Мацерация

Том питает слабость к научной терминологии и звучанию звонких согласных, а влюблённость накрывает его неподконтрольным океаном – и грязно, и стыдно, и уходит земля из-под ног, и альвеолы в лёгких выкашливают чужое имя. Отец спит, валяется на полу на матрасе. Всего тут одна комната. Затравленно дёргаться от каждого шороха Том перестать не может и всерьёз иногда думает напроситься на ночь к Ориону. Он бы хотел свои чувства загрузить в катафалк и пустить катиться со склона. Школа распахивает перед ним свои пасти-двери, обрушивает гудящий поток разговоров – закрыться бы в каком-то туалете и ловить вертолёты. Скитается неприкаянно и Гарри. Том ловит косое движение глаз в свою сторону – камни бьются внутри грудной клетки, когда Гарри кивает ему в ответ. Снова слепит глаза холодная белая плитка туалета первого этажа. Вдвоём они переминаются на своих местах, садятся на свои же лодыжки – колкость зелёного порошка мажет по слизистой носа – и Том стукается с Гарри коленями. — Как себя чувствуешь? Как самоощущаешься? — Гарри наощупь находит чужую ладонь и сжимает её, а трясущиеся ноги живут своей жизнью. — Если сконцентрироваться на своих уголках глаз, начинает казаться, что они сейчас разорвутся. Звенящий смех Гарри ложится Тому на сердце. Не волнует уже, даже если кто-то зайдёт, кто что им скажет? Оба спинами прислоняются к противоположным стенам, и между раздвинутых ног Тома Гарри располагает свои. Забытые проблемы укладываются в стопки где-то далеко-далеко.

×

Риддл-старший находит работу. Тому не слишком интересны подробности, зато по ночам в квартире он теперь один. Лампочке холодильника освещать нечего, а Том в магазинах расфасовывает по внутренним карманам мятные жвачки и пакетики с кофе – отец и на том спасибо скажет.

×

— Мама в командировку намылилась, — Гарри зажимает переносицу указательным и средним пальцами. — Опять оставит крёстного за мной смотреть. Не то чтобы он имеет что-то против. Теперь, когда он об этом задумался, кажется, что этот носатый мужчина с грязными волосами легко нашёл бы с Томом общий язык – оба интеллектуалы с вечно зверским надломом бровей. — Можешь отпроситься ко мне, — Том пожимает плечом. — Но там бомжатник. Гарри очень не хочет думать, как у несуществующего человека может быть место жительства – и не думает.

×

Поздний вечер забирается потом им под куртки, ледяным ветром ломает прутья-ресницы, и Гарри бессчётно поскальзывается, а Том бессчётно проверяет минутные стрелки. — Есть вино, жвачки и гречка, — глаза прячутся за лианами волос. — Кофе только мой. — Достойно уважения, — скалится Гарри, — только вино? Никакой запрещёнки? Мне нужны не стимуляторы, а кто-то типа тебя. Гарри закрывает окна и ёжится, с ужасом смотрит на чужие босые ноги – Том и не замечает, насколько тут холодно – но когда ему на шею ложатся тёплые руки, начинают гореть все внутренности. Мелькают перед глазами образы: засыпать пресную гречку в кружку с кофе – может, тогда вкуснее будет – или облить Гарри красным вином с головы до ног. После душа они заползают под одно одеяло на разобранном потёртом диване, и Том не нуждается в тепле, но не против, чтобы Гарри укрыл его собой. От дыхания над ухом ползут мурашки. Стекающей с влажных волос водой Том заливает подушку. Бесхозный матрас пустует. — Спишь? Том сардонически хмыкает: — Нет, блять, бутерброды ем. Смешок Гарри тает уже на губах у Тома – целуются, как в последний раз – и Гарри нависает сверху, пока руки забираются ему под футболку и снимают её. Том стонет в целующий рот и молится, чтобы отец не решил прийти сегодня пораньше и не узнал, что сын водит с мальчиками не только дружбу. Даже сейчас он не хочет «быть мужиком». — Можно я... — сбивчиво шепчет Гарри, и это становится уже смешно. — Хватит вечно спрашивать. — Но я подумал, это... Ладонь Тома ложится ему на рот, а губы – на шею, и теперь кажется, что в леденящей комнате как в аду жарко. От укуса рядом с артерией Гарри взвывает и скатывается до всхлипа. Том согласен на что угодно. Гарри отползает, гладит его по внутренней стороне бедра, идёт выше – Тома всего бьёт экстатической дрожью. Больновато и влажно ниже пояса, время тянется, словно в кошмарном сне, но Гарри пальцами делает с ним такое, о боже, о боже. — Идиотина, не с той стороны простату ищешь, — улыбчиво выдыхает Том в потолок. — О, пардон. И тут же Том до крови кусает губу и шумно вдыхает носом. — Так приятно? — Нет, я тут просто так извиваюсь. — Не сбивай настроение, — хмыкает Гарри и повторяет то движение, — гадюка. Перед глазами всё вспыхивает – Том не уловил, когда пальцев стало больше. Гарри подхватывает его под бёдра и входит слитным движением, а Том и не чувствует себя униженным, подчинённым, и мутное воспоминание, как его прижимали к полу спортивного комплекса, рассеивается. — Иди сюда, — собственный голос кажется неотчётливым. Рука с одного бедра пропадает и около плеча вдавливается диван, Гарри мажет ему по шее носом, и Том притягивает его к себе и чуть покачивается взад-вперёд. От первых размеренных движений захлёбывается воздухом. — Быстрее. Неподконтрольный океан щиплет глазницы, опаляет волнами тело, бесподобно перекручивает всё в животе. Гарри оставляет ему под челюстью красное пятнышко и свой протяжный стон. Том утягивает его в поцелуй и приподнимается на локтях, всё выше и выше, пока не встаёт на колени – берёт чужую руку в свою и обхватывает оба члена. Гарри вдыхает прерывисто. Когда они кончают почти одновременно, тогда и Том нараспев стонет до хриплого вздоха, чувствует, как содрогается Гарри и утыкается ему лбом в плечо. Хочется лечь и не хочется спать. Рассветное солнце не лижет им лица: все окна в квартире обращены на запад. Гарри и Том на диване сгибаются вопросительными знаками над несколькими тетрадями, когда в замочную скважину заползает ключ, и в коридоре разбрасывается обувью Риддл-старший и исчезает где-то на кухне. Том не обращает внимание – он умещает в одну тетрадную клеточку несколько цифр и не хочет рушить блаженный момент пустыми приветствиями. У него в голове короткое замыкание при взгляде на простыню со следами этой ночи, но отец должен остаться несведущим: Том трёт её потом хозяйственным мылом в раковине, его собственные и чужие волосы забивают сливное отверстие.

×

Гарри не жалеет ни на секунду, что остался там на ночь, и всё же часть души гложет небогоугодная тайна, а вторая часть преспокойно отмалчивается. Он уже привёл свои знания в порядок, раньше в голове была мешанина из фраз: «Не возжелай ближнего своего»? Как он вообще это выдумал? Всё на самом деле звучит иначе. «Возлюби ближнего своего, как самого себя», но кажется, Том не заслуживает того, как Гарри относится к самому себе. Мама говорит ему вечно, как он похож на отца, а бледный крёстный с раввинским носом по секрету вверяет, что с Джеймсом Поттером нет у него ничего общего, кроме внешности. Гарри не так уже и уверен. Он сын своего отца – покорёженный, бракованный ребёнок, не оправдавший надежды матери. Страшно выйти из дома и отдаться свободе, завести друзей и попробовать шагнуть за пределы дозволенного – так же начинал его папа и закончил жизнь неизвестно где – но сковывает ужасом тело и от перспективы остаться навечно не больше, чем всего лишь сыном своей матери.

×

— Что с тобой, Гарри? Не то чтобы он искал повод вернуться в ту квартиру, но учебник по литературе он забыл у Тома дома. Учительница бальзаковского возраста к нему благосклонна и даже волнуется; на уроках Гарри нравится с ней дискуссировать по теме и без, пока половина класса ложится спать, а остальные подключаются со своим мнением. — То рассеянный, то совсем без вещей приходишь, — заглядывает она ему в глаза после урока, — а сегодня опять без учебника. У тебя дома всё хорошо? У нас психолог есть, очень милая девочка, можешь сходить, не понравится – никто заставлять не будет. Гарри качает головой и патрулирует взглядом стены. — Всё хорошо. Просто стечение обстоятельств, извините. Она будто повторяет за ним и качает головой укоризненно. — Ходишь со своим новым другом, понимаю, конечно, но об учёбе тоже не забывай. Он вечно без рюкзака ходит, но это не та привычка, которую стоит перенимать. Сердце Гарри будто кувалдой ритмично стучит по рёбрам, а выражение лица наоборот застыло. — Вы про Тома? — Ну про кого же ещё! Ты же умный мальчик, Гарри, разделяй время на уроки и развлечения. Получается, всё это было по-настоящему. Вальбурга – глашатай современного мира – поджидает его, чтобы объявить о каждом последующем торжестве у Ориона в квартире. Рот Гарри неспособен выдавить отказ.

×

Холодным вечером последнего месяца зимы на Гарри наваливается лавина гнева из телефона, мама кричит и плачет: он не ждал звонка и как бы ни старался вести себя естественно, голос его выдаёт, и на все её упрёки смеётся. Она грозится выбросить его вещи и выкинуть телефон из окна, как только он придёт домой, а он не может остановить истерический хохот. Половина лица Вальбурги выглядывает и сверлит Гарри любопытным взглядом из-за стены. Присутсвие Тома обрушивается на него со спины – неожиданно, резко и как-то больно – и хотя слёз у Гарри нет и в помине, а во рту и в глазах сухо, будто в пустыне, он завывает и роняет лицо в ладони. Телефон летит на пол. Мама сказала немедленно возвращаться домой, и что оторвёт ему голову, если он будет нетрезвым. Она не поняла. Она не поняла. — Она не поняла, что я обдолбанный, — скулит Гарри в чужое плечо. Они растягиваются на диване, на котором Том сидел в их первую встречу: тот на спине и раздвинув ноги, а Гарри обвивает его всем телом. — Знаешь, я думал, что ты ненастоящий, я всё время так думал. Думал, может, я тоже ненастоящий. Я уже с ума схожу. Ненавижу то, что люди могут меня видеть, что я занимаю физическое пространство, ненавижу следить за тем, как я выгляжу и что делаю. — Да-да, знаю. Я думал, тебя нет, а потом Вальбурга спросила, ебёмся ли мы, — Том путается пальцами у него в волосах. — Быть бы в иной плоскости существования в качестве зрителя и взаимодействовать с миром по настроению. Гарри хмурится и прячет лицо на чужой груди: — Скажу, что напился на дне рождения друга. — Она же тебя тогда в жизни больше никуда не пустит. — Может, так для меня будет лучше, — говорит Гарри, но не может сглотнуть ком в горле. Он не вернётся домой сегодня.