Мацерация

Гарри раз за разом просит прощения у пустоты, но эти «Извини» будто отпускают его грехи. Видит мысленным взором, как длинные пальцы возбуждённо хватаются за него до побелевших костяшек – на месте головы чувствуется желе – а кровь становится горячее, когда он думает, как бы взял Тома за руку и вдавил их переплетённые кисти в диван или стену. Или целовались бы они в коридорах и школьных туалетах. Как все ровесники. Держались бы за руки, а потом Вальбурга сфотографировала бы исподтишка и перемывала им кости. Но как Гарри смеет даже думать о претворении этого в жизнь – даже если Тома не существует, особенно если это так? Мама не выгонит его из дома и не возненавидит, если узнает, но сам он не сможет отринуть стыд и встретиться лицом к лицу с её разочарованным отвращением – Гарри уже сейчас превращается в грешника, содомита; хочется в следующее воскресенье сходить с ней в церковь. Покаялся бы, что возжелал ближнего своего. Это же запрещено?

×

Овчарки не пугают - да пожалуйста, они голодны, пусть сгрызут его мышцы и кости - но у Тома в жилах и волосах течёт МДМА, и он не хотел бы этим травить собак. Потому следит за своей поступью – не стоит будить этих церберов. И где? Где он? Что происходит? Порядки ему известны, и в рот тут же летит всё, что у него было при себе, и наступает оцепенение. Том знал, что рисковать не стоило: кто вообще назначает такие встречи под искрасна-синей светящейся вывеской? В двух шагах от полицейского участка? И теперь у него в глазах солнечные пятна – ксеноновые фонарики – и шумный собачий лай выстрелами дробит черепную коробку. Желудок выворачивается наизнанку, всё на пол вытрезвителя – или где он там – при виде лица Риддла-старшего. Обзор Тому загораживают толстые прутья решётки. Отец забирает его домой. Мечтаешь о нормальной горячей еде днями и ночами – а теперь кусок в горло хоть и лезет, но сразу же просится обратно. — Не вздумай колоться начать, сукин сын, — посмеивается потом отец и привычно заходится в приступе кашля. — Узнаю – башку откручу. Ладно сейчас, баловство, молодость, сам знаю. Молодец ещё, что всё сожрал. А то гнил бы в тюрьме и подох где-то там же. — Иди нахуй, ради всего святого, — закатывает глаза Том. В каком бы шоке были учителя, увидь они, как разговаривают друг с другом отец и сын – в школе Том неплохо справляется, несмотря на свой образ жизни, и до обсценной грубости не опускается.

×

Гарри в учёбу погружается с головой: последние недели прошли как-то праздно. — Совсем от рук отбился, курильщик недоделанный, — комментирует мама.

×

туалет на первом этаже ок?

Том выдвигает свои кости навстречу этому кличу. После той искрасна-синей ночи он выглядит хуже привычного – кто ему что скажет, если он все уроки просидит в туалете? А от учительницы литературы хочется сбежать подальше. Гарри подплывает к нему и обнимает за плечи – Том подаётся ближе к горячему шёпоту возле своей шеи. — Что-то новое, дизайнерское достал, зацени. Том мотает головой, пока закрывается дверь кабинки. — Да кто нас тут увидит? Но Тому торжествовать не хочется, спина его устало жмётся к стене, и Гарри думает, это знак свыше: всё, что у него при себе, летит обратно в рюкзак. Заставить бы эту мадонну раскрыться и улыбнуться хоть раз. — Нас тут никто не увидит, — повторяет Гарри и расправляет плечи, а Том только хмурится еле заметно, словно не понимает, — так? Последний раз на Тома смотрели так девочки в пятом классе – непривычно и как-то страшно – он не даёт Гарри взять себя за руку, и тому кажется, что вокруг становится холоднее. — Ты норм? — Пиздец, – нервно смеётся Том. — Ты мне нравишься, — улыбается Гарри и показывает ему язык, — свалился гений на мою голову. Ты вообще реальный, нет? Том выдыхает с улыбкой и прикрывает глаза, пожимает плечами – и впрямь, откуда ему знать, не живёт ли он в симуляции? Законам какой реальности он подчиняется? Прогнуться под реальностью своего человека – почему бы и нет? Гарри не думает о высоких материях: ему нравится только смотреть на бегающий взгляд полузакрытых глаз; талант, дарование под корнями чернющих волос напротив и сверхъестественно длинные пальцы. — Можно? — Гарри уже колотит всего. — Можно. Веки под тяжестью впечатления опускаются, и Гарри тянется вверх и вперёд, накрывает чужие беспокойные губы своими, и думает, может быть, Бог закроет глаза, пока они предаются порокам. Том отвечает невольно. Захватывает дыхание, по груди и до глотки порхают тёплые звёздочки. — Всё можно? — кладёт Гарри ладони ему на шею. — Всё. Он ставит метки на худощавом плече, и волосы щекочут ему ухо и возбуждают чувствительность паха – Том запрокидывает голову и мажет затылком об стену, сбивчиво дышит и подставляет шею. В барьерах не остаётся смысла: весь пантеон фантазий воплощается в реальность. Гарри гладит Тома по щеке и ведёт ниже. Преклоняется и опускается на колени, но готов тут же встать ногами на унитаз, если кто-то войдёт. Том любуется сверху вниз, и щёлкает пряжка ремня. Гарри обхватывает головку губами, и Том растекается по стене, ему бесконечно, до солнечных пятен перед глазами приятно. Проводит языком снизу вверх и, подумаешь, потом задевает зубами, помогает себе рукой. Том чуть ли в скулёж не скатывается. — Хорошо? — отстраняется и уточняет Гарри. — Пиздецки, — стонет Том, — очень. Язык Гарри бесстыдно его распаляет и проверяет на прочность нервы, Том пытается схватиться за что-то, и только водит ладонью по ровной дверце кабинки. Гарри запускает руку себе в штаны. Он старается ртом делать так, как ему самому теоретически понравилось бы. Том зажимает себе рот рукой и кончает – Гарри на пробу сглатывает и ничего особенного не ощущает, поднимается на ноги, позволяет Тому вцепиться в свои плечи ослабевшими пальцами.

×

Когда они блуждают вдвоём по школе, никто перекинуться парой слов не подходит – и Гарри, и Том сомневаются в своей и чужой реальности. — Такая красивая пара, — шепчет Барти Регулусу на ухо, — а сошлись в каком-то притоне. — Я вообще удивлён, как это солнце на Риддла позарилось. — На вкус и цвет, — улыбается Барти.