Песнь, зовущая меня во тьму

Музыка играет слишком громко, стучит в голове, надрывно разрывает легкие изнутри. Крутит-мутит и без того уплывающее сознание и растекается по венам расплавленным золотом, обжигает буквально одним своим существованием. Вэй Ин, не выдержав громких басов, которые сводят его с ума, залетает на балкон, больно врезаясь бедром в низкие перила, недовольно шипит, потирая ушибленную ногу. С размаху закрывает стеклянную дверь, запоздало думая о том, что было бы, если бы она сейчас разлетелась на мелкие осколки, и достает из кармана джинс мятую пачку сигарет. Город под ногами живет своей тайной ночной жизнью, горит желто-оранжевыми размытыми огнями и дышит также прерывисто громко, как и музыка за стеклянной дверью. На душе грязно и тяжело, эта грусть серыми пыльными комьями оседает внутри легких и тянет вниз с тринадцатого этажа, на сырые от дождя тротуары. Но Вэй Ин быстро отметает эту заманчивую идею и, прижимаясь лбом к шершавой поверхности бетонной стены, рвано выдыхает. Огонек синей зажигалки слабо дрожит под резкими порывами ветра, он несильно затягивается и снова тычется носом в стену, размазывая каменистую крошку по щеке. Сигарета медленно тлеет в тонких бледных пальцах, а в его мыслях тлеет образ такого близкого для него, но теперь, кажется, навечно недостижимого человека. Рука на джинсах сжимается в кулак и его выворачивает изнутри от одной только мысли, что Лань Чжань может кого-то другого также крепко обнимать, с такой же нежностью смотреть и расчесывать чужие волосы, аккуратно пропуская их через пальцы. Его любимый человек теперь навечно отдан другому, и от этого досадного осознания хочется завыть или, по крайне мере, разбить костяшки на руках в кровь и ненавязчиво слизывать горячие капли этой алой жидкости, противно отдающей металлом. Когда они только расстались, лишь А-Чен был рядом, гладил по волосам, успокаивая, слушал его бессвязный бред и сцеловывал мокрые дорожки от слез на впалых щеках. Вэй Ин все повторял слова Лань Чжаня. Что он, видите ли, слишком инфантильный, слишком ребенок, много дурачится и серьезных вещей вообще не понимает и не хочет, для него отношения это пустышка, слова ничего не значат, это просто игрушки и только лишь. Когда его потом поцеловал Цзян Чен и он чувствовал чужие соленые губы на своих, то даже был согласен - настолько он был подавленный произошедшим и опустошенный морально. Его шиди принял это за согласие. И сейчас он не то чтобы против этих отношений, просто теперь он даже не знает, что чувствует к нему. Он, конечно, милый, и на этой мысли его губы даже трогает легкая улыбка, но вот так вот просто, из ничего, чувства не появляются и больше всего сейчас хочется позвонить Лань Ванцзи и спросить, как у него дела. Чисто ради громко бьющегося сердца, оно ведь и правда заслуживает двухминутного успокоения, чтобы потом забиться по новой с бешеной силой. А потом можно повиснуть у А-Чена на руках, целовать его бледные губы и пытаться сделать вид, что его ничего-ничего не гложет и не заботит. Хотя скрыть это от его шиди просто невозможно. Поэтому он снова затягивается до жгучей горечи во рту и кидает болезненный взгляд на темное небо, усыпанное звездами, как веснушками. /Звонить он пока не будет/ *** Потихоньку на балкон начинали выползать люди, и единоличное владение свежим холодным воздухом и слишком низкими перилами превратилось в чужие неадекватные речи, пропахшие смесью убожества и боли, и попытки каждого свалиться вниз на негнущихся ногах. Оставаться здесь далее было попросту противно. Он нехотя выходит с балкона и недовольно щурится, опаляемый волной тепла и зловония, решает все-таки выйти в подъезд. Строит из себя пьяного, пока пробирается через толпу, потому что это в некоторой мере даже весело. Цепляется за косяки и встречных людей, улыбаясь на глупые шутки и знакомые лица и тут же весьма некстати натыкается на Цзян Чена, случайно мажет по чужим сжатым в тонкую полоску губам своими, вгоняя того в краску, и ненавязчиво пытается его оттолкнуть. — А-Чен, ну пусти меня. Он с трудом вырывает руки из цепкой хватки и уходит вглубь другой комнаты, тело внезапно откликается на громкую музыку и его безбожно ведет, потому что алкоголь в голову все-таки ударил, да и выходить и звонить Лань Чжаню, наверняка, стопроцентно не стоило. Хотя желание это сделать до сих пор надсадно зудит в груди, Вэй Ин отдает себя всецело ритмичным звукам и, развязав красную ленту для волос, цепляет ее на обнаженную шею, как чокер. Его движения, завораживающие и сексуально-притягательные, он точно знает, что внимание шиди сейчас приковано к нему одному, поэтому он нервно сглатывает и почти чувствует этот горячий похотливый взгляд, застывший между его лопаток. А-Чен и правда глаз с него не сводит, а у него все внутри горит, полыхает, рвется наружу резкими, взбалмошными движениями. И идея позвонить больше не кажется такой отвратительно-липкой и сладкой. Хочется просто высказать Лань Чжаню все в лицо, срывая голос и отпуская себя, плюнуть на его самолюбие и гордость и посмотреть, как исказится чужое личико в порыве неконтролируемой злости. Это сейчас кажется идеальным вариантом и вкус этой ебанутой мести оседает на кончике языка взрывными искрами. Это надо сделать незамедлительно. Сорвавшись с места, он в одних носках вылетает в подъезд и садится на бетонные ступеньки. Холод цепкими колючими пальцами пробирается вверх по позвоночнику, вызывая невольную дрожь. Пальцы привычно набирают выбитые на кромке подсознания цифры и рука почти не дрожит, когда он слышит долгие гудки в трубке и сонный голос на том конце провода. — Привет, ты как? — хрипло и скомкано, слишком мило и сопливо. И разбить бы этот телефон в мелкую стеклянную пыль, но чужой голос будоражит изнутри, мучая и без того израненное сердце. — Я… Да нормально. Ты что-то хотел, Вэй Ин? От собственного имени у него табун мурашек по коже, слезы в глазах и комок в горле. Но на плечо ложится чужая рука и его утягивают в тепло — чувствовать, как бьется сердце, которое за него переживает. Телефон мягко забирают из его окостеневших пальцев и сбрасывают звонок, кидая абонента в черный список. — П-прости… — Не извиняйся. Здесь нет твоей вины, А-Сянь. Цзян Чен нежно касается его волос губами и переплетает свои пальцы с чужими, несильно сжимая их. — Просто помни, ты не один. А остальное уже не важно. Музыку слышно даже на лестничной площадке, где двое потерянных людей дышат в унисон, оставаясь друг для друга чем-то большим и лучшим, чем могло бы быть в этой их сумасшедшей жизни.