Свидетель

Пытаясь догнать Рафаэля, Азирафаэль единственным взмахом крыльев отправил себя в крутое пике и теперь отчаянно стремился сократить разрыв, успешно лавируя и ускоряя свое падение. Мимо них со свистом проносились облака и клубы дыма, сыпались искры, валил густой пепел. Едва ли это можно было назвать полетом — скорее, безумной гонкой вниз по жерлу крематория. Ему некогда было представлять, что ждет их на дне; ангел потерял счет попыткам достать Рафаэля и кричал ему бессчетное множество раз сквозь искры и пламя: — Дай мне руку! Умоляю, дорогой! Дай мне руку!.. Но Рафаэль не слышал и не чувствовал его – увы! То был уже не Рафаэль, и все еще не змей. Падший Архангел бестолково кувыркался в воздухе взъерошенным комком перьев и обломков костей, и каким-то уцелевшим критическим остатком сознания понимал, что его перебитые крылья, заоблачный дар Всемогущей и настоящее произведение искусства, никогда больше не смогут обнять небосвод в свободном полете среди звезд. Его догнал небесный огонь, который некому было потушить; торопливо пробежал по кончикам взъерошенных перьев и угнездился где-то в их опушке. Встречный ветер налетел ураганом, и под его могучим порывом они через мгновение вспыхнули и затрещали, как факел. Азирафаэль держался рядом, но не мог сказать наверняка, как долго занял полет. Горькая взвесь пепла и сажи забивала рот, легкие горели от запаха серы, изумительные архангельские крылья на глазах превращались в невзрачный обугленный остов. Ему казалось, что над ними проплыли эоны, прошли века, ибо сокрушить красоту истинного Архангела почти не под силу стихиям… но ужасные раны, столь быстро нанесенные Рафаэлю, стали молчаливым свидетельством неумолимого времени, бег которого невозможно было остановить. В этом-то и заключался вероломный замысел Ада: они хотели, чтобы Кроули снова пережил каждую секунду своего мучительного Падения, потому и не поскупились на дорогую бумагу, черный бархат и золотые чернила. Наконец, когда они практически поравнялись, Азирафаэль все-таки изловчился и, дотянувшись, намертво вцепился в своего друга. И Падение продолжилось дальше, и двое падали, как один, кувыркаясь и оборачиваясь друг вокруг друга, как в танце. «Мы неразлучны, мы едины, мы неразделимы. В огне или под водой, на Небесах или в Преисподней, мы связаны друг другом. Мы обещаны друг другу. Мы на нашей стороне». Так твердил себе Азирафаэль, понимая, что ему вовсе не обязательно переживать все это самому; что ему вовсе не нужно чувствовать, через что прошел… или пролетел падающий Архангел. Он мог с самого начала держаться на расстоянии и непричастно наблюдать за Падением со стороны, как наблюдают за аквариумными рыбками по другую сторону стекла. Как едут в стеклянном панорамном лифте. Как, сидя в темном, абсолютно безопасном кинозале, смотрят на экран, где идет зрелищный блокбастер, как истинный Архангел, некогда известный как Рафаэль, пылающей звездой летит к своему забвению… И Владыки обеих канцелярий точно так же могли в любой момент посмотреть эти страшные тайные воспоминания Кроули, украденные из его подсознания — для этого им нужно было лишь провести пальцем по белоснежному перу, как по сенсорному экрану... В общем, Азирафаэль мог в любой момент разжать руки и отпустить друга в свободное падение, прервав свою недолгую связь с ним. Но ангел Восточных врат решительно отмел эту возможность – он был не таким, а значит, не хотел и не собирался. Память, сострадание, эмпатия, поддержка и остальные чувства, испытываемые им к Кроули, захватили все его существо, не давая морального права отстраниться от друга, обреченного на страшное испытание. И Азирафаэль принял решение. Если он не сможет предотвратить смерть Рафаэля, то будет присутствовать при рождении Кроули. Поэтому Азирафаэль сложил крылья за спиной, бережно прижал к себе изломанное тело Архангела — и перестал сопротивляться Падению. Архангел Рафаэль уже практически не напоминал самого себя. Его зеленые глаза выгорели, перебитые крылья обуглились. Азирафаэль держал его на руках, смотрел, как в глазницах вскипает и пузырится изумрудная зелень, превращаясь в расплавленное золото, и горько всхлипывал, — но от страшного жара слезы испарялись раньше, чем успевали упасть на родное лицо, искаженное невыносимой мукой. И траурным колоколом посреди огненного инферно снова раздался голос друга, ранящую память о котором Азирафаэль сейчас отчаянно прижимал к себе. Слова его были до краев наполнены горечью и отчаянием: Вот так Рафаэль… а отныне и навечно Кровлей… и скатился по наклонной прямо в Ад. А потом оба с разгона врезались в кипящее море серы. Удар о поверхность был так силен, что ангела отшвырнуло от Кроули, и инерционная волна разорвала их обостренную связь. На смену ослепляющей боли, которую Азирафаэль чувствовал и пытался частично гасить, пришел собственный давний удушающий страх потерять его навсегда и больше не найти. Азирафаэль вынырнул и приподнялся над поверхностью ядовитого океана, в отчаянии обыскивая взглядом место, куда, по его расчетам, мог упасть Кроули… и не мог увидеть его. Он метался над кипящим пространством, то и дело бросаясь на выручку, если ему казалось, что он видит очертания тонкой руки под толщей расплавленной массы. Ядовитое серное море, туманно мерцающее сквозь слепящую тьму, обладало особой красотой — бесспорно, не столь изысканной, как Небеса, где, переливаясь тонкой филигранью, в заоблачной дымке плыли сотворенные Рафаэлем созвездия. Их создатель не показывался, но Азирафаэль ощущал его присутствие на эфирном уровне. Его астральная сущность явно мучилась от боли, испуская в атмосферу миазмы страданий. Интересно, сколько неугодных ангелов сброшено в кипящую бездну?.. Она выжжет им лица, изменит внешность, чтобы ничего прежнего не осталось — ни ясного взгляда, ни имени, ни памяти, ни голоса... Не будет крыльев, не будет эфирного воплощения, не останется ничего, что могло бы напоминать о когда-то прекрасных творениях Всемогущей. Чтобы дать себе немного отвлечься, Азирафаэль подумал, что теперь лучше понимает скрытую тоску, которую Кроули успешно прятал и не менее хорошо маскировал, если она вдруг прорывалась наружу, когда они осторожно ходили вокруг больной темы. Но если ты ангел, это еще не значит, что ты идиот: Азирафаэль проницательно замечал неладное, не до конца понимая его причину — теперь же она предстала перед ним во весь ужасающий рост. Падение было чем-то вроде аннигиляции для звезды: ангел только что сам стал свидетелем того, как одна из них скатилась по наклонной и погасла в море огня. А потом время как будто замкнулось в кольцо и пошло по кругу. Прежде чем схлынуть, зловонное море обдало их на прощанье ядовитым туманом с тошнотворным запахом тухлых яиц, и Азирафаэль различил на земле неподвижные очертания обнаженного изломанного тела. Воистину — это был Кроули. Падение его не пощадило, изумительные крылья и локоны сгорели дотла, а когда он оправится от удара, его оперение навсегда станет траурно-черным. Азирафаэль с грустью смотрел, как последние пряди рыжих волос с тонкой ноткой розового догорают в небесном огне. Все было кончено. Он нашел его, и теперь просто стоял и смотрел, уже не пытаясь коснуться. Ангельские руки, способные дарить покой и исцелять, теперь буквально опустились. Он так долго искал друга посреди океанов огня и серы, оплакивал его, пытался дозваться по имени… Но боль утраты, усталость и тщетность собственных усилий обрушились на Азирафаэля, словно комья сырой земли на могильный холм. Рафаэля больше не существовало — он исчез, он ушел безвозвратно. В кожу Падшего ангела впивались укусы тлеющих угольков, но Азирафаэль лишь мерял взглядом расстояние до неподвижного тела, распростертого на земле, и не двигался с места. С мига, когда Архангел, омытый светом звезд, впервые предстал перед ним, казалось, прошли века. Мучительно долго Азирафаэль наблюдал, как его друг пытается встать, но новое тело отказывалось ему повиноваться, и он кричал в темноте от бессилия. В Аду все кажется иначе. Теперь ему нужно было сжиться с новым собой и приспособиться к змеиной форме, — прощальному подарку Рая, символу исцеления, эфирных рук делу… В глазах ангела стояли злые слезы. Какая издевательски-горькая ирония. Интересно, сколько раз у Гавриила портилось настроение, если Азирафаэль в отчетах простодушно называл Кроули «коварным змеем», не понимая, что пишет тонкое, изящное сплетение оскорбления и чистосердечной похвалы… На глазах Азирафаэля проходило рождение этого змея. Отныне падший заклейменный ангел не мог изменить свою сущность и сбросить второе "я", как змеиную кожу. Змею тоже не понравилось быть лишь наполовину пресмыкающимся: он катался по земле, сворачивался в могучие кольца, разворачивался и бился о камни с такой яростью, что Азирафаэлю отчаянно хотелось сгрести тварь в охапку, обхватить ее и закричать: «Слушай мой голос! Сожми меня! Я справлюсь! Я погашу твою боль! Но прошу, умоляю, пожалуйста, не делай себе больно, мой дорогой!..» Словно устрашившись новой сущности, змей снова превратился в падшего ангела, но возвращение к своей изначальной форме, которую он наполовину утратил, далось ему еще тяжелее. Кроули корчился и бился на земле, и снова страшно кричал, и Азирафаэль хотел броситься к нему, но удержал свой бесполезный порыв. Все это случилось в прошлом, в далеком прошлом… Хотя, возможно, оно теперь не так сильно разделяет нас обоих, и уже недолго остается до нашей первой встречи… Ангел печально осмотрел изломанные крылья Кроули. Они потихоньку исцелялись от ожогов и страшных ран, выпустили новое оперение и регенерировали, но так медленно и неторопливо… Вдруг какой-то светлый проблеск пробежал по крылу. Ангел присмотрелся к нему внимательнее — и неверяще вскрикнул. Ничему воплощенному не суждено было пережить Падение, небесный огонь, вечность в огненном море с серой… и остаться нетленным. Среди новых пушистых черных перьев обнаружилось одно-единственное светлое пятнышко. Подрастая и оформляясь, оно начало рассеивать тонкие лучики света. Азирафаэль обессиленно уронил голову на грудь и судорожно всхлипнул, не в силах сдержать града хлынувших слез. Кроули, Падший, но чудом избежавший потери своей личности, мог вернуться! Наверное, не сразу – но мог! От окончательного развоплощения и потери себя его удерживало лишь прославленное воображение: раз он не мог поверить и представить себя Падшим, то даже Небесам и Аду не удалось сломать его по-настоящему. Надежда еще жила!.. Тут под чьими-то ногами захрустели угольки и галька, и Азирафаэль поспешно отпрянул в темноту, чтобы разведать, кого там принесло. До его слуха донеслось мерное жужжание роя мух, пирующих на чьей-то мертвой туше. По берегу мерцающего серного моря брели Вельзевул и Хастур, бывшие (или здесь — будущие?) хозяева Кроули. — Что тут у нас? Падший Архангел? — осведомилась Вельзевул, ничуть не впечатленная трагичной изломанностью обнаженного тела Кроули. — Нам крупно повезло, милорд, — откликнулся Хастур с жесткой полуулыбкой на лице. — Я слышал, что его собирались допустить к работе в Саду Садов. Он нам пригодится, раз знает те места. Послушайте, милорд… Как вы думаете, мы можем послать его туда и устроить скандальчик?.. Кроули пошевелился и тихонько вздохнул. Черные крылья слабо трепыхнулись. — Серьезно? — выдохнул он, прикрывая золотые змеиные глаза рукой. Хастур булькнул и замолчал. — Мне тоже кажется, что полезного Архангела не стоит держать взаперти. Ну, попробуйте, что ли. Вельзевул ничего не сказала. Она просто наклонилась и обхватила рукой крылья Кроули. — Не надо! — крикнул Азирафаэль, когда она раскрыла угольное крыло со светлой отметиной. Кроули всхлипнул — и ангел увидел, понял, осознал, к чему идет дело… и пройдет шесть тысячелетий, прежде чем Курьер привезет посылку в черной бархатной коробке… — Не трогай!!! А Вельзевул провела ладонью по отрастающему оперению — и бережно, очень нежно нащупала… — Нет! Нет!! Нет!!! Не смей!!! Убери руки!!! ОН ЕЩЕ НЕ ПАЛ!!! НЕ ТРО… Азирафаэль захлебнулся собственным криком, словно ему врезали под дых — Вельзевул вырвала белоснежное перо и с интересом покрутила его в пальцах. Безвольное крыло сложилось пополам, накрыло Кроули с головой и погребло под собой. Демон снова ушел в забытье и не заметил, как от него отлетела последняя частичка эфирного начала. Вельзевул еще раз с любопытством посмотрела на перо и спрятала его в складки своего одеяния. Заоблачное сияние погасло, и на Азирафаэля обрушилась темнота.