Paint it black

Он опоздал. Всего какие-то несколько жалких минут, потраченные на возню в узком коридоре борделя, пока он отталкивал от себя ту заплаканную истеричную девицу, секунды, ушедшие на то, чтобы поправить ханьфу, а после них те, что он потратил, роясь по карманам в поисках талисмана перемещения. И эта треклятая защита, которая не позволила перенестись прямиком на территорию Облачных Глубин… Остаток пути он преодолел бегом, нарушая очередное идиотское правило клана Лань, но драгоценное время было упущено. Звук хлыста, рассекающего вязкий от напряжения воздух, он услышал прежде, чем смог увидеть, как дисциплинарный кнут в очередной раз опускается на спину Сяо Синчэня. Немой крик забил лёгкие, не давая вдохнуть. Сюэ Ян поднял взгляд. Теперь он смотрел, но всё равно не видел — не мог, не хотел. Синчэнь, его Синчэнь был там, стоя на коленях, но не согнув гордо выпрямленной спины перед этими проклятыми Ланями, которые столпились вокруг, как гиены около добычи. Синчэнь был там, а он, Сюэ Ян, опоздал. — Какого демона?! Прекратить! Этот человек принадлежит к моему клану, вы не имеете права! — собственный громкий голос показался ему чужим, будто бы язык подбирал нужные слова без его участия. — Остановитесь немедленно! Лань Цижень повернул голову в его сторону, недовольно дёрнув своей козлиной бородкой. Лань Сичэнь прикрыл глаза и едва заметно покачал головой. Адепты, исполнявшие наказание обменялись озадаченными взглядами, не зная, что делать дальше. И лишь только один человек не обернулся на его голос, сильнее сжав в кулаки побелевшие пальцы. — Даочжан Сяо сам попросил клан Лань об исполнении наказания. Это дело вас не касается, — поджав губы проворчал Лань Цижень. По его лицу было видно, что от одной необходимости говорить с Сюэ Яном в столь почтительном, официальном тоне у него разыгралась язва. «Чтоб ты сдох, старый ублюдок! Прямо здесь и сейчас! Чтоб вы все сдохли! — Сюэ Ян покрепче стиснул спрятанную в кармане Печать. Жажда пустить её в ход была так велика, что ему пришлось прокусить собственную губу до крови, пытаясь вернуть своим мыслям трезвость. — Сейчас — нельзя, можно было раньше, но теперь надо действовать умнее, хитрее, потому что сначала Синчэнь, а потом всё остальное». — И вы послушали человека, едва успевшего очнуться от такого потрясения?! Или вы считаете себя вправе вершить правосудие единолично? Ляньфань-цзуню будет очень интересно об этом узнать! — Сюэ Ян сделал несколько шагов вперёд. — Да как ты смеешь обвинять меня?! Ты — грязный разбойник и убийца! — Лань Цижень побагровел от злости. — Дядя! Мы обязаны уважать правила совета кланов! — вмешался Цзэу-цзюнь, он повернулся и подал знак адептам. — Остановитесь… «Шрамы от дисциплинарного кнута никогда не заживают, напоминая о преступлениях вечной болью…» — всплывают в голове слова А-Яо, сказанные ещё в ту далёкую пору, когда самому Сюэ Яну грозила эта медленная мучительная казнь. Глава клана Лань обращается к нему, кажется, пытаясь что-то объяснить, но Сюэ Ян уже не слышит его слов — их заглушает стук его собственного сердца, потому что он наконец решается поднять взгляд и видит… Алые пятна, расцветающие на белоснежном ханьфу, слишком яркие, на них больно смотреть. Совсем как на останки собственного мизинца в дорожной грязи. Нет, хуже. Это — во сто крат хуже и во сто крат больнее. Сяо Синчэнь по-прежнему не двигается, не поднимает головы. Холодный ветер треплет распущенные волосы, несколько прядей прилипло к покрытому испариной лбу. Сюэ Ян хочет что-то сказать, но не может. Злость, боль, обида, ненависть, нежность эта проклятая — всё смешивается воедино, проступая солёной влагой в уголках глаз. Кажется, раньше он никогда не позволил бы себе слёз перед врагами, кажется, теперь ему совершенно наплевать, потому что его враг самый дорогой, самый единственный, там, на коленях, с этой своей невыносимой гордостью, которую не под силу сломить даже Сюэ Яну. — Гэгэ… — шепот срывается с губ тихим шелестом осенней листвы, но Сюэ Ян знает, что его услышали, чувствует сердцем, корчащимся в предсмертной агонии. — Ты вернулся… — ответ даочжана звучит ещё тише, но для Сюэ Яна он слышится громовым раскатом. Вернулся? Что за вопрос! Неужели он сомневался? Неужели поверил в то, что Сюэ Ян в самом деле ушёл, бросил его одного? Что это всё не ради того, чтобы не вырезать все Облачные Глубины к демонам собачьим, а потому что он Синчэня разлюбил? Неужели именно об этом он думал всё утро, ожидая этого страшного часа, в то время как Сюэ Ян вымещал свою глупую детскую обиду на куйчжойских девицах?! «Идиот… Какой же я идиот!» — Прости, что я опоздал… Глупо, бессмысленно, но другие слова на ум не приходят. Сюэ Ян наклоняется, чтобы поднять Синчэня на руки. Это и раньше было несложно, а теперь после затяжной болезни он и вовсе лёгкий как пёрышко. Даочжан не сопротивляется, не помогает, он просто позволяет, и от этого почему-то щемит под рёбрами сильнее, а слёзы срываются с ресниц и ползут горячими каплями вниз по щекам. — Прости, гэгэ. Я не должен был уходить. Я скотина. Я не должен был… Это я виноват… Сюэ Яну плевать, что на него смотрят, на то, что Лань Цижень ворчит какую-то пакость о распущенных нравах и обрезанных рукавах. Он не останавливается, когда понимает, что Цзэу-цзюнь продолжает идти за ними и что-то объяснять на ходу. — Гэгэ был не прав… — голос Синчэня тихий, искажённый болью, вонзается иглой в самое сердце. — Что… Что ты сказал?! — Сюэ Ян и сам не понимает, что едва ли не кричит эти слова, замерев как вкопанный посреди дороги. — Я… Я сказал, что я был не прав… Я был зол на себя, а причинил боль тебе… Я… не должен был… Сюэ Ян не верит своим ушам и благодарит небеса за то, что Цзэу-цзюнь оказывается рядом. Иначе он бы Синчэня уронил и никогда бы себе этого не простил. Сколько раз он был готов отдать всё, чтобы услышать эти слова? Но теперь он бы отдал всё, чтобы у Синчэня не было повода говорить, чтобы он никогда не чувствовал этой боли. — Позволь мне помочь, — вполголоса говорит Лань Сичэнь. — Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко. И Сюэ Ян позволяет довести себя до отдалённого павильона, в котором им любезно позволили остановиться. С остальным он будет разбираться позже. Сперва Синчэнь.

***

— Он отправился к моему дяде, а не ко мне. Когда я узнал, всё было уже решено и мне оставалось только согласиться. Я не мог позволить себе перечить старейшинам, не имея весомых причин, — говорит Лань Сичэнь. У него измождённое лицо и глубокие тени под глазами, нарушающие целостность его нефритовой безупречности. Он ищет оправданий и отнюдь не перед Сюэ Яном. — Вы глава клана, а значит, старейшины могут пойти на большой и толстый… кхм… в общем, засунуть своё мнения в то самое место, на котором они сидят во время своих медитаций, — отвечает Сюэ Ян. Он только что закончил снимать с Сяо Синчэня ханьфу и по инерции продолжает комкать некогда белое одеяние в руках, даже не пытаясь стереть с них кровь. Эту ему не стереть никогда, и он, в отличие от Цзэу-цзюня, не собирается искать себе оправданий. — Быть главой клана не так-то просто, — Лань Сичэнь укоризненно качает головой. — Я заметил. Они оба замолкают, одновременно глядя на лежащего на кровати Синчэня. Лицо Цзэу-цзюня становится ещё бледнее обычного, он нервно крутит в руках Лебин и всё же отводит взгляд. Сюэ Ян знает, о чём он думает, но, вопреки обыкновению, не усмехается. — Травяные отвары могут помочь унять боль, — нарушает тишину Лань Сичэнь. — Я найду рецепт, которым пользовался, когда выхаживал Ванцзи, хотя уверен, что твой слуга справится не хуже. Вэни всегда славились своими лекарскими способностями… — И как давно вы об этом догадались? — Сюэ Ян почти не удивлён. Если честно, он и не рассчитывал на то, что сможет сохранить личность своего «помощника» инкогнито, а если ещё честнее — у него не было особого выбора и времени подумать. — Вскоре после вашего приезда, — лицо Цзэу-цзюня остаётся непроницаемым. — Я случайно увидел Вэнь Нина на кроличьей поляне. И услышал кое-что, только подтвердившее мои догадки. — Ляньфань-цзунь? — Не знает о том, что я знаю. Мы оставим это между нами. Однако я хочу поговорить с Вэнь Нином позже. Наедине. Мне нужно задать ему несколько личных вопросов. А этот Первый Нефрит клана Лань, оказывается, далеко не такой святой, каким прикидывается. Пожалуй, в иных вопросах он способен и своего Верховного переплюнуть. Знать бы ещё, в какую игру он играет. Сюэ Ян нутром чует — не в одной братской любви здесь дело. Жизнь давно научила его простой истине: если кто-то слишком добр к тебе, значит рано или поздно выставят счёт. Синчэнь — лишь исключение, подтверждающее правило. — Я вернусь чуть позже, — прерывает его мысли Цзэу-цзюнь. — Мне нужно уладить сложившуюся ситуацию и поговорить со старейшинами. Если что-то понадобится, попроси помощи у адептов. И… Лань Сичэнь делает паузу, подбирая нужные слова. — Я надеюсь на твоё благоразумие. Не угроза, нет, скорее, предупреждение, в ответ на которое Сюэ Ян только усмехается. Сун Лань бы поседел от ужаса, узнав, что главы великих кланов ныне полагаются на благоразумие бывшего босяка из Куйчжоу, единолично вырезавшего Байсюэ. А потом Цзэу-цзюнь уходит, оставляя Сюэ Яна наедине со случившейся катастрофой. Вэнь Нин приносит нагретую воду и принимается растирать какие-то травы, то и дело бросая в его сторону обеспокоенные взгляды. — Я п-пытался его остановить, н-но не смог… — говорит он вполголоса. — Д-даочжан С-сяо очень с-сильный человек… Он… «Святой идиот, — мысленно завершает за него Сюэ Ян. — А я ещё больший идиот. Нельзя было оставлять его без присмотра. Это ещё никогда не кончалось ничем хорошим». — Он п-правда любит тебя… — Вэнь Нин на Сюэ Яна не смотрит, продолжая возиться с травами. «Я был не прав», — эти слова бесконечным эхом звучат у Сюэ Яна в голове. Ему хочется услышать ответы на свои вопросы, но остаётся лишь сидеть и ждать, прикладывая смоченную в тёплой воде ткань к спине даочжана. Это занятие вводит его в некое подобие транса. Снова и снова стирать кровь, сочащуюся из глубоких длинных ран. Одна, две, три, четыре… пять. Тот удар, который он успел увидеть был пятым. Ванцзи получил по одному удару за каждого убитого им заклинателя, Синчэнь собирался получить десять за одного. — А ещё меня упрекал в жестокости! — Сюэ Ян склоняется ближе, чтобы провести пальцами по безжизненно-бледной щеке. — За что ты так с собой, гэгэ? Сяо Синчэнь не отвечает. Он всё же потерял сознание, пока Сюэ Ян снимал с него ханьфу, —и это, в общем-то, к лучшему. Сейчас он не чувствует боли. Так нужно, так — правильно. Сюэ Ян боль чувствует за двоих. Сам виноват — заслужил. Он бы и шрамы эти себе забрал, знать бы только как. Видимо, даже великие предки не позаботились о создании такого заклинания. Сиди и смотри, прислушивайся к сбивчивому дыханию, к каждому шороху и движению. Смотри и терпи, сволочь, так как он ради тебя терпел! — М-мастер Сюэ. — Рука Цюнлиня мягко опускается на его плечо. — Я п-приготовил мазь. Мне п-помочь? — Не нужно, я сам… — Сюэ Ян вздыхает, глядя на миску с непонятной зелёной субстанцией. — Лучше приготовь ещё снадобий. Всё, что может ослабить боль.

***

В сознание его вернула боль — до пугающего привычное в последнее время ощущение, а ещё прикосновения — нежные, осторожные и совершенно не заслуженные. Сяо Синчэнь шумно вздохнул, пытаясь пошевелиться, но двинуться ему не дали всё таким же заботливым, но не терпящим возражений жестом, вжимая обратно в постель. — Попытаешься встать — убью! Понял? — голос у Сюэ Яна был хриплый, всё ещё сорванный с их ночной ссоры. Сяо Синчэнь не ответил. Во-первых, слова на ум не шли совершенно, а во-вторых, кроме жалобных стонов с языка всё равно ничего вразумительного не срывалось. Спину жгло так, точно её облили раскалённым железом, но поделать с этим хоть что-то не было никакой возможности. Оставалось только беззвучно глотать слёзы, напоминая самому себе, что сам напросился, и винить, кроме себя, теперь некого. А ведь это всего лишь пять ударов… Даочжан опустил голову на подушку, покорно отдаваясь этой нежной заботе, помноженной на жестокость. Руки Сюэ Яна удерживали его крепко, но бережно, будто он был сделан из фарфора и мог рассыпаться на кусочки в любой момент. И стоило отдать этим рукам должное — они понимали кое-что, в чём он сам никогда не посмеет признаться даже самому себе. Снова и снова он вспоминал ту секунду, когда услышал его голос. Когда всё так изменилось? Когда несносный мальчишка, бросающий вызов всему миру в целом и даочжану Синчэню в частности, успел стать таким? В нём как будто бы сломалось что-то, выгорело, переплавилось в новое, калёное, ещё опаснее предыдущего. Чернота в его глазах больше не металась диким загнанным зверем, она обрела контуры, пропитала слова змеиным ядом, расправила плечи, а он, Синчэнь, даже не заметил, как стал тому причиной. Боль дурманила разум. Несколько раз он проваливался в беспамятство, а затем снова приходил в себя. Его тело было слишком слабым после затяжной болезни. Бессонная ночь и удары дисциплинарного кнута стали последней каплей. Судя по всему, у него начиналась лихорадка. «Слабый, беспомощный, никчёмный, бесполезный», — Сяо Синчэнь подбирал в своей голове всё новые и новые эпитеты, точно одних ран на спине было недостаточно. Кажется, он сказал это вслух, потому что горячее дыхание Сюэ Яна вдруг оказалось рядом, у самого уха. — Не смей, — прошипел он. — Никогда больше не смей этого говорить, иначе, клянусь всеми демонами преисподней, я заставлю тебя об этом пожалеть. — Я… Я был не прав, — снова прошептал Сяо Синчэнь. — Я тебя… «Предал», — слово застряло в пересохшем от жара горле, так и не сумев вырваться на свободу, а его дорогой враг, конечно же, понял всё по-своему. — Я тоже тебя люблю, гэгэ, или ненавижу — с тобой никогда не поймёшь разницы. Ты достаточно себя наказал. — Сюэ Ян осторожно просунул руку ему под живот, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления. — Там Вэнь Нин приготовил какой-то отвар, его надо выпить. Сейчас помогу тебе сесть, не дёргайся только — опять кровь пойдёт. Почему он это делает? Зачем? Почему продолжает его спасать после всего того, что случилось? Сяо Синчэнь окончательно запутался и отдался на волю судьбы, позволяя Сюэ Яну творить всё, что ему заблагорассудится. — Что… Что теперь будет? — голос дрожал, зубы ударились о край глиняной чашки, когда он попытался сделать глоток отвара. — Что будет? Да ничего не будет. Цзэу-цзюнь сейчас улаживает детали. Ты лежишь здесь и поправляешься, а потом мы идём искать Ланя-младшего. — Ты хочешь… — Сяо Синчэнь дёрнулся и всё же зашипел от боли. — Гэгэ! Просил же, осторожнее! Я ничего не хочу, хочет Лань Сичэнь. Это была его цена за то, что позволил нам сюда притащиться. Что ты на меня так смотришь? Думаешь, только у нас с Верховным скелеты в шкафу? Я тебя предупреждал, что весь мир не такой святой, как ты, но кто же меня слушать будет? — Сюэ Ян осторожно придерживал глиняную чашу, внимательно следя за тем, чтобы даочжан выпил всё до конца. Лекарство горчило на языке. Сяо Синчэнь поморщился и впервые за этот день решился взглянуть на человека, ещё вчера стоявшего перед ним на коленях, обливаясь слезами, а сегодня говорившего с такой спокойной уверенностью. Сколько времени прошло с той злополучной охоты на горе Дафань? Неделя, две, три? Больше. И всё это время Сюэ Ян что-то делал, решал какие-то проблемы, пока он, Синчэнь, балансировал на тонкой грани жизни и смерти. Он будто бы подобрался весь, черты лица стали острее, резче. Солнце — вечный спутник больших дорог давно не касалось его кожи, отчего она выцвела до почти благородной белизны. И ханьфу на нём то самое, шитое серебром и чёрными камнями, которое он надел в тот день, когда они шли во дворец и ничего ещё не предвещало… Нет, предвещало, просто Синчэню тогда не хотелось верить, не хотелось думать об этом, а теперь он не мог думать о чём-то другом и смотрел, смотрел, стараясь увидеть его таким, каким видели все те, другие. Цзинь Гуанъяо, Цзэу-цзюнь, члены совета кланов… Они все видели то, чего сам Сяо Синчэнь упорно старался не замечать. Сюэ Ян обернулся, видно почувствовав его пристальный взгляд. Посмотрел — долго, внимательно, без тени усмешки, а потом сказал: — Я найду способ всё исправить. Я воссоздал Стигийскую Печать, не имея и половины чертежей, неужели я не смогу изобрести способ избавиться от этих дурацких шрамов? — Его пальцы осторожно коснулись влажной от слёз щеки Сяо Синчэня. — Гэгэ так любит отбирать у меня всё самое дорогое… Сначала это были твои прекрасные глаза, потом твоя жизнь, а теперь это… но я тебе не позволю. Это… Он скользнул пальцами другой руки вдоль позвоночника, осторожно, чтобы не разбередить раны. — Это, — повторил он. — Моё. И я никому не позволю моё у меня отобрать. Даже тебе. Нежность с привкусом угрозы, а может, угроза с привкусом нежности. Сяо Синчэнь давным-давно перестал искать разницу между одним и другим. Да и существовала ли таковая? Сюэ Ян между тем забрался в кровать, помогая Синчэню устроиться на своём плече так, чтобы не растревожить раненую спину. — Спи. И я буду. — Ты… — Никуда от тебя не уйду. Теперь уже точно никуда и никогда, даже если ты будешь прогонять меня своей даосской метёлкой, — Сюэ Ян широко зевнул. — Я и не собирался далеко, оно случайно вышло, потому что я идиот и ты тоже, только ты святой, а я нет… И надо бы возразить что-то, сказать… Ведь не так, не так люди мирятся и ведут такие разговоры, не так просят прощения. Хотя о каком прощении тут речь? Врагов ведь не прощают, но иногда, судя по логике Сюэ Яна, заботливо укрывают одеялом и целуют в висок, и глупости шепчут на ухо про «я ж тебя чуть своими руками не убил» и про «у всего заклинательского мира боли, а у даочжана Синчэня нет» и ещё про что-то, отчего на душе так неправильно-тепло-хорошо-невыносимо, что слёзы сами собой наворачиваются на глаза…

***

Ханьфу было мокрым от снега. Кто бы мог подумать, что ловить проклятых кроликов окажется так сложно? Сюэ Ян утёр пот со лба и снова нацелился на свою добычу. Кролик был жирный, белый, с лобной лентой на ушастой кроличьей башке. Цзинь Гуанъяо помер бы со смеху, увидев, чем занимается лучший наёмник Поднебесной с утра пораньше. Вообще, во всём был виноват Вэнь Нин, который весь вечер трепал языком о том, что кролики милые, мягкие, пушистые, и если притащить Синчэню одного, то это непременно его порадует, а Сюэ Ян уже с ума сходил, глядя на тонкие пальцы, болезненно сжимающиеся в кулаки при каждом шаге, на алые полумесяцы, оставленные ногтями на белых ладонях, на гордую спину под белой повязкой. С Синчэнем было сложно. Сложно и больно за рёбрами, там, где раньше была лишь пустота и жажда инфернального веселья, теперь ещё и вот это всё: шрамы на чужой спине, злоба звериная (моё, не отдам никому!) и глаза с осколками собственной души. Кролика он всё же поймал. Извозился, как псина бродячая, но поймал, повернул, посмотрел со вздохом в кроличью морду: — Да не жрать я тебя собираюсь, не ссы. Ушастая скотина, видимо, не зря носила лобную ленту, потому что после этих слов как-то обречённо притихла, свернувшись мягким комком. Сяо Синчэня он нашёл на крыльце, тот сидел в медитации и на Сюэ Яна совсем не смотрел. Губы поджаты в тонкую линию, брови сосредоточенно сошлись на переносице, ханьфу белое, как проклятый снег, лёгкое слишком для здешней гусуланьской зимы. Хотелось сказать: «Дурак, замёрзнешь же. Ну вот нахрена всё это, гордость твоя грёбаная, жертвенность эта святая, ты же, сволочь, мне душу наизнанку выворачиваешь, лучше Шуанхуа сразу в сердце, чтобы точно, чтобы наверняка», но он ничего не сказал, просто подошёл молча, положил ушастый трофей Синчэню на колени и отошёл на спасительных полшага, чтобы не сделать… чего-нибудь. Кроличий комок у даочжана на руках сразу расправился, ожил и завозился, перебирая лапками. — Где ты его нашёл? — спросил Сяо Синчэнь, растерянно погладил ушастого по макушке и всё же улыбнулся впервые за целую вечность. — Украл, — Сюэ Ян усмехнулся криво. — Их там целая стая за оградой. Ещё и с налобными лентами. — Нельзя просто брать всё, что тебе хочется, — даочжан укоризненно покачал головой. — Ещё как можно, гэгэ… Сюэ Ян всё же опустился с ним рядом, накрыл его руку своей, сжал крепко, едва не до хруста. Наверное, надо было не так, надо ласково, нежно, с пониманием и прочей этой ерундой, но Сюэ Ян так не умел, а Синчэнь, видимо, не хотел, потому что позволял сжимать пальцы, позволял целовать жадно, по-звериному, прикусывая губы и тут же зализывая ранки. И кролик с лобной лентой на башке на них укоризненно пялился, но почему-то не уходил. На руки он их поднял обоих разом (Синчэня и кролика) и потащил в дом как ночная тварь добычу, на кровать опустил бережно, собрав всю осторожность и силу воли, на которую был способен. Наглый гусуланьский кролик уселся на подушку, взирая вопросительным взглядом, мол «Чего дальше-то?». Сюэ Ян мысленно послал наглого зверька по знакомому адресу и потянулся покрасневшими заледенелыми пальцами к завязкам белого ханьфу. — Не надо… — Синчэнь вдруг как-то болезненно дёрнулся, подобрался в попытке оттолкнуть. — Не трогай. — Я не сделаю тебе больно… Гэгэ, ну что ты? Боишься того, что я могу там увидеть? Серьёзно? После всего, что было? Без глаз я тебя уже видел — думаешь, меня испугают какие-то шрамы? — Сюэ Ян старался не злиться, старался держать себя в руках. Ну почему он такой упрямый? Он ведь хотел — Сюэ Ян это видел, чувствовал. И на поцелуи отвечал ещё несколько секунд назад, а теперь отталкивает его руки. Ну почему с ним всегда так сложно? — Дело не в этом. — А в чём?! Опять идеалы твоей проклятой бабули? Или, может быть, дело во мне? — Нет, дело не в тебе, А-Ян… Треск разрывающейся ткани прервал не успевшую разгореться ссору. Сюэ Ян ведь не собирался, оно случайно вышло, он просто хотел удержать Синчэня, а не рвать его ханьфу, но было уже поздно. — Гэгэ… — Сюэ Ян посмотрел на обрывок ткани, который всё ещё сжимал в кулаке, а затем на беззащитную спину, которую Сяо Синчэнь тщетно пытался прикрыть, нелепо обхватив самого себя руками. — Шрамы… Они… — Заживают, — с глухой усмешкой отозвался даочжан. — Ты ведь знаешь, что это невозможно, этого не может быть с обычным заклинателем… Это… — Моя дурная кровь, — закончил за него Сюэ Ян, сокращая дистанцию между ними в два широких шага и сгребая Синчэня в охапку. — И ты думал, что это должно меня расстроить? Ты, как всегда, всё решил за меня, правда, гэгэ? И Синчэнь поддался, снова позволяя себя обнимать, позволяя уложить себя на кровать, и едва слышно застонал, когда Сюэ Ян принялся вылизывать заживающие шрамы, долго, тщательно, будто мало было той тьмы, которую они делили теперь на двоих…