толкает Чонгука в плечо, а Юнги именно в этот момент ошарашенно залипает, смотря куда-то рядом с Тэхёном, и совершенно теряет бдительность. Из-за такой неудачной совокупности факторов кулак Чонгука слишком быстро встречается с челюстью Монобана, и духоту пронзает вскрик официантки. Тэхён рвано выдыхает и отпихивает Чимина, который на ухо кричит, что им нужно уходить. Смачное ругательство Юнги запускает какофонию из криков, охов, контрастной мелодичной музыки и топота ног приближающихся охранников. Он с силой, непонятно откуда взявшейся, оттаскивает Чонгука от мужчины, придерживающего разбитый нос, и толкает в спину, срываясь на бег. — Сука, Гук, шевелись! — кричит он. — И вы двое! Живее! Чимин хватает Тэхёна с коротким кивком, и они вчетвером сбегают по лестнице на обширный и забитый под завязку танцпол. Здесь музыка звучит громче, а спёртый влажный воздух, пропитанный едкими ароматами кальяна, мгновенно сдавливает лёгкие. Тэхён фокусируется на спине Чимина, который уверенно и быстро движется между танцующих тел, не оглядываясь, чтобы не привлекать внимания. Тэхён затылком чувствует, как парочка охранников куда менее успешно пробирается сквозь толпу, которая как будто лишь сильнее сгущается за ними. Тэхён фокусируется на спине Чимина, и свободной рукой стирает подсыхающие слёзы, злясь на себя за слабость. Его пару раз толкают парни, девушки, с хохотом извиняются и возвращаются к танцу, вероятно, забывая о таком инциденте в ту же секунду. Спустя минуту они вываливаются из клуба и снова бегут, пока Тэхён не начинает запинаться, всё сильнее цепляясь за руку Чимина. Его лёгкие горят с непривычки, во рту пересыхает, и из него рвётся хриплый сухой кашель, на который тут же оборачиваются все трое. Тогда он впервые за вечер сталкивается взглядом с Чонгуком. Его щёки румяные от кипящего в крови адреналина и бега, бровь рассечена, но явно не Монобаном, а на скуле зреет синяк с небольшим порезом в середине. Брови сдвинуты к переносице, словно он чем-то обеспокоен, волосы спадают на лоб слипшимися от пота прядками, и грудь часто вздымается. В затуманенном сознании Тэхёна проскальзывает так некстати мысль о том, какой же Чонгук красивый в своём бунтарстве. — Чего встали, до машины ещё немного, — бурчит Юнги, но сам переходит на быстрый шаг, ныряя в проулок. Они следуют за ним. Тэхён такого Чонгука ещё не видел. Они сидят на широком заднем сидении старенькой импрезы, соприкасаясь коленями и плечами, что совсем не обязательно, но отчего-то необходимо. От него разит жаром, слепой яростью и неприкрытым раздражением, которое он демонстрирует, толкаясь языком в щёку. Тэхён несмело косится на его руки, где костяшки даже в темноте горят красным от чужой крови и лопнувших капилляров, и давит странное желание прикоснуться. Терпкий аромат чего-то кисло мускатного вытесняет привычный тонкий шлейф туалетной воды, и отчего-то Тэхёну кажется, что именно так пахнет злость. — Блять, — рычит он спустя пару секунд некомфортной, скорее давящей тишины, и откидывает голову на спинку сидения, шумно сглатывая. — Гук, даже не начинай, — предостерегающе цедит Юнги, расслабленно управляя машиной с одной рукой на руле. — Этот уёбок… — Захлопнись! — Юнги бросает на него убийственный взгляд через плечо, от которого даже у Тэхёна мурашки по спине пробегают. — Давно в участке не был? Соскучился, м? Хочешь, может, прокатиться в места не столь отдалённые? Тэхён снова косится на притихшего Чонгука, а затем на Чимина, что непривычно молчалив на пассажирском сидении. — Я не… — Что ты не? Достаточно было просто сказать ему пару ласковых, он и так в штаны наложил от одного взгляда на твою рожу, — Юнги сильнее сжимает руль и кивает на Чимина. — Ты не откупишься, как они. И Джун тебя в этот раз не вытащит. Один прокол сейчас — это всё равно что подпись под собственным приговором. А потом что, м? Улететь на пятнашку? А мне тут одному разбираться со всем? Два срача за один вечер, Чонгук, это уже слишком… На долгие пять минут в салоне воцаряется тишина, нарушаемая лишь размеренным гулом мотора и редкими сигналами едущих рядом машин. Только затем Чонгук выдавливает тихое: «Прости», а Юнги сокрушённо качает головой. — Приехали, — оглашает он хрипло от долгого молчания, и Тэхён хмурится, оглядывая знакомый район. Высокое здание по правую сторону знакомо поблёскивает стеклянным фасадом, и у Кима не остаётся сомнений, что они в Каннаме. Около квартиры Чимина. Тэхён, встрепенувшись, буравит вопрошающим взглядом сгорбленную спину Пака, который за всю поездку буквально не проронил ни единого слова, и краем глаза замечает такого же напряжённого Юнги. Тот изучает приборную панель перед собой, оглаживая руль аккуратными ладонями. — Ты ещё помнишь адрес? — подаёт голос Пак, и все трое слабо вздрагивают от того, с какой тоской и болью были сказаны эти четыре слова. Чимин никогда не умел скрывать свои эмоции. Они всегда всплывали во взгляде тёмных глаз, в интонациях мелодичного голоса или простой мимике на фарфоровой гладкой коже. — У меня же память не как у рыбы, — бурчит Юнги явно грубее, чем того хотел. Тэхён поворачивается к Чонгуку, но тот лишь хмурится, словно старается связать что-то в своей голове. — Спасибо, что подвёз и… помог, — выпаливает он на одном дыхании и поворачивается к Тэхёну: — Тэ, позвони мне потом, хорошо? Тот только кивнуть успевает, прежде чем рука друга мягко сжимает его коленку, успокаивающе поглаживая. Чимин бросает долгий многозначительный взгляд на Чонгука и обращается к нему слегка раздражённо: — Дай мне свой телефон, — он закатывает глаза на вопрошающе вздёрнутую, разбитую бровь Чона и требовательно выставляет раскрытую ладонь. — Я должен быть уверен, что никто из вас не обидит Тэхёна. Ну же, я жду. Чонгук со вздохом передает Паку старенький пятый айфон, который тот рассматривает с объяснимым недоверием, и Тэхён подаётся чуть вперёд, разглядывая заднюю поверхность, усеянную разнообразными наклейками. Там были и непонятные надписи на английском, и черпа с языками пламени из глазниц, и разного рода смайлики, и даже сердечко — одно, в самом дальнем углу, да и то чёрное. Тэхён ощущает, как губы сами растягиваются в усталой, мягкой улыбке, когда он замечает совсем ещё свежий стикер с кроличьей мордой. — Мило, — бормочет он, не замечая на себе трёх пристальных взглядов.

***

Квартира у Чонгука по меркам Тэхёна просто крошечная. Небольшой коридор, где в углу под вешалкой горкой свалена обувь преимущественно чёрных оттенков, выходит прямо в единственную, как позже оказалось, комнату с двумя прикрытыми дверьми в ванную и на кухню. У окна, достаточно широкого, с просторным подоконником, усыпанным разношёрстным хламом, прямо на полу лежит внушительных размеров матрас, едва ли прикрытый смятым постельным бельём со странными рисунками. Приглядевшись, уже чуть позже, Тэхён с удивлением узнаёт в них фигуры мстителей. В квартире Чонгука иначе, но Тэхён не чувствует неприязни или отторжения. Здесь просто не так, как у него дома, или у Чимина, или у Лисы. Вместо пяти комнат здесь одна, зато наполненная редкими книгами, парочкой коллекционных комиксов и с проигрывателем винила прямо над недавно купленным иксбоксом. Вместо тяжёлых хрустальных люстр — светодиодная лента, что пущена по периметру под самым потолком и сияет неоновым фиолетовым, красным или синим. Вместо тишины, разбавляемой лишь тиканьем антикварных часов в холле, приглушенный инди-рок, до которого ради Тэхёновых нежных чувств прекрасного снизошёл владелец квартиры. Сам Чонгук уже полчаса копошится на кухне, из которой с каждой минутой по нарастающей долетают всё больше ругательств. Тэхён не может не улыбнуться, отрываясь от разглядывания застывшего на экране телевизора кадра с гоночной машиной на старте. Джойстик аккуратно лежит на краю матраса, и Тэхён смотрит на него с любопытством и опаской, периодически косясь в сторону прикрытой двери, словно боится быть пойманным. На экране маняще пульсирует «resume game», и Тэхён со вздохом сдаётся. В его мире бытует простое, негласное правило: всё продаётся и всё покупается, нужно только назначить правильную цену и выбрать удачный «сезон». Поэтому Тэхён с невесёлой усмешкой качает головой, думая, как же глупо сокрушаться сейчас из-за того, что и его молчание захотели купить, в мире, где деньги правда решают всё. В его мире счастье — это успешный бизнес, стабильный курс доллара и акций, удачный брак и отдых каждое лето в отелях, не менее чем с пятью звёдами. Так стоит ли расстраиваться, когда люди его мира ведут себя так, как положено им? Нет, потому что только Тэхён среди них не такой, бракованный, неправильный, с дефектом ещё с самого рождения. Только он, что сейчас с довольной улыбкой подрезает синий макларен и в эффектном дрифте пересекает финишную черту. Он чувствует облегчение в этот момент, грозящее перерасти в что-то на подобии счастья, если вечер продолжится в том же духе. И не нужны никакие акции, фирмы, слияния и поглощения. Он так увлекается, что упускает момент, когда дверь в комнату открывается, впуская Чонгука, который балансирует с двумя тарелками в руках, но тут же на пороге замирает. Тэхён победно отбрасывает джойстик и с улыбкой потягивается, распрямляя затёкшие ноги в спортивных штанах Чонгука, но вскоре вздрагивает, замечая в тени фигуру хозяина. — Прости, я немного совсем поиграл. Твой прогресс не пострадал, — охает он, указывая на телевизор со стартовой менюшкой. — Можешь играть сколько хочешь, хоть всю ночь напролёт, — усмехается оттаявший Чонгук и подходит ближе, аккуратно расставляя тарелки прямо на полу перед матрасом. — Это жареный рис с кимчи. Единственное, что я смог приготовить кроме лапши. Мог заварить рамен, но как-то это… не по статусу. Он оправдывается, избегая прямого взгляда на Тэхёна, и усаживается рядом на матрас, вручая гостю палочки. Тэхён втягивает островатый аромат закуски, прикрывая глаза на секунду, чтобы в следующую уже аккуратно приступить к еде. Чонгук тут же косится на него, мусоля собственные палочки в руках, словно ожидает вердикта главного критика. — Мне кажется, я уже полжизни не ел кимчи, — улыбается он, поворачиваясь в итоге к Чону, после того, как наполовину опустошил миску в пару заходов. — Папа предпочитает европейскую кухню, а если корейскую, то самую изысканную. — Даже дома? — вскидывает бровь тот. — Никогда не возвращались вечером дико уставшими и не наваливали на одну сковородку все остатки из холодильника, ибо лень вообще даже шевелиться? Тэхён поджимает губы и медленно качает головой, навлекая на себя ещё один скептический взгляд. — У нас готовит прислуга. — Я передумал, — отзывается Чонгук, едва прожевав горсть риса, и уже пихая в рот другую. — Богатая жизнь — это шикарно, но как же скучно. Обещаю, ты попробуешь все варианты быстрых ужинов, обедов и завтраков, потому что других в моей воображаемой книге рецептов нет. Тэхён усмехается в тарелку и с опозданием осознаёт, что звучит эта фраза, как план. Чонгук, думая о будущем, представляет и его в нём, пусть и в таком глупом образе. Он отставляет тарелку и долго буравит взглядом пол, не замечая, как погружается в собственные мысли и начинает бездумно теребить краешек одеяла. Представляя будущее, Тэхён всегда использовал лишь «надеюсь» и «может быть», никогда ничего более точного, даже имея на руках план и действуя согласно ему. Он грезил, естественно, об идеальном исходе в минуты спокойствия, но по прошествии этого мгновенного чувства тут же одёргивал себя, не позволяя привыкать к счастью, которое ещё определенно только проклёвывается из-за гор. Ему до сих пор кажется, что заранее говорить с такой уверенностью о том, что не наступило, всё равно что делить шкуру неубитого медведя — только смешить судьбу, которая обязательно вставит тебе палки в колёса. Однако, даже допуская тот факт, что однажды он сможет просто исчезнуть, прожив свою жизнь диаметрально противоположно тому, как воспитывал отец, — прожигая свои молодые годы безделием, творчеством и чтением, — он не заходил дальше, чтобы представлять тех, кто будет рядом. До определённого момента ему казалось, что исчезнуть необходимо будет незаметно и бесследно, не уведомляя об этом никого, даже Чимина, но потом появился Чон Чонгук, и Тэхён выложил ему всё как на духу. Неосмотрительно. Глупо. Но так правильно. Одиночество его не пугало никогда. Будучи единственным в своём окружении, кто не мечтал провести отпуск на Чеджу, купить новую, шестую по счёту машину и жить в роскоши до конца своих дней, ни в чём себе не отказывая и никому своего места не уступая, к одиночеству привыкаешь и даже начинаешь ценить. Тэхён, правда, не уверен, сможет ли после всего вообще найти с кем-то общий язык. Ему кажется иногда, что он просто не создан для общества; что все его слова звучат не так, все эмоции не соответствуют обстановке, да и сам он — кто-то вроде англичанина в Нью-Йорке, как пел Стинг. Он просто… не вписывается. Из мыслей его вырывает резкий толчок в бок, настолько неожиданный, что аж дух перехватывает, а руки взлетают вверх в защитном, но малоэффективном жесте. Чонгук смеётся на выдохе через нос и дёргает бровью, глядя на попытки Кима отразить нападение. — Не выпадай вот так вот, хорошо? — бормочет он в конце концов и тянется, перехватывая и опуская руки Тэхёна. — Я в душе не ебу, что делать. В приглушённом красном свете комнаты лицо Чонгука, наполовину погружённое в тень, кажется обеспокоенным, но не в плохом смысле, и нежным, но не в хорошем. Тэхён в чувствах не разбирается совершенно, потому смущённо разглядывает более очевидные следы на бархатной коже — ссадину над бровью с запёкшейся корочкой кровью, потемневшие синяки и ещё парочку царапин, что приметил ещё в машине. — С кем ты подрался? — сипло спрашивает Тэхён. — Да так, фигня, — отмахивается Чонгук и складывает тарелки стопкой, отодвигая подальше от импровизированной кровати. — С одним чуваком с района повздорил. А правый хук у него дай боже. — Да уж, фигня, — хмурится Тэхён, наблюдая как Чон скатывается с матраса и тянется к невысокой тумбочке под телевизором, выуживая из неё небольшую коробочку. — Можешь мне поверить, это ещё фигня, — усмехается Чонгук. — Неужели ты никогда и не дрался? Хм, в школе? — молчание. — Ну в универе-то точно, там же гормоны, — снова молчание. — Ну ты даёшь, Ким Тэхён… — У нас конфликты иначе решаются, — он с любопытством оглядывает содержимое аптечки, в которой копошится Чонгук, сидя прямо напротив Тэхёна на прохладном полу. — Это либо пассивная агрессия и игнорирование, либо стремление навредить бизнесу. Рукоприкладством мало кто занимается, сам понимаешь. А драки в частной школе? Серьезно? — Да, — тянет Чон, замерев с бутылочкой в руке и поднимая прищуренные глаза. — Не гоже руки марать. Для таких целей есть мы. Тэхён чувствует накатившее смущение, что теплом растекается по щекам и шее, но в полумраке красной подсветки всё кажется румянее. Он искренне благодарит любовь хозяина к полутьме и неестественному свету, но взгляд всё же опускает. — Прости и… спасибо. Тебе правда не стоило так подставляться. — Перестань, подумаешь, на парочку нарушений больше, на парочку меньше. Всё равно укачу на пятнашку, а так хоть душу отвёл. Тэхён вскидывает голову и с недоверием смотрит на ухмыляющегося Чонгука, который беззаботно подкидывает в руке бутылку с обеззараживающей жидкостью и глазами бродит по всему лицу Кима, фиксируя каждое изменение в его выражении. Тот цокает громко и закатывает глаза, инстинктивно и не думая особо пиная Чонгука по коленке. — Я уже извинился. Прекрати паясничать. — Но простил ли я тебя? — Чогук притворно сдвигает брови к переносице и прикладывает палец к подбородку. — Обработаешь мне раны? — Тебе бы лучше за этим в больницу, — хмыкает Тэхён, наблюдая, как Чон подсаживается ближе и, хотя его глаза находятся на порядок ниже тэхёновых, смотрит как хищник. — Не будешь заклеивать мне ссадины, стоя между ног? Как в романтичных боевиках? — Начнём с того, что между моих ног сейчас ты, — усмехается Тэхён. — И нет, не планировал. Я не умею это вот всё. — Так и быть, буду твоим гуру сегодня, — вздыхает он и смачивает ватку в растворе, вручая её Тэхёну, скептически на всё это смотрящему. Он с наглядными примерами, предварительно включив нормальный верхний свет, рассказывает, как правильно обрабатывать ссадины и что делать с синяками. Даже доверяет губу, наблюдая из-под полуприкрытых век, как Тэхён, с чрезмерной осторожностью и закатав рукава свободной толстовки, оттирает запекшуюся кровь. Пакет с сухим льдом, что прижат к его глазу, щиплет холодом, а рука постепенно теряет чувствительность. Чонгук недовольно шипит, чем заставляет Тэхёна чуть ли не отскочить. — Больно? Я что-то не так сделал? — Ага, — издевается Чон. — Будь нежнее, детка. — Хорошо, только лёд крепче держи, — приторно улыбается Тэхён и с силой давит на пакет, заставляя парня сильнее зашипеть и ругнуться задушенно. Они продолжают в тишине. Тэхён, недолго провозившись с губой, переходит к скуле с неожиданным азартом, переключая все свои мысли на пострадавшего. Он подтягивает Чонгука всё ближе к себе для удобства, расставив ноги по обе стороны от его бёдер и склоняясь ближе, но Чон воздерживается от комментариев и просто следит за Тэхёном неотрывно, забывая не только о боли, но и о том, что нужно моргать и дышать хотя бы для приличия. А тот так погружён в работу и, вероятно, свои мысли, что будто невзначай поддерживает его за плечи, за шею, за подбородок. — Тэхён? — Я почти всё, — бормочет он, изворачиваясь, чтобы поудачнее приклеить пластырь на скулу. Он касается холодной после льда кожи своими тёплыми пальцами почти невесомо, а в груди Чонгука оно отдаёт в стократном размере, затмевая все иные чувства. — Тэхён. — Сейчас-сейчас, я… Он резко выдыхает, оказываясь стянутым с матраса, и ёрзает ошарашенно на бёдрах Чонгука, руки которого плотно обвивают его талию и тянут, кажется, ещё ближе. Тэхён недоумённо бегает взглядом по лицу Чонгука, что вдруг оказывается так близко, и шумно сглатывает, ощущая как сильные руки сжимают ткань толстовки на его спине до скрипа ткани. — Чонгук? — он соврёт, если скажет, что ему совсем не страшно. Но тот лишь мычит, не открывая глаз, и утыкается в шею носом. У Тэхёна руки холодеют, когда он ощущает горячее дыхание в районе ключицы, а низкие вибрации чужого неразборчивого бормотания запускают волны мурашек вдоль позвоночника и по рукам, которые всё ещё инстинктивно цепляются за плечи парня. Тэхён прикрывает глаза и позволяет себе обнять Чонгука в ответ, когда тот начинает едва ощутимо водить носом по шее и шумно втягивать воздух, словно Тэхён — его персональный кислород, которым он не может надышаться. Тэхён отдаётся новым ощущениям слишком легко, вероятно, потому что это Чонгук. Прикосновения его рук вызывают трепет, а не тошноту, от них не хочется избавляться, а наоборот — чувствовать его сильные руки на каждом сантиметре собственной кожи. Его волосы всё ещё пахнут дорожной пылью с не до конца выветревшимися нотками какого-то незамысловатого шампуня, и Тэхён, не думая, зарывается в них носом, прикасаясь губами к виску и чувствуя на них дразнящий солёный привкус пота. — Я физически не могу отпустить тебя, — приглушённо шепчет Чонгук, опаляя кожу горячим дыханием, и Тэхён вздрагивает, когда ощущает невесомый поцелуй в месте, где шея соединяется с плечом. — Что прикажешь с этим делать? — Не отпускай, — выдыхает он, кажется, не своим голосом. Они встречаются взглядами, и Тэхён тонет в тёмной бездне расширенных зрачков напротив. Свет снова сменяется на неоново фиолетовый, когда он аккуратно, на пробу, обводит большим пальцем только что заклеенную ранку на скуле, спускается ниже, поглаживая мягкую кожу на щеке, и несмело очерчивает контур сухих губ, совсем не мягких, как у Лисы или Чимина. Он узнаёт это всё спустя секунду, когда Чонгук первым сокращает и без того смехотворное расстояние между ними и сминает его губы, прижимая обеими руками ближе. Тэхён не сдерживает удивлённого полустона, и с силой сжимает плечи Чонгука, пока сердце в груди заходится в бешеном ритме. Чонгук словно сливается с ним в одно целое, поглаживая спину через ткань толстовки, касаясь носом щеки, мягко целуя поочередно верхнюю и нижнюю губу, не углубляя поцелуй, и постепенно спускается на подбородок, покрывая короткими чувственными поцелуями линию челюсти, после чего прикусывает слегка мочку и зарывается носом в местечко за ухом, тяжело выдыхая. Тэхён запускает пальцы в его волосы и слегка отстраняется, чтобы посмотреть Чонгуку в лицо. — Я не умею, — бормочет он, не в силах перестать жадно рассматривать лицо напротив. Даже на картине он быстрее выделяет основное действо, главных персонажей, мелкие детали, но Чонгук, оказывается, — полотно, которое Тэхёну не по зубам. — Что не умеешь? — также тихо спрашивают в ответ, отпуская. Справляться с настолько яркими эмоциями. Ровно дышать, не прислушиваясь к шагам в коридоре. Подпускать человека настолько близко, позволяя сквозь бездну глаз рассмотреть душу. Отдаваться нежности, застилающей глаза. Хотеть сделать в ответ на любое слово все, что в его силах. Отдавать, впервые не желая что-то поиметь взамен. Посвящать все свое время другому человеку. Переживать о его чувствах и состоянии сильнее, чем о своем. Хотеть узнать каждого его друга, знакомого, родственника, врага. Окружить себя чужой жизнью и не чувствовать себя в ней пришельцем. Чонгук улыбается краешком губ и нежно, не углубляя, целует губы, все еще мягкие и припухшие. — Все в порядке. Я тоже. Тэхён не спрашивает, что не умеет Чонгук. Он ему попросту не верит. — Будем учиться вместе, ладно? В ответ он только кивает, позволяя себе еще одну слабость.

***

Чонгук срывается с места едва светофор успевает смениться на зеленый, отчего Тэхён инстинктивно сжимает его за талию чуть крепче и раздраженно цыкает. Ему по-прежнему не очень нравится такой способ передвижения, но поделать ничего не может — Чонгук обожает своего Кавасаки. Они часто «выгуливают» его ночами, когда трассы с ровным полотном асфальта пустые, а значит у мотоцикла есть отличная возможность «размяться». Все эти глупые термины произносил Чонгук, заботливо начищая корпус и протирая фару перед выездом. Тэхён не разделял энтузиазм, но молчал, ведь пара лишних часов с Чонгуком определенно того стоили. Они летят по объездной, лавируя между редкими машинами и грузовыми фурами. Редко останавливаются, когда не успевают проскочить до красного. Слушают очередной плейлист, но теперь их общий. Чонгук, когда они закончили его собирать и первый раз поставили на шафл, долго задумчиво пялился на обложку и резюмировл коротким: «Эклектика», заставив Тэхёна рассмеяться. Иначе и не опишешь, ведь любимый Чоном рэп сменялся спокойными мелодиями Билли Айлиш, легкой альтернативой и даже джазом. Тэхён был согласен, что звучало необычно, но подходило им идеально. Даже сегодня Чонгук включил именно его, долго не раздумывая. Почти по привычке они заезжают в круглосуточный Макдоналдс, делают быстрый заказ в окошке, не слезая с мотоцикла, и с пакетом едут к реке Хан. Устраиваются на газоне, отгороженном от пешеходной дорожки рядом белых лилий, и в тишине наблюдают. За мостом сияет Сеул, кажется, вечно не спящий, горящий тысячей огней фонарей и подсветки. Все они отражаются в мутной воде, превращая ее в мерцающее покрывало. Блики завораживающе подскакивают на мелких волнах, разбиваясь на десяток новых о бетонные оковы набережной с тихим, убаюкивающим шелестом. Тэхён прикрывает глаза, подставляя лицо под нежные порывы все еще теплого бриза, позволяя ему смести всю усталость и бремя ушедшего дня. Чонгук рядом тихо жует, запивая все это дело очередным энергетиком. Ему снова «вставать» через три часа, чтобы успеть на утреннюю приемку в мастерской, а ведь он только вчера был на ночной в баре. — Дай попробовать, — Тэхён тянется к напитку в жестяной банке, но получает по руке. — За что? — Не гоже отбирать последнюю надежду не помереть у страдающих, — отвечает Чонгук, но не может сдержать улыбки, когда Тэхён обиженно дует губы. — Зачем тогда поехал? Лучше бы поспал лишние пару часов. Когда в последний раз ты спал полноценные восемь часов? — Дай-ка подумать… — тянет Чонгук, приложив палец к подбородку, и, улыбаясь, выдает: — В детском саду. Тэхён бьет его по руке, но качает головой неодобрительно. Ему ведь даже тридцати нет, а он уже впахивает. Тэхён понять такое не может лишь потому, что до определенного момента даже представить не мог, что человек может иметь более одной работы. Но это не мешает ему сочувствовать, потому он тянет Чонгука на себя, когда они окончательно завершают трапезу, и укладывает себе на колени. Чонгук ерзает — улыбка так и просится ему на лицо, это видно по ямочкам на щеках и поджатым губам. — Сейчас буду вещать тебе о звездах, — нарочито воодушевленно, слегка дурачась начинает Тэхён и вскидывает руку: — Вот там, видишь, созвездие Большой медведицы. Это невероятно редкое созвездие, не каждому удается его увидеть. Нам несказанно повезло, Чон Чонгук. Тэхёна прерывает уже не скрываемый хохот снизу, и он, оскорбившись также картинно, накрывает рот Чонгуку ладонью, заставляя замолкнуть. Парень продолжает ерзать, перехватывая его руку, ловит за запястье, но не сопротивляется. — Если провести дугу от «ручки» ковша, можно увидеть Арктур — четвертую по яркости звезду на небе. Видишь, даже отсюда ее видно, — уже тише произносит Тэхён и умолкает, вглядываясь в слегка засвеченное городом небо. Отвлекает его аккуратный поцелуй, что щекочет ладонь, и Тэхён опускает глаза, встречаясь с темными. В зрачках Чонгука красиво бы отражались галактики. Он убирает руку, но парень перехватывает ее, чуть сжимая. — Я не рассмотрел Большую медведицу. — Да вот же… — От тебя глаз отвести не мог. Тэхён секунду молчит, сдерживаясь изо всех сил, но быстро сыпется. Он смеется громко, прикрыв лицо руками, которыми еще недавно спихивал Чонгука со своих колен. — Это ужасно, Чонгук, — выпаливает он, все еще борясь с приступами смеха. — Поверить не могу. — Ты уничтожил мою гордость, Ким Тэхён, — произносит Чон так, словно гордость у него только приумножилась, и утягивает в долгий поцелуй. Они еще какое-то время сидят в тишине, наблюдая за рекой, стайками чаек и шумом не замершей на ночь жизни города. Чонгук допивает энергетик, Тэхён выкуривает сигарету. — Так почему ты не отказался, когда я предложил покататься? — вдруг спрашивает Ким, когда возвращается от урны, в которую выбрасывал окурок. — Мог бы действительно выспаться. Чонгук вздыхает глубоко и переводит взгляд на землю, заметно промерзшую за все то время, что они здесь сидели. Тэхён не торопит. — Хотел побыть с тобой, — наконец выдает он и слишком слабо, быстро улыбается. — Мы с Юнги много работаем, содержание мастерской — это пиздец как дорого. Даже если работа есть всегда, средств уходит куча. Юнги не хочется использовать дерьмовые детали, чтобы не подставлять людей, поэтому на одну только доставку и растаможку мы вливаем сотни тысяч. Бывают хорошие месяцы, когда клиентов много, и я беру меньше дополнительных подработок, оставаясь только в мастерской. А иногда… — он усмехается. — Прости, не хочу грузить. — Брось, — хмурится Тэхён, инстинктивно пододвигаясь ближе, чтобы не просто слушать, а слышать, ловить каждое переживание. — Говори. Чон долго, пристально смотрит, качает головой, но продолжает. — Иногда я сплю по два или три часа в день, голова тогда раскалывается, ноги постоянно гудят. Мне кажется, что мне не двадцать пять, а целых сорок. Что я скоро развалюсь. Но я смотрю на ребят, на Юнги, который взвалил на себя весь умственный труд, и мне становится стыдно жаловаться. Ведь он, бывает, вообще из-за стола не поднимается, зарывшись в бумажках. Бухгалтерия, счета, ремонт оборудования, поставки — все это лежит на нем одном. — Вы не думали нанять кого-то? — осторожно спрашивает Тэхён, боясь сказать что-то не так. — А платить ему чем? Мы, конечно, получаем прибыль, но в бабле не купаемся. Часто всю ее раздаем за долги, — он качает головой. — Я так устал, Тэхён. Все твердят: «Деньги не главное», но это такой пиздёж. Это всё. Ты одновременно в рабстве и на свободе благодаря им. И мне так это все остоебенило. Тэхён опускает голову, отчего-то чувствуя стыд. То, о чем говорил Чонгук, ему неизвестно. Ему никогда его не понять, можно лишь попытаться с должным уровнем эмпатии. Тэхёна деньги никогда не волновали, он был равнодушен к ним, но лишь потому, что никогда не считал их и не задумывался, что бывает иначе. Бывает, что талантливые люди, вкладывающие свою душу в любимое дело, работают в убыток и в итоге прогорают. Бывает, что в конце месяца, в последний перед зарплатой день, не остается ни копейки на еду. Бывает, что живешь постоянно в долг, не имея никаких накоплений. Пока одни тратят чью-то полугодовую зарплату на ужин и чаевые в клубе вечером в субботу, другие с одной работы бегут на другую, не успевая перекусить, чтобы оплатить кредит, обучение, медицинскую страховку. Для Тэхёна деньги — просто очередной инструмент, рычаг давления или контроля. Просто то, что есть. Для Чонгука деньги — это заветная мечта, путь к свободе и независимости. Только как так вышло, что Чонгук, не имея ничего, свободен уже сейчас, а Тэхён — мечется внутри клетки. — Прости, мне правда не стоило, — Чонгук берет его руку в свою и переплетает пальцы, склоняясь, чтобы поймать взгляд Тэхёна. — Не думаю, что ты должен это слышать. — Потому что не пойму? — выходит слишком резко. — Потому что мне не хочется это обсуждать с тобой. Я не хочу, чтобы ты думал, что я пытаюсь тебя разжалобить и выманить деньги, — он поднимает голову Тэхёна, обхватив ладонями лицо и произносит твердо, словно припечатывает: — Мне нужен только ты. Слышишь? — Прости, что не могу тебе помочь, — выдыхает Тэхён, накрывая ладони Чонгука своими. — Мне правда жаль. Чонгук качает головой и целует в лоб, ненадолго задерживаясь в таком положении и не спеша отстраняться. Тэхён тоже замирает, прикрыв глаза.