Любить тебя

Пятый думает, что он ещё, наверное, не готов встречаться со скоплением людей в пространстве, которое уже по умолчанию ощущается родной территорией в каком-то собственническом ключе. Но он хочет быть готовым. Ради себя? Ну, и ради себя тоже, ага. Сигарета едва уловимо шумит при затяжке, Диего вытирает посуду, поглядывая на него краем глаза. Смешной. В хорошем смысле. Это уточнение в мыслях заставляет его улыбнуться. Смешной и пугающий. Опять-таки в хорошем смысле, почти что. Ведь никто не сможет напугать его больше чем он сам. Кожа спины, скрытая лишь тонкой тканью футболки, покрывается мурашками. Парень непроизвольно дёргает плечами, желая стряхнуть дискомфорт: он слишком уж привык к комфорту. Прошлое потихоньку начинает стираться. Он должен сказать ему спасибо? Наверное, нет. — Спасибо, — выходит немного неразборчиво из-за сигареты, зажатой между зубами. Диего оборачивается, кивает, вытирая остатки воды о полотенце. Смотрит странно-серьёзным взглядом, как будто бы враз понимая причины внезапных благодарностей. Пятый думает, что, пожалуй, и правда понимает. — Обращайся, — ухмыляется, но вновь становится сосредоточенным. — В смысле, не за что, родной, — под конец фразы всё же пропускает улыбку в уголок губ и невозмутимо отворачивается к кухонным шкафам, убирая посуду на место. Парень почти давится докуренной (скорее дотлевшей) сигаретой, рефлекторно втягивая воздух сквозь зубы. Морщится от размокшего и крошащегося на зубах фильтра, выкидывает бычок в пепельницу, хмыкает, собираясь с мыслями. — А по-моему, есть за что, дорогой, — Пятый отворачивается прикрыть окно, да так и зависает, щурясь от солнечных лучей уже зимнего, но греющего солнца, ощущает это лёгкое тепло всем телом, закрывая глаза. Диего смеётся, заканчивая со шкафами, подходит ближе, обнимая парня со спины за талию, слегка склоняет голову, невесомо целуя его за ухом. Тот слегка вздрагивает под нежными касаниями, но глаз не открывает. — Не волнуйся так. Они хорошо к тебе относятся, хоть ты и ебанутый, — тихий смех на ухо порождает на коже Пятого множество мурашек. Он всё же открывает глаза, возмущённо фыркая. — Не больше тебя, — по привычке едко бросает он, но сглаживает грубость тем, что откидывает голову на плечо мужчины, слегка сместившись в объятиях левее. — А мне кажется, всё же больше, — Второй трётся носом о его шею, вдыхая запах его же собственного ментолового геля для душа, раскрывающегося, кажется, другими оттенками на чужой коже. У Пятого нет желания спорить: во-первых, потому что он неожиданно слишком расслаблен, а это весьма ценно, а во-вторых, потому что это правда. — Но тебя это устраивает, — не вопрос, утверждение. Всё же он никогда не может промолчать. Диего аккуратно прикусывает кожу его шеи под челюстью, вызывая дрожь по позвоночнику. — Настолько, что я бы прямо сейчас разложил тебя на этом самом подоконнике, — говорит он парню, обдавая его ухо горячим шёпотом. Расслабленное тело Пятого прошибает дрожью, он закусывает губу, прикрывая глаза, сбиваясь в дыхании. И вдруг подаётся вперёд, эффектом неожиданности размыкая объятия, и исчезает вспышкой, чтобы в ту же секунду оказаться позади Диего, толкая его в спину, заставляя руками упереться в подоконник. Притягивает резким движением за бёдра, вынуждая рефлекторно слегка прогнуться в пояснице. — А может наоборот? — хмыкает, прижимая мужчину ближе к себе, упираясь затвердевшим членом в его ягодицы. Диего оборачивается, устанавливая зрительный контакт, ухмыляется и, не опуская глаз, потирается о его пах без малейшего стеснения. — А может, — за слишком наглый вид получает щипок за бедро, смеётся. — Долго ещё будем хуями мериться? Пятый хмыкает, проводит ладонью по его широкой спине, берёт сзади за шею, всё же вынуждая Второго выпрямиться. Хватка холодных рук удивительно сильная, а их семи-восьмисантиметровая разница в росте настолько несущественна, что парень может, не вставая на цыпочки, насмешливо сказать в чужое ухо: — У меня больше. Диего разражается искренне радостным смехом, поворачивается лицом к Пятому, глаза его выражают веселье, смешанное с возбуждением. Хорошее сочетание, правильное даже. Он тянется к завязкам мешковатых домашних штанов парня, распуская небрежно стянутый бант одним движением руки. Пятого от этого относительно невинного движения коротит окончательно, выбивая из мыслей все шутки, оставляя лишь желание одновременно прямолинейное и старое как мир, но и в тот же момент щемяще многогранное, вводящее в лёгкий ступор: целовать, кусать, касаться, сжимать, продлить копящееся напряжение и в тот же момент побыстрее завершить начатое. Всё сразу. Он вдыхает полную грудь воздуха, а на выдохе, пытаясь немного успокоиться, старательно выразительно произносит, протягивая руку: — Переместимся? — впервые решает спросить, а не нахально дёрнуть в пространстве, издеваясь. — Дава... — Диего не успевает договорить, как где-то в глубине дома раздаётся громкий даже через стены здания хлопок входной двери и протяжное: — Мила-а-а-я, я дома! — а далее невнятный грохот и весёлый мат Клауса. Пятый, закатывая глаза в бессилии, стонет: — Хоть кто-то в этом доме даст спокойно потрахаться и наконец кончить сегодня? — рычит в неподдельном раздражении. Второй хмыкает, уже даже не удивлённый подъебами вселенной, поправляет член в штанах, одёргивает футболку на парне, параллельно отвечая на его риторический вопрос: — Надеюсь, что я, — склоняется в быстром, но обжигающем остаточным возбуждением поцелуе к Пятому. Тот немедленно откликается, выплёскивая агрессию как может в данный момент: бесцеремонно резво пуская в ход язык, встречающий мгновенно ответные влажные касания, несдержанно стонет в чужой рот, отрывается, оставив на нижней губе мужчины уже привычный лёгкий укус. — Блять, так бы и послал его, но раз обещал, — парень вздыхает уже наигранно, направляясь, второй раз за утро, в коридор. Диего хмыкает, соглашаясь, и идёт следом. Они выходят в прихожую, зависая в немой сцене. Клаус лежит на полу, приобнимая огромную, мать его, ёлку. Завидев их, он всё же встаёт, какой-то несправедливо радостный. Пятый закатывает глаза. — И ты тут! — Клаус затягивает Диего в объятия, не обращая внимание на вялое сопротивление. — Как же я по вам скучал, ребятки, — отпускает, протягивая следом руки и в сторону парня: без особой надежды, но всё же. Тот фыркает, но шагает ближе, обнимая его первым. — Божечки, я сейчас расплачусь, мой мальчик вырос! Второй смеётся, разглядывая выражение лица Пятого из-за чужого плеча. Что-то между неловкостью и удивлением: редкое, забавное зрелище. — Простите, что прерываю вашу минуту единения, — нарочито извиняющимся тоном произносит Диего. — Но это что ещё за пиздец? — машет рукой на ёлку. Пятый, освободившись от приветственных объятий, фыркает в его сторону. — Я думал, что даже до твоего небольшого мозга дошло, что это ёлка, — включает почти позабытый сарказм так неожиданно, что мужчина бросает на него недоумённый взгляд, но потом закатывает глаза, понимая. Клаус хихикает, замечая переглядывания, и смотрит на них внимательнее. — Какие-то вы слишком взъерошенные, друзья мои. Вы чем там занимались? — просто подкалывает, но попадает в яблочко. — Чем занимались, тем уже, очевидно, нет, спасибо, что остановил нас от совершения ужасной греховной ошибки, — хочешь соврать — скажи правду. Едкий тон Пятого не вяжется с его осторожным быстрым взглядом на Диего: «не ошибки» — читается в глазах. Клаус вновь окидывает их подозрительным взглядом. — Интересненько, — хмыкает он. — Я пойду припудрю носик, прошу меня простить, — скидывает свой длинный кожаный плащ на тумбочку, предварительно вынув из кармана пачку сигарет, переместив оную в задний карман узких джинсов; вальяжной походкой направляется в сторону уборной. Пятый молча смотрит ему вслед, переводя попеременно взгляд на ёлку. — Кстати, классные засосы, Диего! Тот закатывает глаза, рефлекторно потирая яркие кровоподтёки на шее. — Мы должны как-то прокомментировать всю ситуацию? — хмурится, спрашивая совета. Пятый качает головой, подходя к лежащему на входе дереву, переступая через унылые ветки. — Мы никому ничего не должны, — удивительно уверенно заявляет парень. — Давай действовать по ситуации. И сразу ситуация: что делать с этим грёбаным растением?

***

Диван длинный и жёсткий, неудобный, но Пятый умудряется развалиться на нём с таким видом, будто лучше ложа нет на всём свете. Он нарочито скучающе подкидывает немного вверх диванную подушку, ловит её, крутит в руках и кидает вновь, запуская цикл с начала. У Диего уже дёргается глаз. И отнюдь не от мельтешений парня, а от Клауса и его чертовски гениальной затеи с постановкой рождественской ели, которая, даже находясь теперь в большом ведре с песком вперемешку с землёй с внутреннего двора, всё равно косится вправо. — Я устал, — мужчина падает со вздохом на диван, отпихивая ноги Пятого, на что тот фыркает и по-хозяйски умещает их на его коленях. Диего хмыкает, левой рукой подтягивая несопротивляющегося парня чуть ближе к себе, умещая руку на его худом, но крепком бедре. Пятый, сползший головой с подлокотника, закатывает глаза и подкладывает многострадальную подушку под голову, вновь возвращая себе относительный комфорт. Клаус шуршит в баре на другом конце комнаты, к ним спиной, мурлыча себе под нос что-то про колокольчики. — Как думаешь, если мы сейчас сбежим, он сильно обидится? — шепчет парень, приподнимаясь на локтях к Диего. Тот хмыкает, сжимает его ногу чуть сильнее, разжимает, игриво гуляя ладонью от колена и выше. Гораздо выше. Пятый на это щурится, темнея взглядом, ёрзает, придвигаясь ближе, неудобно почти заползая сбоку на чужие колени. Мужчина, повернув слегка корпус, склоняется к нему, что отзывается неприятной болью в его пояснице, ловит мысль о том, что ему срочно нужно размяться, и отвечает тихо: — Смотря куда мы сбежим, — от его низко звучащего тихого голоса Пятого ощутимо ведёт. Диего это отмечает, вскидывая бровь, и выдаёт смешок. — Твои угрозы, — выделяет саркастично, — насчёт «разложить» и «на подоконнике» становятся всё более близки к «разложить» и «на диване», — бормочет парень, откидываясь назад на подушку, прикрывая слегка покрасневшее лицо ладонями. Диего в восторге. Заставить этого человека покраснеть — подвиг, не иначе. Его чувство собственной важности растёт в геометрической прогрессии. Он вспоминает о том, как они сидели на этом самом диване несколько недель назад, немного пьяные и неловкие, и о том, что последовало за этим. Ему внезапно хочется, чтобы пошёл дождь. Стуча друг о друга бокалами, вальяжно и с улыбкой на лице, возвращается к ним Клаус. Оценив их позу взглядом, он хмыкает, ставит посуду на журнальный столик, с неприятным звуком протаскивает по паркету чуть поодаль стоящее кресло ближе к дивану, садится в него и, подаваясь вперёд в доверительном жесте, внимательно смотрит. — Ну, рассказывайте, дорогие мои, — нараспев произносит он, кидая умилённый взгляд. — А ещё, давайте-давайте, за встречу! — указывает рукой на бокалы. — Нашёл у вас тут початый вискарик, — играет бровями. Пятый, приоткрыв один глаз, из-за неплотной завесы ладоней смотрит на гостя, вздыхает, ощущая тёплые и успокаивающие касания на своём колене, слегка улыбается, и, взяв непонятно откуда силы, резво исчезает в голубой вспышке перемещения лишь затем, чтобы через десять секунд появиться на своём месте с пузатой, слегка подмёрзше-запотевшей пластиковой бутылкой колы в руках. Диего стойко выдерживает фокусы парня, не сменив даже положения рук и не вздрогнув. Лишь фыркает, забирая из его рук тару и протягивая её Клаусу. Тот улыбается, разражаясь лающим радостным смехом, и, отвинчивая крышки, разливает напитки по трём стаканам.   — Льда в баре я что-то не откопал, — Четвёртый протягивает напитки. Второй заботливо передаёт Пятому, берёт себе. Прохладный бокал освежает его неожиданно вспотевшие руки.   — Не водится, только если морозилку на кухне колупать, — отвечает парень, принимая из рук партнёра виски, и посылает ему быструю, едва заметную улыбку. Не приучен он заботе. Пока что. Мужчины чокаются, Пятый из своего полулежачего положения салютует стаканом, ухмыляясь. Они отпивают напиток, и в гостиной повисает уютное, но всё же ощутимое молчание. Клаус смотрит с нетерпением, слегка подёргивая носком правой ноги, закинутой на колено левой. Ждёт. Его ожидания не сильно-то оправдываются, ибо Диего, поймав задумчивость, всматривается в негорящий камин, а Пятый лишь удерживает на лице ленивую ухмылочку. Четвёртый разочарованно цокает языком о нёбо. Диего от этого звука возвращается в реальность, допивая одним глотком виски и, смещая аккуратно ноги Пятого со своих колен и кладя их на диван, встаёт. Он с тихим стуком ставит тяжёлый бокал на журнальный столик рядом с книгой, на обложке которой написано «Будущее разума» . Он фыркает, ловя себя на мысли о том, какой же (очевидный) хозяин трактата всё же умник. Он забывает иногда об этом, особенно когда тот ведёт себя как придурок, конечно же. Мужчина усмехается, подходя к камину. Пока Диего возится с разведением огня, Пятый, вальяжно потянувшись, встаёт со своего места, разрушая тишину произносит: — Erst kommt das Fressen, dann die Moral, — смотрит на Клауса, подмигивая. Тот в ответ кивает с улыбкой. — А? — подаёт голос от огня Диего. Он не расслышал. Но парень принимает его возглас за недостаток образования, подкатывая слегка глаза. — Прогуляюсь, говорю, пойду, — он громко произносит это уже на пути в коридор, — и раздобуду что-нибудь поесть, — шуршит курткой в отдалении. Четвёртый смеётся над этим поистине глубоким диалогом и кричит вслед: — Я обожаю вьетнамскую кухню! Диего окидывает его странным взглядом, кочергой вороша слегка отсыревшие поленья в камине, отставляет атрибут и возвращается к дивану, ложась на нагретое место.

***

Разговор не вяжется, Клаус и Диего лишь обсуждают с непонятно откуда взявшимися аристократическими замашками всякие глупости: погоду, виски, ближайшие праздники. И не то чтобы им не было о чём поговорить, как раз таки было. Но это было висело в воздухе настолько огромными надувными шарами-буквами, что вытесняло из комнаты весь кислород, необходимый, как минимум, хотя бы для начала этого разговора. Энтузиазм Четвёртого в расспросах о личной жизни Диего и Пятого явно не угас, но несмотря на всю его прямолинейную натуру, иногда он умел и мог пользоваться чувством такта. Второй, в свою очередь, думает о том, что они слишком давно не разговаривали вот так — лицом к лицу, ограничиваясь лишь абсолютно хаотичной перепиской в мессенджере: Клаус кидал странные фото с незнакомыми людьми и совершенно абсурдные мемы. На всё это Диего лишь кидал смайлик большого пальца, поднятого вверх, или вообще игнорировал. Чёрт, да он, оказывается, ведёт себя как пассивно-агрессивная старшеклассница. В этот момент мужчины ловят взгляды друг друга и не сговариваясь улыбаются. Диего фыркает, поднимаясь из лежачего положения. Что-то их импровизированный курьер задерживается. Второй смотрит на экран телефона: 13:40. А за окном, прикрытым тяжёлыми шторами, так пасмурно, что будто бы уже начало вечера. На улице явно чего-то не хватает, но чего же? Он не может уловить мысль за хвост. — Ну так вот, — произносит Диего так, словно вёл до этого длинный монолог и собирается подытожить сказанное. Но дальше этого не заходит, на что Клаус глумливо тянет: — Ну так что-о-о? Второй хмыкает, думая с чего бы начать. — Я переехал сюда где-то в начале ноября, бежал от... Да от всего подряд бежал. С работы уволили, за дело, если быть честным, психиатр предлагал либо полечиться в стационаре, либо сменить обстановку. Сам понимаешь, выбрал я второе, — Клаус не перебивает, кивая. — Ну и наткнулся тут на Пятого. Ты знал, что он жил тут весь этот год? — Да, — хмуро отвечает Четвёртый. — Но он не хотел, чтобы знал кто-то ещё. — Я так и понял, — закатывает глаза Диего. — Но, знаешь, в тот вечер он не выглядел каким-то удивлённым или злым из-за того, что его затворничество нарушили. Скоре... Одиноким. И потерянным, что ли, не знаю. — Да-да, а потом появился мой принц в начищенной портупее и скрасил моё жалкое уединение, — врывается в диалог Пятый, делая его полилогом. Мужчины совсем не слышали, как тот вошёл, видимо, он специально решил триумфально ворваться. Диего почти не дёргается, аплодируя себе за это, и кивает. — Да-да, именно так всё и было, — закатывает глаза, его слова — саркастичное, но тем не менее подтверждение реплики парня. Пятый скидывает пакеты с едой на столик, подходит к камину, садится на корточки и зябко потирает руки рядом с огнём. Клаус на всё это смеётся, начиная наполняться восторгом, и спрашивает. — А дальше? Вы встретились этим холодным осенним вечером. Шёл дождь и вы... — его беспардонно перебивают в два голоса: — Не было тогда дождя, — отмечает Диего. — Он пошёл лишь через какое-то время, — и кидает какой-то многозначительный взгляд на Второго. Четвёртый удивлённо вскидывает брови. Видимо, тут что-то локальное. И продолжает: — Окей, не было дождя, но вы увиделись спустя год не общения: депрессивный киллер и буйный Бэтмэн. Заходят они, значится, однажды в бар... — А бармен им и говорит: шли бы вы отсюда, ребятки, пока либо не переубивали друг друга, либо... — поддерживает импровизированный анекдот Диего, смеясь. Пятый на всё это хмыкает, садится на диван, начиная распаковывать пакеты. — Либо что, дорогой? — и глумится, и нежничает. Очень в его новом стиле. Клаус уже хохочет, многозначительно дёргая бровями. Ему тяжело поверить в реальность отношений этих двоих, но вот такие мелочи буквально заставляют его потихоньку уверовать. — Об этом история умалчивает! Пусть это будет шутка из разряда «додумай сам», — отвечает Второй, выбирая себе контейнер с фо-бо и пластиковую ложку. — Ну-ну, ладно, — уступает парень, уже приступив к своему воку из риса и овощей, умело орудуя палочками. — Ну а дальше, собственно, что вышло, то вышло, — разводит руками. Клаус возмущённо отставляет свою пластиковую порцию и вопрошает: — И это всё, что вы мне расскажете? Первая встреча? А где же хотя бы подробности остальных важных моментов? Типа первый поцелуй? Секс? Ссоры? Не лишайте меня свежих сплетен! — его лицо выглядит натурально расстроенным, на что Диего закатывает глаза уже в который раз за вечер, но ведётся. — Ссоры были, это да, — Четвёртый фыркает, да, именно о них он и хотел бы в первую очередь услышать. Пятый встревает в рассказ: — Что значит были? Они и сейчас есть! — гордо заявляет он, случайно потеряв рисинку из тарелки. — Но точно не такого масштаба, как раньше, — парень на эту реплику кивает, жуя. — Даже чуть не подрались однажды. Пятый смеётся. — Это ты называешь «чуть не подрались»? Да я тебя уделал, — тычет в мужчину палочками. — Скажи спасибо моему самоконтролю, — ёмко бросает Диего, ничуть не обидевшись. Клаусу попкорн заменяет его лапша. — О да, я ценю твой самоконтроль в определённые моменты, — обжигает взглядом, в противовес невинно доедая рис. Диего играет желваками то ли от чрезмерно тщательного пережёвывания, то ли от чего-то ещё. История, как подмечено ранее, умалчивает. — Я вот не помню, когда там был наш, прости, Господи, первый поцелуй. Месяц назад? Больше? Диего задумчиво убирает пластиковую посуду в пакет. — Не знаю, не считал, — парень угукает, растягиваясь на диване вновь, как довольный сытый кот. Клаус цокает языком. Явно не до конца пока впечатлён рассказом. — По всей видимости, грязных подробностей я в этом доме не дождусь, — парни кивают. — Да и романтики из вас, конечно, так себе, — будто бы даже грустит по этому поводу, настолько печальным звучит его голос. Актёр погорелого театра. Диего совершенно рандомно вскакивает с насиженного места, тихо сдавленно крякнув, трёт поясницу, потягивается и произносит: — Не знаю, куда вы, но я иду в тренажёрку, — кивает сам себе. — Спасибо... — прерывается на секунду, явно придумывая забавное ласковое прозвище, — спасибо за обед, малыш. И, кивнув Клаусу, не дожидаясь ответа от партнёра, уносится из комнаты, видимо, за одеждой для тренировки. Пятый на всё это качает головой, слегка улыбаясь. Четвёртый тоже радостно растягивает губы: — Такие вы милашки, я в экстазе, — хихикает, норовя налить себе щедрую порцию виски. Пятый собирает всю посуду, аккуратно завязывает пакет и отвечает: — Да я сам в шоке, если честно, — он встаёт и несёт мусор на кухню. Оттуда Клаусу минутой позже слышится грохот неизвестного происхождения. Пятый приносит ему льда в тарелке. — О! Спасибо тебе огромное, ну другое дело же! — благодарит мужчина, жестом предлагая выпить и парню. Тот трясёт головой в отказе, забирая книгу с журнального столика, и отгораживается ею от всех возможных дальнейших расспросов.

***

Пока Диего в зале, а Пятый читает, Клаус решает послоняться по дому в не очень-то свойственном ему будто бы ностальгическом порыве. Он щедро отсыпает себе в бокал косого-кривого льда, заливает напитком и отправляется в своё мини-исследование. Да, ребята своим поведением, да и своими словами (да и засосами на шее Второго) уже почти убедили его в том, что они в отношениях, но что-то внутри головы Клауса, как раз-таки романтика в душе, хочет больше доказательств. Тёмный коридор ничего не может ему поведать, а вот кухня, в которой от стола отодвинуты только два стула и пепельница-чайное блюдце (это что, любимый мамин сервиз?) с огромной горкой окурков; слегка разлитый по кухонному гарнитуру кофе — вот они уже будто бы что-то говорят. Клаус никому в этом не признавался, но он всегда любил музеи. И сейчас у него возникает чувство, схожее с посещением дома какого-то известного писателя. Одинокая кухня выглядела бы неживой, если б не все эти мелочи. Он оскверняет пространство «выставки», закуривая сигарету у слегка приоткрытой форточки. На столе окурки лишь от Парламента, сам же он курит Ньюпорт, сладковатый дым от которых смешивается с законсервированным в кухне запахом более крепких сигарет. Это странно — курить в папином доме. Но теперь его нет, и дом принадлежит им всем. Так что — почему бы и нет? Он быстро докуривает сигарету и отправляет бычок с оранжевым фильтром к собратьям с фильтром серебристо-белым. Это выглядит так эстетично-неправильно, что он достаёт телефон, делает фото и отправляет его Диего, не ожидая никакого внятного ответа, как и всегда. Клаус отправляется дальше. Первая дверь, попадающаяся ему на глаза по выходу из кухни — дверь на задний двор. Он подходит к ней, прислушиваясь. Пятый в отдалении коридоров шелестит страницами. Четвёртый лишь слегка шагает за порог, ёжась от холодного воздуха в своей тонкой майке, и сразу отмечает атрибуты проживания в этом доме родных ему людей: кружка без ручки на ступенях, прислонённая к стене, с надеждой на защиту от дождя, но всё равно наполненная водой, пара бычков в метре от крыльца, на земле, лишь едва припорошённой снегом. А тут живут, оказывается, те ещё рабы своих привычек. Клауса это веселит, так как он прекрасно их понимает. Он прикрывает дверь, возвращаясь в дом. Парень кричит ему из комнаты: — Ты на улицу? Накинь чего, там морозно, — и дальше продолжает прерванное чтение. — Я уже оттуда! Не переживай так, бро, — вторую часть фразы он произносит каким-то стихающим голосом. Пятый так сильно изменился, что аж жутко. Это Диего смог так на него повлиять или он всегда таким был в глубине души? Чудеса, да и только. Клаус размышляет на эту тему, поднимаясь на второй этаж. Здесь холодно. Коридор встречает его вереницей дверей и большим арочным окном в конце. Он не спешит пойти в свою комнату, желая оставить это на ночь. Тут уже будет исследование совсем другого уровня, о котором, мужчина, находящийся в позитивном расположении духа, думать пока не хочет. Вместо этого он направляется вглубь коридора, решая воровато оглядеть пристанище Пятого. Клаус открывает дверь, встречая самую педантично-хаотичную, полнейшее отражение значения слова «оксюморон» комнату. А ещё холод, прямо как на улице. Мужчина подходит с желанием закрыть почему-то распахнутое окно и видит внизу, во дворе, какие-то мелкие вещи (пачка сигарет, кружка, ещё что-то), явно из этого окна выпихнутые. Мужчина хмыкает. Пятый всегда был импульсивным. Интересно, что довело его в этот раз? Кровать чинно заправлена, на письменном столе книг больше, чем в поодаль стоящем книжном шкафу. Толстая тетрадь формата А4, из которой торчат листки с какими-то заметками. Четвёртый не лезет туда, не желая совсем уж наглеть. Он напоследок оглядывает комнату, подсознательно чувствуя, что вряд ли будет здесь частым гостем и уходит назад в коридор. Абсолютно логично теперь заглянуть и в спальню Диего. Что Клаус и делает в порыве своего остро развившегося (острее обычного) любопытства. Комната Второго идентична по планировке. Но выглядит она гораздо живее. «И теплее», — отмечает Клаус. Масляный обогреватель-батарея едва сохранил тепло, видимо, его выключили примерно утром. Кровать заправлена один в один как в прошлой посещаемой им комнате. Чувствуется почерк Пятого. Это заставляет мужчину ухмыльнуться. Всё с ними понятно. Здесь на столе нет книг — все они аккуратно расставлены в шкафу. Корешки говорят о самом различном их наполнении: тут и детективы, много детективов, что заставляет улыбнуться, вспоминая детство, что-то из мировой классики: романы Остен, Достоевского, Ремарка, Мопассана, Уайльда. Стивен Кинг в потрёпанных обложках. Тома по психологии, совершенно разнообразных авторов: от Фрейда и Карнеги в строгих обложках до нон-фикшен литературы в мягких переплётах. Клаус и не знал, что Второй интересуется психологией так сильно. Если почти все остальные книги тут были и десять-пятнадцать лет назад, то это что-то новенькое. Интересно. Именно в этот момент из задумчивого изучения Клауса выводит звук уведомления на телефоне. Он вытаскивает его из переднего кармана джинсов. Диего отвечает на сигаретный натюрморт не привычным пальцем вверх, а полноценным ответом: от кого: Братец Диего 15:38 Что-то в этом есть. Клаус смеётся, растроганно отправляя смайлик сердца, и убирает телефон. Ему больше не нужна дальнейшая экскурсия, он уже всё прекрасно понял. Эти двое смогли изменить друг друга, хотя, скорее, вытащить наружу себя настоящих — где-то заботливых, где-то более расслабленных, а где-то даже нежных и, кажется, счастливых. Мужчине даже хочется заплакать. Он не из тех, кто стесняется этого, нет, но почему-то пока что не выходит. Да и с первого этажа раздаётся будто бы нарочито громкий хлопок двери и два голоса, радостным тоном переругивающиеся о чём-то своём. Клаус завидует? Ему тяжело себе в этом признаться, но, кажется, да. Но если эти два абсолютных идиота нашли друг друга и пытаются что-то построить, то значит, у него ещё тоже есть надежда, так ведь? Пожалуй, так. Он всё же уходит к себе в комнату, бороться с собственными демонами, решая оставить парней наедине хотя бы до ужина.

***

— Солнце моё, ты что, совсем недоумок? — сладким голосом обращается Пятый к Диего. — Кто кладёт столько соли в картофельный салат? Как нам теперь это есть? — он курит, сидя на стуле, экспрессивно размахивая рукой с зажатой в пальцах сигаретой. — Успокойся, ходячая ты поваренная книга, — бормочет Диего, толча вышеупомянутый салат. — Сам бы готовил, в чём проблема? Парень на это фыркает, подходя к мужчине, протягивает руку, позволяя затянуться. Тот благодарно кивает, мотая головой в попытках смахнуть лезущие в глаза кудрявые волосы. — Я сегодня уже обеспечивал нас пищей, — взмахивает указательным пальцем вверх. Диего возмущённо оглядывает его, моя руки в раковине. — Ты. Просто. Её. Купил. — Какая разница? — вскидывает бровь Пятый. Мужчина вздыхает, как бы говоря: «ну действительно, никакой». Они оба слышат шаги за спиной. — Вы как женатая парочка, — Клаус переоделся в чёрную футболку, оставшись в своих навороченно-рваных узких джинсах. — Такие очаровательные. Диего и Пятый синхронно фыркают, видимо, не желая принимать эти сомнительные комплименты. Они втроём быстро ужинают, парень что-то бурчит про пересоленную еду, за что получает лёгкий подзатыльник от Второго. Клаус всё ещё умиляется и смеётся. Вдруг поднимается настоящая декабрьская снежная буря, занавеска слегка трепещет из-за продуваемой старой оконной рамы. Пятый поднимает на Диего взгляд, отставляя посуду. Тот кивает. Диалог, достойный Оскара, как по мнению Клауса. Они встают и уходят. Перед хлопком двери на задний двор слышатся окрики: — Посуду помой! — это Пятый. — Пожалуйста! — а вот это уже добавляет Диего. Они о чём-то тихо переговариваются, скрываясь за дверью. Клаус в тишине кухни, вслух и немного нараспев, негромко цитирует наизусть сам себе, или, быть может, всей Вселенной сразу: — Es ist unmöglich, mit einem steinernen Herzen auf der Welt zu leben, denn es ist zu schwierig, stark zu sein und Böses zu tun. Он собирает посуду и улыбается действительно искренне. Занимательные выдадутся праздники.