(your love is) suicidal

— Черт. Черт! Раздается приглушенное из-за стенки, и Тэхён невольно вздрагивает, отрываясь от работы. Хлопает дверь, затем раздается тихий скрип старой лестницы, что ведет в холл, после чего — минута тишины и удаляющийся звук мотора. Тэхён сразу понимает — кто-то снова ушел. Компания буквально рассыпается на глазах. Легальная часть бизнеса больше не приносит достаточно дохода для того, чтобы поддерживать нелегальную. Или наоборот. Тэхён уже не знает, ведь половину сотрудников пришлось уволить, а значит бухгалтерией и аналитикой теперь никто не занимается. Он видел бумаги о просрочке аренды и уведомления о неоплаченных счетах, хотя дом все еще поддерживается в приличном состоянии. Особняк — собственность и семейная ценность семьи Кимов, некий оплот для Виёна, что провел здесь все свое детство, юность и зрелую жизнь. Тэхён возвращается к выписке со счета, на который за прошедший месяц пришло в разы меньше, чем ушло. Даже наличкой доход скудный. Отец старался переманить количеством, делая огромные скидки и совершенно не слушая протесты сына. В результате они потеряли не только прибыль, но и клиентов, которые взяли по дешевке, а потом разорвали контракты. Конечно, не все их основные потребители бросили их. Каждую неделю в их адрес стабильно приходил один контейнер. Правда, полностью чистый, ведь платить мзду таможенникам в порту больше было нечем, а надеяться на то, что пронесет, и досмотр их минует — слишком рискованно. Это, естественно, повлекло за собой конфликты со стороны нелегалов — той своры мерзких шавок, что гордо называли себя «мафией». Тэхён видел их давно и часто. А еще Тэхён однажды пересекался с мелкой сошкой настоящей портовой мафии. Так вот, то были небо и земля. Обдолбанные главари псевдо-группировок, что возили в их контейнерах дешевый «шабу», которые мнили себя царями, восседая в подвале на дряхлом стуле, и рядом не стояли с простым капо, которого он встретил. Тэхён их презирал, они вызывали в нем лишь отвращение, но он знал, какими они бывают. Там не было места чести, кодексу и принципам. И именно поэтому Тэхён их опасался, даже боялся в юности. До сих пор, каждый раз, когда заявлялся кто-то из отцовских «коллег», Тэхён старался не высовываться, а вскоре и вовсе сократил пребывание в особняке к минимуму, ведь ходили негодующие бандиты сюда, как к себе домой. Чем ниже они падали, тем убожественней и убожественней становился контингент их новых «посредников». Тэхёна отец не слушал, да и разговаривать с ним было бесполезно. — Все средства пускай на мзду таможне, — бросил ему отец перед встречей около часа назад. — У нас нет средств, — пробормотал в ответ Тэхён. — Значит найди, чёрт, у тебя в голове есть вообще хоть что-нибудь? — прорычал Виён. — я обещал доставить кое-что из Японии. — Чтобы было, где спрятать, контейнер должен быть не пустой, — старался вразумить его Тэхён. — ИДК никто не отменял, просветить могут. — Еще ты меня поучать будешь? — горько усмехнулся отец. — Займись бумагами. В выходные деньги должны быть переданы. Спустя пару часов, проведенных за ноутбуком, Тэхён нашел деньги. Даже немного больше, чем нужно. И снял все. У отца в кабинете стоял спертый, пропитанный табаком и алкоголем воздух. Из-за вечно зашторенных окон даже свет мрачного неба не проникал в небольшое помещение, центр которого занимал огромный дубовый стол. Тэхён невольно вспоминает, как выглядело это место, когда мама еще была жива. Здесь всегда пахло чистотой, а не пылью, поверхность чуть ли не антикварного стола блестела, а из чистейших окон почти до самого пола лился свет приятного, неокрепшего весеннего солнца. Вечерами в камине, который стоял больше для антуража, чем по необходимости, потрескивали поленья, и этот звук смешивался с шелестом бумаг и редким стуком отцовских пальцев по клавиатуре. Тэхён помнит умиротворение и благоговейный страх нарушить эту сосредоточенную атмосферу, сидя у мамы на коленях на кожаном диване. Отец пускал их сюда лишь изредка, потому он помнит каждый такой вечер. Сидя на привычном месте, он мечтал стать похожим на отца, однажды занять его место и быть достойным преемником. А затем Тэхён вырос. — Что тебе? — сипло произносит отец, сидя за столом. Наваждение вместе с теплой атмосферой растворяется в воздухе, открывая не самую лицеприятную картину — Виён снова пьет, поддерживая голову руками. Вся его поза скорее выражает отчаяние, однако голос все также пронизан холодом и равнодушием. — Нашел деньги, но это последнее, — Тэхён отвечает тем же. — С учетом прогнозируемых отчислений и арендной платы, а также… дополнительных расходов, о которых ты просил, в следующем месяце нам не чем платить поставщикам. Полагаю, и подаваться на спонспортво или партнерство мы не имеем права — средств нет даже на проходной порог. — Завтра передай в порт. Сколько у нас осталось старых контрактов? — тихо спрашивает Виён, по-прежнему не смотря на сына. — Мы работали на условиях 70 на 30, так что… — Ближе к делу, черт! — фыркает отец. — Как будто я этого не знаю! — Я к тому, — поджимает губы Тэхён, — что полученные еще до фактической отгрузки суммы уже потрачены, в частности — на таможню. Оставшиеся тридцать процентов — это наши отчисления сейчас, что были сэкономлены. — И кто придумал эту… — отец залпом осушает тумблер, с громким стуком опуская его на запыливнуюся столешницу. Тэхён поворачивает голову почти машинально, встретившись с темным зевом, кажется, навечно потухшего камина, в котором давно не было дров, и подмечает, что и кожаного дивана в кабинете уже нет. — Черт, когда все пошло под откос? — бормочет Виён, и Тэхён не может сказать, говорит он с ним или же погрузился в пьяный бред. — Все было прекрасно, я… Я зарабатывал так много, что подолгу вообще не заглядывал в бухгалтерию. Деньги не считал. Я имел… вес в этом сраном бизнесе. А потом… — он поднимает покрасневшие глаза на сына, увидив в нем очередной раздражитель. — Потом родился ты. Как твоя мать была счастлива, — горькая усмешка. — Кто же знал, что от родов ей окончательно снесет крышу? Оставила мне подарочек в наказание. Слышишь? На тот свет от тебя сбежала! — он смеётся, подливая еще, когда замечает, что штоф опустел. — Ничтожество… Тэхён не слушает больше, чуть ли не выбегая из кабинета. Он сжимает челюсти, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони от злости, которая льет через край, застилая глаза. Как же ему хочется швырнуть эти выписки ему в лицо вместе с правдой, подписав смертный приговор и упившись торжественно выражением шока на когда-то давно любимом лице родителя. Терпеть и держать все в секрете больше нет сил, но придется. Тэхён не знает, что делать, если по правде. Деньги у него есть, количество, вроде бы, достаточное — если к деньгам вообще применимо такое прилагательное, — однако моральный груз по-прежнему держит его на месте. Он и сам толком не знает, чего ждет. Знака, вероятно? Или все еще надеется, что отца можно вернуть к жизни? Борьба совести и здравого смысла приводит его в мамину комнату. Вопреки всему, она осталась нетронутым оазисом в этом погрязшем в пыли и затхлости особняке. Безусловно, внутри тоже было пыльно, в чем Тэхён убеждается, присев на кровать, застеленную маминым любимым покрывалом, которое она привезла из родного дома в Японии. Оно поблекло, ощущается почти жестким, шершавым от времени, когда Тэхён проводит ладонью в ностальгическом жесте. Сколько раз он, еще маленький, цеплялся ручками за него в попытке забраться на кровать и прижаться к теплому маминому боку? Кажется, что это было вовсе в другой жизни. В тумбочке, на удивление, пусто. Обычно мама хранила там драгоценности и альбомы, но сейчас Тэхён находит лишь одну выцветшую фотографию. На ней женщина с короткой стрижкой на фоне знаменитого Кинрюдзан Сэнсо-дзи в Токио. Она улыбается, держа на руках девочку с забавными хвостиками. Около нее, спрятав руки за спину, стоит мальчик постарше в шортах и полосатой футболке-поло. Он улыбается тоже, но более мягко, и слегка жмурится от солнца. Тэхён плохо помнит это фото, потому переворачивает его, натыкаясь на подпись: «Пятый день рождения Сонхвы. Джину десять. Токио». Мама редко говорила об оставленной в Японии семье, и Тэхён не может винить ее за тоску, однако про старшего брата пару раз она все же упоминала. Сам Тэхён его не видел, потому что долго учился за границей, но знал, что родня матери тоже вела бизнес в Токио, и они с отцом были, в каком-то смысле, партнерами. Отложив фото на место, Тэхён прикрывает глаза и откидывается на постель, устремляя пустой взгляд в широкое окно, выходящее в небольшой, такой же заросший, как оранжерея, сад. Там всегда цвели камелии, самурайские цветы, что напоминали о родине своими красными пятнами соцветий. — Я так скучаю по тебе, мама. Они немного проводили время вместе. Сейчас кажется, что до ужасного мало, потому что не может такого быть, чтобы ребенок так смутно и невнятно помнил образ собственной матери, прожив с ней двенадцать лет. Ладно, он слегка обманывает. Он помнит их последний разговор довольно отчетливо. Помнит мягкие темные волосы, слегка завивающиеся на кончиках, теплые руки и привычный запах уюта, который исчез в одночасье вместе с ней из этого дома. Она шептала слабым голосом ему в макушку, крепко, насколько могла, обнимая, о том, чтобы Тэхён не оставлял отца, слушался его во всем и помогал, потому что ему будет тяжело. Она заставила сына пообещать, сделала подобное своей последней просьбой, которая теперь была выцарапана на подкорке сознания. Слушаться и помогать отцу. Вместо мамы. Которая отдала на это все свои силы и жизнь. — Но послушай меня, малыш, — прошептала она в конце, по-прежнему не отнимая от своей груди и словно не позволяя сыну запомнить черты своего лица. — Больше всего на свете я хочу, чтобы ты был счастлив. Мне так жаль, что я не смогу этого увидеть. Пожалуйста, будь счастлив. Постепенно Тэхён понял, что просьба слушаться и не отсвечивать — лишь способ защитить, ведь сама она вела себя всегда точно так же. Он не знает, любили ли родители друг друга вообще. Они словно всегда были в статусе супругов со стажем, ведь Тэхён слишком редко натыкался на их проявления чувств. Были букеты по праздникам, мама держала отца под руку на редких светских вечерах или когда они семейно выезжали в театр. Они вели себя так, будто сразу перешли на стадию привычки друг к другу, когда живешь вместе лишь потому, что так было всегда, а менять что-то — себе дороже. Наверное, поэтому Тэхён больше не хочет так. Не хочет жить, как она жила, не хочет терпеть привычку в ущерб самому себе. Он также понимает, почему мама довела себя до такого, но не ушла. Тэхён от нее унаследовал доброе сердце и слишком бдящую совесть. И отца ему по-прежнему жалко бывает, но только потому, что привычка напоминает о себе вместе с совестью, ведь самому отцу на Тэхёна плевать. На маму он хоть и ругается, смешивая ее имя с грязью, но только лишь из привычки, которая так и не дала ему отпустить. Он злиться, что ее больше нет в этом доме, что она нарушила его привычную жизнь. Тэхён же — очередное напоминание о том, что она покинула его. Тэхён все понимает, но терпеть больше не может. Он выбирает быть счастливым.

***

Их «свидания», так повелось, всегда планировал Чонгук. Планировал — сильно сказано, потому что они просто встречались где-то на его территории или же пересекались в баре поначалу. Это имело вполне логичное основание — так безопаснее. В районе, где жил и работал Чонгук было гораздо меньше шансов встретиться с кем-то из тех, кто знал в лицо или был даже знаком с Тэхёном, поэтому данное правило стало между ними, вроде как, негласным. Нарушить его было бы глупостью. Безусловно. И Тэхён думал об этом, когда идея пришла ему в голову одним одиноким вечером в пустом доме. Совершенная безрассудная бессмыслица, которая может превратиться в настоящий провал. Чимин поддержал бы его, если бы Тэхён поделился планами, но он предусмотрительно этого не сделал, и так рационально оценивая уровень глупости. Однако такси уже останавливается около невысокого, довольно непримечательного театра, фасад которого слабо подсвечен, а лестницу, ведущую ко входу, украшают две идентичных абстрактных скульптуры из черного мрамора. Тэхён расплачивается с таксистом, который хмуро желает ему хорошего вечера и срывается с места, стоит Тэхёну только захлопнуть дверь. Проверив время, он начинает оглядывать достаточно широкий тротуар перед зданием в поисках определенного человека. Сейчас, одергивая свободный пиджак и часто сглатывая нервный ком, что так и норовит перекрыть доступ кислорода, Тэхён полностью осознает нерациональность и импульсивность собственных решений. Не успокаивает даже тот факт, что до представления еще минут сорок, а значит его одиночество сейчас еще не означает, что его продинамили. Прямого отказа он также не получил пару дней назад, когда писал то злосчастное предложение. В целом, он даже ничего не потеряет, ведь при любом раскладе сможет посмотреть хороший спектакль, и вечер не пройдет зря. Он бегло осматривает здание театра, в котором был лишь один раз, и то случайно. Чаще всего он ходит в Оперный или Национальный театр Кореи, но сегодня выбор пал именно на эту небольшую сцену, которая ничем не уступала изветным Сеульским театрам. Порыв ветра заставляет обернуться, чтобы откинуть со лба мешавшую челку, и тогда Тэхён случайно замечает его. Чонгук стоит прямо у проезжей части рядом с непривычно аккуратно припаркованным мотоциклом и смотрит в телефон, периодически поднимая глаза и озираясь. Тэхён хочет подойти, ноги почти на автомате делают несмелый шаг вперед, однако сердце начинает стучать с долгими паузами, отчего в солнечном сеплетении приятно тянет. Ведь Чонгук выглядит так необычно в простом черном джемпере с круглым вырезом и свободных брюках. На ногах — дерби, почти классические, если не обращать внимания на массивную подошву. Когда он вновь поднимает голову, ветер радостно подхватывает черные прядки, мазнув ими по острой скуле и спрятав чуть нахмуренную бровь. Несмотря на всю красоту, Чонгуку очевидно некомфортно, и Тэхён все же находит в себе силы подойти. — Привет, — мягко улыбается он, заставляя Чонгука резко оторваться от телефона. Хмурая складка моментально разглаживается, а поза на глазах становится более расслабленной. — Я тебе целую поэму настрочил, — усмехает он, кивнув на телефон. — Думал уже, что не туда приперся. — Прости, всегда выключаю телефон перед театром, — пожимает он плечами. — Пойдем? Чонгук кивает, и они движутся по направлению к неприглядному центральному входу. Идут в тишине, отчего Тэхёну тут же становится немного не по себе, учитывая недавние предательские мысли. Может, все-таки, не стоило? Может, Чонгуку не понравится? Или он подумает, что Тэхёну наскучило их обычное времяпрепровождение, что в корне не так? — Здесь красиво, — тихо произносит Чонгук, когда они, миновав билетера, все же оказываются в холле. На вкус Тэхёна — простовато, однако взгляд Чонгука быстро скользит от высоких потолков к мраморным полам в немом, тщательно скрываемом любопытстве. Он замедляет шаг, когда оказывается перед широкой лестницей, что ведет на второй этаж, где и располагается главная сцена, и оборачивается на Тэхёна, что идет чуть поодаль, но рассматривает далеко не интерьер. — Она стеклянная? — бормочет Чонгук. — Да, там несколько слоев, так что… — Тэхён пытается успокоить, но в том не было необходимости — парень уже начал резво подниматься вверх, глядя сторого под ноги. — … не беспокойся. Лестница заканчивается большим зеркалом во всю стену, а свое продолжение находит уже разветвившись — подняться дальше на этаж можно будет, повернув направо или налево. Тэхён цепляется за их отражения на секунду и уже не может отвести взгляд, потому что… черт, как же хорошо они смотрятся вместе. Чонгук ловит его взгляд своим и криво, так по-своему улыбается прежде чем ловко вытянуть телефон. — Сфоткаемся? Чонгук встает рядом, и его парфюм окутывает Тэхёна, принимая в свои знакомые, уютные объятия. Он лениво убирает руку в карман, откинув полу пиджака, и старается смотреть в камеру, а не на Чонгука, что стоит так близко, прижимаясь теплым, крепким плечом к груди Тэхёна. Его татуировки почти не скрыты, кроме тех, что под длинными рукавами джемпера, но в этом театре к зрителям не предъявляют никаких требований. Тэхён узнавал, не желая ставить Чонгука в неудобное положение. — Шикарно, — хмыкает Чон и убирает телефон, когда позади них начинают подниматься люди, постепенно стекающиеся к залу. — Ты хорошо выглядишь, — произносит Тэхён фразу, что вертелась на языке с самой их встречи. — Ты хорошо выглядишь, — улыбается Чонгук и смотрит так, словно действительно имеет в виду каждое произнесенное слово. — Я лишь пытаюсь соответствовать. — Ты всегда соответствуешь, Чонгук, — хмурится Тэхён, готовый вступить в спор и уничтожить аргументами ту глупую фразу. — Пошли уже, все места займут, — с улыбкой он утягивает Кима за локоть в сторону правой лестницы. — Мы заплатили за свои места, никто их не займет, — мягко произносит Тэхён, позволяя ладони Чонгука мягко сжать локоть прежде, чем вскоре отпустить. Тот хмурится, явно что-то вспоминая, но ничего не произносит, и они следуют в сторону распахнутых двустворчатых дверей. Зал свободный, но все равно достаточно маленький. Здесь нет ярусов и лож, только партер и небольшой амфитеатр. Тэхён взял им места посередине, хотя сам предпочитал смотреть с последних рядов, чтобы Чонгуку было наиболее комфортно в свой первый — насколько ему известно — раз. Знакомая, приятная полутьма с включенными светильниками по бокам от сцены мгновенно погружала в атмосферу спокойствия. Театр всегда был для Тэхёна отдушиной. После третьего звонка огромный зал погружался в темноту, а зрение и слух полностью занимало представление. Можно было остаться наедине с искусством, и ни одна глупая, надоедливая мысль не имела возможности пробраться к тебе, которого обороняли резкие звуки оркестра или громкие арии. На несколько часов эта особенная, уединенная атмосфера поглощала тебя, похищая от всего мира. Поэтому Тэхён всегда выключал телефон, не позволяя ее нарушить. Пока они устраиваются в креслах, Чонгук продолжает осматриваться, сжимая в руках буклет, что всучила ему девушка еще при входе. Тэхён тоже смотрит, но в основном на людей, подсознательно ища в каждом лице узнавание. Но не встречает. Зато ловит косые взгляды в их сторону пожилой пары, радуясь, что Чонгук их не видит, изучая интерьер. Ему и без того неловко, но Тэхён не станет просить его спустить рукава — вид на забитые предплечья слишком любим. — Ты уже был тут? — вдруг спрашивает Чонгук, отрываясь от созерцания и ерзает на своем месте. Программка, свернутая в трубочку, уже начинает мяться по краям. — Ага, тоже слушал оперу, — спокойно произносит он. — Пять часов пролетели незаметно. Чонгук резко поворачивается к нему, едва не выронив программку, с широко распахнутыми глазами. Тэхён плотнее сжимает губы, намеренно не смотря в ответ. — Оперу? — сипит тот. — Пять часов? — Да, было невероятно, я потерял счет времени. — Но… это вообще возможно? — тихо спрашивает Чонгук, приподняв бровь. — Да, был всего один антракт, — кивает Тэхён и сжаливается: — Но тебе повезло, мы пришли на спектакль. Его проще воспринимать для начала. Я же не садист, чтобы начинать с оперы. Чонгук мгновенно расслабляется, буквально стекая по спинке кресла, и бормочет: — Обожаю тебя. — Но, — Тэхён с улыбкой поворачивается-таки к нему, — спектакль идет часа четыре. По Достоевскому, думаю, тебе понравится. По чонгуково сиплое: «Четыре?» свет гаснет, свет ярких прожекторов мажет по занавесу, который вскоре открывается, являя перед зрителями главное действующее лицо. На втором часу, когда Раскольников убивает старуху-процентщицу, Чонгук цепляет его руку, переплетая пальцы. Они не размыкают этот замок до конца спектакля. Чонгук после необычно молчалив. Они неторопливо прогуливаются по пустому в такое время парку, что расположился совсем недалеко от театра. Еще молодые деревья едва ли создают тень, поэтому в вечернее время здесь совсем не темно, несмотря на явно скромное количество фонарных столбов. Зато воздух пропитан свежестью, «фотосинтезом», залежавшейся, скошенной сегодня днем травой и слегка — влагой со стороны небольшого искусственного водоема в центре. Тишину разбавляют лишь тихие звуки насекомых и шум редко проезжающих по периметру парка автомобилей. Вечером в воскресенье их на дорогах тоже заметно убавляется. Только Чонгук по-прежнему молчит, пряча руки в карманах брюк и медленно шагая рядом. — Последний раз я был в театре в начальной школе, — вдруг произносит он, когда они выходят на самую узкую, почти не хоженную тропинку. — Он был такой… традиционный, скорее. Мы с классом смотрели вместо урока истории. — Еще в Пусане? — осторожно спрашивает Тэхён, замедляясь слегка вслед за Чонгуком. — Да, мама тогда меня палкой гнала. Ей очень он нравился. С этим зданием, конечно, не сравнится, но тогда мне театр казался дворцом, — усмехается тот, все еще глядя строго себе под ноги. — Я слышал, что в других городах не так заметно веяние западного театра, потому там можно посмотреть отличные сюжеты из нашей истории. — Наверное да. После того раза мы больше не ходили. Тэхён хочет что-то сказать, но не знает, как подобрать правильные слова. Легкая неловкость сегодняшнего дня все еще сковывает, поэтому отчего-то страшно даже протянуть руку, чтобы коснуться. Между ними редко такое бывало. Говорить, молчать, просто быть рядом всегда было легко, спокойно и правильно. Никаких задних мыслей и надоумленных проблем. Чонгук все исправляет, подняв голову впервые за их прогулку. Тэхён тут же ловит его взгляд и чуть хмурится от того, насколько он пронзителен сейчас. — Спасибо, — тихо произносит он. — Что показал мне. — Чонгук, — Тэхён улыбается, подходя ближе, и с облегчением встречает такую же привычно кривоватую улыбку. — Я рад, что тебе понравилось. — И я рад, — они стоят близко, полностью забыв обо всем, что их окружает — только ветер вседозволенно врывался в скудное простарнство между ними. — Было приятно раздражать ту пожилую пару. Тэхён поджимает губы и слабо ударяет парня в плечо. Заметил все-таки. Как бы Тэхён ни старался отвлекать его внимание на всякую ерунду. — Дурак. — Ты красивый, — Чонгук убирает растрепавшиеся тёмные волосы Тэхёна за ухо, не переставая улыбаться. — Потанцуем? — Точно дурак, — бормочет Тэхён, но позволяет обнять себя за талию, вскоре сдаваясь и сцепляя руки на шее Чонгука. — Здесь нет музыки. — Сейчас, я… — Нет, — Тэхён слегка тянет его за волосы на затылке, поймав удивленный взгляд. — Я не буду танцевать под твой хип-хоп после Достоевского. — Я думаю ему бы зашло, — пожимает тот плечами, но сдается, притягивая Тэхёна ближе. Ким же тянется к пиджаку и включает телефон, игнорируя посыпавшиеся уведомления. Из десятка плейлистов он выбирает самый старый и, наткунувшись на композицию, сразу же включает, со смешком глядя на подозрительное лицо Чонгука. Тот узнает ее спустя десять секунд и со страдальческим стоном запрокидывает голову, которую тут же ловит Тэхён и возвращает назад. — За что? — тянет он, но все же плавно движется в такт, сжимая бока Тэхёна, пропустив руки под пиджак. — Тебе нравится, — с улыбкой утверждает Ким. — Я ждал от тебя Моцарта, не меньше, но это… Тэхён смеется, не в силах больше сдерживаться, и тянется вперед, оставляя короткий поцелуй на кончике носа Чонгука, после чего склоняет голову набок, чтобы пробормотать на ухо: — But you only need the light when it's burning low, only miss the sun when it starts to snow, only know you love her when you let her go… Чонгук больше не смеется, слегка отстраняется, чтобы заглянуть Тэхёну в глаза и также тихо продолжает: — Only know you've been high when you're feeling low, only hate the road when you're missing home, only know you love her when you let her go. Тэхён, продолжая перебирать короткие прядки на затылке Чонгука, думает, что проживает самый лучший момент в своей жизни. — Так и знал, что ты фанат. — Виновен, — Чонгук улыбается, и Тэхён не позволяет мыслям прорваться, чтобы разрушить эту атмосферу. Если все, что было уготовано Тэхёну в этой жизни, было ради вот этого самого момента, ради Чонгука, то он готов прожить еще столько же. Только бы тот никогда не исчезал, всегда был рядом. И, наверное, судьба распорядится так, что все пойдет по пизде, как всегда было, но сейчас думать об этом не хочется. Когда песня заканчивается, и Чонгук издает явно наигранный вздох облегчения, Тэхён притягивает его к себе и крепко обнимает, устроив подбородок на его плече. Чонгук растерянно, осторожно обнимает его в ответ и почему-то поглаживает ладонью по затылку, будто бы успокаивая.

***

Засидевшись в гараже, Тэхён все же решил отправиться домой, пусть и нехотя. После театра они еще долго гуляли, после чего Чонгук отвез его к себе поужинать, где они столкнулись с Хосоком и Доном. Юнги, подозрительно мало возникавший и почти не появившийся наверху тем вечером, лишь махнул ему на прощание и заперся в своем импровизированном кабинете, что тоже было отчасти подозрительно. В ожидании такси, Тэхён принялся осматривать гараж, лениво прохаживаясь по темному помещению. Клиентов у Мина было много: по словам Чонгука три авто они отпустили сегодня, одну — красную ауди в центре — только приняли на ремонт. И это только сложные случаи, ведь в течении только этого вечера Тэхён слышал голоса хозяев штук пять машин, которые привезли по мелочи. Было странно, что при таком большом потоке у них наблюдались явные проблемы с долгами. Неужели лечение стоило настолько дорого? — Ким Тэхён? Названный вздрагивает, мгновенно озираясь. Голос смутно знакомый, но явно не принадлежащий друзьям Чонгука или Юнги. Владелец не заставляет себя долго ждать, выходя на блеклый свет лампы прямо над капотом ауди. Они стоят лицом к лицу по обе его стороны. — Сокджин-ши? Мужчина, с которым Тэхён познакомился на приеме у Паков, скромно улыбнулся, отвесив ленивый поклон. На нем был другой, но не менее элегантный костюм, делая весь его образ на фоне грязной мастерской с бетонным полом и стенами отчасти забавным. — Какими судьбами здесь? Вот уж точно не ожидал, — Сокджин не отводит от него любопытного взгляда, держа руки в карманах брюк. — Могу спросить то же самое у вас, — предусмотрительно осторожничает Тэхён. — Я давно веду дела с Мин Юнги. Скажем так, японцы — его частые клиенты, и я снабжаю его деталями. Тэхён хмыкает, вспоминая, что Юнги так и не позвонил ему, когда он предложил ему комплектующие из Японии. Теперь все обрело смысл. Он кивает сам себе и невольно тянется к сигаретам с зажигалкой, но тормозит, решив проверить кое-что. — Огонька не найдется, Сокджин-ши? — Ах, а ведь я почти бросил, — улыбается тот и наконец обходит машину, чтобы встать рядом. Он лезет в карман и достает коробок спичек, протягивая Тэхёну: — Угостите взамен? Увидев коробок, Тэхён едва сдерживает смешок. Это уже слишком странно для череды простых совпадений. Он все же подкуривает, протягивая Сокджину всю пачку, и невольно рассматривает дракона. — Нравится дизайн? — выдыхает Сокджин вместе с дымом. — Наше первое предприятие. Когда моя семья переехала в Японию, отец начал делать спички. Позже мы, конечно, перешли на что-то более прибыльное и крупное, начав заниматься деталями, но дело не оставили. Теперь вот, поставляем нашим партнерам в качестве небольшого подарка за сделку. — Удивительно, что я не первый раз вижу подобный коробок. — Вовсе нет, если вы работаете с Мином. Вы же поэтому здесь? — Сокджин не выпускает его из поля зрения, изредка ходя вокруг полукругом, оттесняя вглубь гаража. Что ж, такси придется отменить. — Мы забавно познакомились. Не по работе. Я случайно нашел у него в гараже один из Широнов. Тех самых, что даровали Пакам успех. До сих пор удивляюсь, как такой автомобиль оказался в среднесортном автосервисе на окраине Сеула? Сокджин склоняет голову к плечу и смеется, швырнув наполовину скуренную сигарету прямо на пол. Тэхён поджимает губы, представляя как Юнги будет злиться, обнаружив её, и наверняка спустит всех собак на Кима, ведь только он курит l&m. — Признаю, я очень хотел эту машину. Был в курсе мнения вашего отца насчет них, поэтому пришлось припрятать ее тут, — он оглядывается по сторонами, выдерживая паузу, пока Тэхён хмурится, складывая пазлы в голове. — Тогда еще было не время портить с ним торговые отношения. Мы не были готовы. Блять. — Торговые отношения… — бормочет Тэхён, тяжело втягивая воздух. — Вы и есть тот важный партнер из Японии? Ради которого я искал деньги на взятку? Сокджин пару раз хлопает ему, и характерные звуки разлетаются по помещению эхом, отталкиваясь от почти голых стен. Он выглядит победителем, гордым своим поступком. — Но зачем? Как вы связались с Паками? Все это просто ради… чтобы уничтожить бизнес отца? — Скажем так, у меня личные счеты, Тэхён-ши. И когда я узнал о том, что у Паков есть тайный спонсор, я просто не мог не выяснить личность своего потенциального союзника. Представь моё удивление, когда я узнаю, что Виёна обставил мой племянник, — Сокджин смеется, качая головой. Тэхёну кажется, что он спит. Просто случайно заснул у Чонгука под боком и почему-то видит чертов кошмар. Нужно просто проснуться, верно? Тэхён мотает головой, крепко зажмурившись, но наваждение не спадает. Сокджин, заметив состояние Тэхёна, хмурится и протягивает руку, чтобы… успокоить? Наверное, но он отстраняется, сделав шаг назад. — Прости меня, чёрт, не стоило выливать это вот так… Тэхён отходит еще дальше, но скорее инстинктивно. Он не встречал никого из родственников кроме мамы с отцом, только слышал тут и там отрывки. Про семью мамы и дядю, Джина, он знал, а вот по линии отца все давно умерли. Тэхён не видел своих бабушку с дедушкой, а братьев или сестер у отца не было. Поэтому сейчас он ошарашенно смотрит на мужчину перед собой, что хмурится обеспокоенно и старается не делать лишних движений. — Вы — дядя Джин? Мамин брат? Сокджин выдыхает, слегка расслабляясь, чего не скажешь о Тэхёне. Подобного он меньше всего ожидал, прощаясь каких-то десять минут назад с Чонгуком. — Да, очень рад увидеть тебя, Тэхён, — мужчина слабо улыбается. — И прости, если напугал тебя. Прогуляемся? Мне нужно много тебе рассказать, полагаю. Тэхён может лишь кивнуть и отменить такси в приложении, чтобы проследовать на улицу за своим дядей. Они прогуливаются вдоль тихой в такой час улицы, освещенное вполне сносно для такого района. Идут бесцельно, как думает Тэхён, но не может ручаться за своего родственника. — У тебя, наверное, множество вопросов? — первым нарушает тишину тот с легкой улыбкой, однако Тэхён, которому внезапно предоставили свободу, сталкивается лишь с оглушительной тишиной в голове. — Понимаю, тебе нелегко. Я немного не так себе представлял нашу встречу. — Почему я узнал о вас только сейчас? То есть… — Я понял, — Сокджин делает паузу, спрятав руки в карманы. — Видишь ли, после того, что случилось с твоей матерью, я поставил себе цель — отомстить. Думаю, ты знаешь о том, что ее брак с твоим отцом был договорным, и я был тем, кто яростно ему противился. Сонхва не заслуживала такого отношения, поверь мне. Он попросту вытянул из нее все соки и отправил умирать, имея тысячу и одну возможность помочь. Он даже не связывался с нами до самих похорон, писал, что она просто приболела, что скоро сама позвонит, — мужчина горько усмехается, покачивая головой. — Когда мы узнали, что она умерла, отец еще долго не хотел признавать своей ошибки. Все твердил, что это злой рок. Мы продолжали сотрудничать с Кимом, пока я наконец не стал во главе компании. Тэхён сглатывает, вновь сталкиваясь в реальности с доказательствами того, каким на самом деле был и есть Ким Виён. Сокджин справляется с эмоциями, от которых под гладкой кожей напрягаются желваки. — Как так вышло, что я с вами ни разу не пересекся? Я часто отвечал за поставки из Японии. — Думаю, последнее, что было нужно твоему отцу — это знакомство со мной. Наверняка ему нравилось давить на тебя и использовать, он иначе к людям никогда не умел относится. К чему подобные сантименты? Сокджин скалится, беззвучно хохотнув. Его неприязнь столь яркая, что собственная недавняя вспышка ненависти кажется детским лепетом, а за муки совести моментально становится стыдно. — Мне интересно, что побудило тебя взбунтоваться? — осторожно спрашивает Сокджин. — Скажем так, я его ошибка, которую ему не удалось сделать своим преимуществом. Но он продолжал пытаться, скатившись в отчаяние и перейдя все границы, — Тэхён отвечает уклончиво. — В его стиле. Честно, ты сильно удивил меня. Думал, Виён тебя надрессировал, — улыбается он. — И уж точно не думал, что ты окажешься у Юнги. — Кстати, Юнги. Вы давно с ним работаете? — Брось, можно на ты, — бодро отвечае мужчин и шутливо пихает его локтем, заставляя чуть отступить к газону, идущему вдоль тротуара. — Несколько лет. Он первый, кому приглянулись спички, и я решил сделать исключение для малого бизнеса. — Вы поставляете ему комплектующие? — Да, для автосервиса, иногда — для продажи. Тэхён хмурится, слегка замедляя шаг. Что-то он не припомнил в его сервисе никакого магазина. — Кому они продают? — Мы о таком не говорим, но не так давно я заметил свой движок на тачке небезызвестного стритрейсера, — он пожимает плечами на удивленный хмык Тэхёна. — Это не особо удивительно. Он сразу выступил против запрещенки, а как иначе заработать? На одном автосервисе не выедешь, уж прости. Тем более в Корее уличные гонки стали все популярнее, уже многие неплохо зарабатывают на ставках. Быть может, такие долги связаны с гонками? Он уже ничему не удивляется, ведь, как и в легальном автоспорте, заработать можно отлично и также отлично все спустить. — Вижу, ты к ним прикипел, а? — Сокджин смеется, вновь предпринимая попытку пихнуть Тэхёна, но тот умело уворачивается, отчего мужчина сам чуть не оказывается на газоне. — Полагаю, отец не в курсе? — Конечно, — улыбается он, чувствуя, как постепенно становится спокойнее. Он еще ни с кем не мог настолько откровенно поговорить на эту тему. — Мне приходилось играть дурачка, притворяться, что меня интересует только свадьба с Лисой и как спустить все его деньги. У меня хорошо получалось не отсвечивать. — Ты молодец, — искренне улыбается ему Сокджин, хлопнув по плечу. Постепенно они доходят до более оживленной части города, совершенно забыв про время. Мимо уже чаще пролетают фуры и редкие легковушки, стремящиеся добраться до объездной, а впереди — железнодорожный мост. С его высоты открывается отличный вид на огни Сеула, и Тэхён невольно замедляется, вскоре вовсе останавливаясь у перил с защитным стеклом. Дядя, помедлив, тоже останавливается рядом. Вокруг никого, а все разговоры изредка перебивает лишь стук колес длинных поездов. — Я могу рассчитывать на твою помощь, Тэхён? — уже куда более серьезно спрашивает мужчина. Помощь. Ха, ему бы кто помог. Было бы славно. — Послушай, мы оба не в восторге от этого человека. Но дело даже не в наших взглядах, — Тэхён чувствует, как снова тянет в груди. — Он убил человека, Тэхён. — Он не… — Пусть косвенно, но он виновен. Тэхён прикрывает глаза, в конец запутавшись, во что верить. Ему хотелось просто освободиться, но теперь все вокруг вертиться в сумасшедшем торнадо, пока он топчется в его середине, не решаясь стать его частью, но и не имея возможности отступить. — У меня есть доказательства, все контракты, счета, выписки. Я могу доказаться, что именно из-за его паленых деталей произошла та авария. От количества информации голова уже не просто болит. Он чувствует, что вот-вот сознание просто покинет его, словно старый ноутбук, что выключился, не сумев запустить тяжелую программу. Его сознание «не отвечает». — Какая авария? Разве речь не о маме? — едва слышно спрашивает он, фокусируясь на том, как под мостом исчезает очередной состав с аккуратными желтыми вагонами, цепочкой тянущимися за поездом. Сокджин разворачивает его к себе, хмурится и что-то говорит, но Тэхён его не слышит. Только стук тяжелых колес, когда они находят на соединение двух рельс. Методичный и расслабляющий. — Тэхён? — долетает до него обеспокоенный голос дяди. — Ты в норме? Он кивает, просит только все рассказать. А потом долго слушает о том, что громкая авария пятилетней давности — вовсе не несчастный случай. Гонщик не самой известной команды на вполне заурядном Гран-При потерял управление и трагически погиб, не вписавшись в поворот. Тогда дело закрыли, списав на «ошибку водителя», но все оказалось иначе — детали для его автомобиля были поставлены Ким Виёном. В то же время Тэхён начал все чаще ездить с отцом и лично на встречи в подвалы, порты, сомнительные мрачные клубы. Теперь внезапный интерес отца запрещенкой стал ясен — его подозревали уже тогда, и чтобы не терять деньги, пришлось что-то придумывать. Тэхён еще долго молчит, дядя его не трогает, просто молча сидит рядом на деревянной скамейке в отдаленной части небольшого парка, на который они наткнулись. — Я давно готовлю документы, хочу пойти с этим делом в суд, — произносит Сокджин, спустя, кажется, вечность — даже его голос звучит хрипло. — Ради Сонхвы. И ради твоего будущего. — Что от меня требуется? — Тэхён не узнает собственный голос. Совесть покинула его, оставив только глубокую неприязнь к тому человеку, что, по несчастью, стал его отцом. Верить не хотелось, добивать его не хотелось, но если с каждый новым днем о нем вскрывается только худшее, может… может он того не стоит?