В погоне за счастьем

Всё было как в тумане, в бесконечной розоватой дымке, которая, казалось, проникала под кожу, под прочную чешую, иглами впивалась в сознание, и Беззубик, сжавшийся внутри, словно беспомощный клубок шерсти, кролик, двигался тяжело и медленно. Его тело не отзывалось на команды, а дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох — было единственным, что он чувствовал на уровне рефлексов. До него отдалённо доносились обрывки фраз: «Братец! Слушай мой голос! Не поддавайся! Борись!». Борьба. Какая уж тут борьба. Однако Беззубик честно пытался сражаться — его трясло, его мутило, его било током, мир краснел, исчезал, плясал кровавый горячий снег, лапы отнимались. И незаметно для самого себя он сдался. Повёлся. Растворился в коротком слове «убить». Жуткое слово, вкус которого он давно позабыл. Горечь в глотке возникла сразу же — в ней зарождался плазменный залп, подвластный чужой ужасной воле. Они не понимали. Они не могли понять. Они давили, тысячи голосов, словно колония летучих мышей, вытесняли крик: «Нет, Беззубик! Нет! Пожалуйста! Ты не можешь сдаться! Ты же мой брат! Я... я!..» — голос Иккинга, друга... брата... он оборвался так же внезапно, как и появился, пытавшийся разбудить, воодушевить, спасти, когда плазменный залп прозвучал с рёвом страшного гиганта и его хозяина. Только в тот миг реальность прояснилась. Беззубик моргнул раз, другой, возвращая контроль над своим проклятым телом, и увидел... увидел одни обломки дыхания Великого Смутьяна, и из-под них торчала рука. Иккинг. Никакого движения. Беззубик заторможенно оглядывался по сторонам и слышал жуткий смех безумца Драго, убийцы, монстра; солнце слепило его глаза, небо насмешливо помрачнело от тени Великого Смутьяна, где-то вопили люди, драконы, захлопывались ловушки, летали огненные залпы — поле боя ещё жило, дышало, но победа уже точно принадлежала охотникам, драконьей армии, но его волновало сейчас не это. Он отыскал Иккинга среди зелёного льда, вытащил из-под него, разбросав в стороны мёртвые осколки, и остановился. Остановился, когда увидел его лицо. Закрытые глаза, сомкнутые губы, растрёпанные волосы и... и остатки удара плазменного залпа на груди. Беззубик затаил дыхание — каждый вдох вызывал у него боль где-то в груди. Каждый взгляд отдавался резью в глазах. Он... он... он не мог... Беззубик тряхнул головой, ткнулся мордой в ещё тёплую грудь Иккинга, которая больше не вздымалась. Секунда пролетала за секундой, обжигая сознание, словно маленький горячий огневичок. «Иккинг. Иккинг. Иккинг, — Беззубик лизнул его щёку. — Иккинг. Проснись. Проснись, — он прислушался к человеческому сердцу как мог, снова лизнул щёку. — Иккинг, пожалуйста». Он мечтал увидеть самые простые зелёные глаза — два кусочка дикого летнего поля, зарослей драконьей мяты, хвои. Грезил о том, чтобы снова услышать короткое «тук-тук-тук», ритм жизни, родную музыку, которую знал наизусть, слышал каждый день — просыпаясь ранним утром и засыпая ночью. Во время полётов и на земле. Смех за его спиной гремел, как чёрный шторм, морда Великого Смутьяна висела высоко-высоко — словно гора с шипами и безразличными, подчинительными, голубыми глазами. Беззубик видел и чёрный плащ, и чёрные волосы, и грубое лицо, и посох, и шрамы, и боль, и сумасшествие, истинное безумие, вкус долгожданной победы... «Ночная фурия — порождение самой смерти, покоритель драконов, ты должен был выучить это ещё давным-давно», — прорезали воздух резкие слова, от которых Беззубик едва не задохнулся. «Нет, — мотнул головой он, — нет-нет-нет, я не мог... нет, Иккинг, ну же, просыпайся, открой глаза, посмотри на меня, прошу». Но Иккинг не просыпался. Небо — прежнее, драконы — в панике, огромные лапы оставляли следы на берегу, все расходились, жизнь уже готовилась к следующему акту, а он, ночная фурия, дракон, друг, брат — он сидел рядышком, обнюхивая тёмно-русые волосы, прижимаясь носом к холодеющей щеке. Он только и мог бессильно накрыть Иккинга своим чёрным крылом, прижать к себе, отогревая быстро терявшее тепло тело, делиться своей жизнью, своим дыханием, своими надеждами. И молиться, что этого будет достаточно, что смерть сжалится, что она махнёт прощально рукой, отпуская душу лучшего наездника всего Олуха на свободу, обратно в тело. «Не бросай меня, не бросай, не бросай».

***

Готти сообщила утешительную новость: жар не вернулся. Она покинула дом, оставив несколько склянок на полке и кружку с тёплым молоком, а Иккинг занял прежнее место возле кровати, с тревогой всматриваясь в лицо Беззубика: оно было напряжённым, неспокойным, будто в его голове разразилась чёрная война, сверкали молнии, скрежетал металл о металл... и короткое «не бросай» соскальзывало с его сухих губ. Война, может быть, и была только кошмаром, однако чувства, которые она вызывала, всё равно отражались в мелкой мимике, в рваных выдохах, в практически незаметной дрожи. Иккинг на всякий случай проверил температуру, и новое «не бросай» заставило его задержать прикосновение к чужому непривычному лбу. Всего на короткий миг. Комната вновь окунулась в полумрак. Только длинные свечки на столе кое-как разрывали его — маленькие рыжие сферы, волшебные огоньки, и чертежи безразлично смотрели с тёмных стен: хвостовые плавники, драконий глаз, подзорная труба, крылья... среди них даже затесался обрывок воспоминания. Крепкий щит с изображением Стоика Обширного. Рыжая борода, рыжие волосы, выглядывавшие из-под рогатого шлема, его разговоры: «Сын, когда-нибудь ты займёшь моё место», голос, одинокие посиделки возле очага — ничто не стёрлось из памяти. Оно не смело поблёкнуть, исчезнуть. Опустив взгляд с отцовского изображения и вздохнув, Иккинг устроил на лбу больного мокрую тряпочку, пропитанную травами, и Беззубик мелко вздрогнул от касания, но глаз не открыл. Его загорелая кожа была тёплой, мягкой, приятной. Губы перестали шевелиться в горячке, закрытые веки не двигались, и даже венка на виске, совсем незаметная, больше не пульсировала — лишь руки вновь комкали чёрную шкуру яка. «Братец...» — Иккинг снова провёл подушечками пальцев по потревоженным чёрным волосам, спутанным от постоянного движения. Прислушивавшийся к равномерному дыханию, он решил поискать одежду: у него самого было не так уж много вещей, которые могли бы подойти Беззубику — с его-то новым ростом. Наверняка, и штаны из мешковины будут коротковаты, и у любой рубахи рукава едва прикроют запястья... Из шкафа при свете свечей появились новая льняная рубаха и штаны, пара совсем новеньких ботинок, которые стояли без дела в углу. Иккинг бродил по комнате, то и дело посматривая на Беззубика и на треугольник. «Вот же задачка...» — он сцепил пальцы на затылке, не позволяя своему любопытству вновь прикоснуться к «Спасителю»: в прошлый раз это ни к чему хорошему не привело, а в этот... кто знает, как обернётся всё в этот раз. Он снова опустился на стул, гоняя в голове неугомонные идеи. В последний момент выдержка его пошатнулась. В руках оказались уголёк, бумага, и странные чёрные буквы побежали по странице — они складывались в причудливые узоры, словно рисунки мороза на озёрной воде. Иккинг вывел каждую петельку, каждое соединение и, удовлетворённый своей работой, сложил будущее письмо в карман. Неизвестно, сколько времени прошло, когда он попросту устало сложил руки на краешке кровати и устроил на них свою тяжёлую от мыслей голову, сладко задремав. Ночь пронеслась быстро. Незаметно. А проснулся Иккинг от того, что кто-то гладил его по голове. Совсем невесомо, точно боясь разбудить. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как его спина и шея затекли, и оторвался от кровати, протирая глаза после сна. — Иккинг. Иккинг вздрогнул от непривычно запоминающегося голоса и, наконец, взглянул на кровать. Беззубик лежал и с интересом глядел на него, повернув голову, подперев её ладонью, и будто не знал, улыбаться ему или нет. Светло-зелёные глаза с обычным человеческим зрачком смотрели в упор с немым вопросом, с каким-то таинственным подводным смыслом. Иккинг растерянно улыбнулся и отстранился, неловко почесав по привычке затылок, и только тогда Беззубик наконец улыбнулся: сначала робко и неуверенно, затем — с определённостью, обнажая слегка заострённые зубы. Он рассматривал Иккинга так, будто пред ним предстало самое удивительное полотно, мастерски исполненный портрет или пейзаж, мозаика или витраж... Что не могло не смутить. В конце концов, одно дело, когда на тебя в упор глядит дракон, а совсем другое — вот такой человек с чёрными родинками по всему лицу и со светло-зелёными выразительными глазищами. Иккинг поискал взглядом кружку с молоком, приподнявшись со стула. Беззубик же не стал ничего дожидаться — всего-навсего вдохнул и попытался покинуть кровать. Шкура яка сползла с его торса — и теперь она больше не скрывала подтянутый верх и вихри чёрной чешуи по всей загорелой коже. У него были мощные ключицы и плечи (на правом — знакомый шрам), короткие пальцы с вполне человеческими ногтями. Беззубик не стеснялся. Выдержал изучающий взгляд Иккинга и облегчённо выдохнул, когда обнаружил одежду на другом конце кровати. В несколько неуклюжих движений он подтянул к себе льняную рубашку и подозрительно её обнюхал, его руки ещё дрожали, и было заметно, что управлять ими у него выходило с большим трудом — несколько раз пальцы смыкались раньше положенного. Светло-зелёные глазища снова обратили внимание на Иккинга, и на этот раз вопрос был понятен: у него спрашивали разрешения. Иккинг незамедлительно кивнул, и Беззубик очень медленно, с ловкостью медведя-шатуна, попытался справиться с рубашкой сам, но та ему не поддавалась — рукава путались, ткань мучительно трещала. Тогда Иккинг слегка помог ему, прикоснувшись случайно к его плечам, от чего Беззубик снова мелко вздрогнул — словно к его чувствительной шее приложили ледышку. — Как ты себя чувствуешь? — незамедлительно спросил Иккинг, когда смог натянуть на Беззубика льняную рубашку, которая действительно была ему коротковата: рукава с намёком подскочили вверх. — Ничего не болит? — Непривычно, — коротко ответил Беззубик. — Я чувствую всё не так. Я уже забыл... — Непривычно? — уточнил Иккинг. — Поясни, братец. — Кожа, — Беззубик для наглядности ущипнул себя за руку и поморщился. — Она очень... чувствительная? — он протянул это немного неуверенно. — Я правда об этом забыл. — Забыл? То есть раньше ты был... — Иккинг чертыхнулся, когда Беззубик снова поднял на него свои светло-зелёные глаза. — Я не понимаю. Ты ведь дракон. Как у тебя вышло принять такую... форму?.. Так могут все? — он невольно считал родинки на его лице. — Не все, — медленно качнул головой Беззубик. — Мы исключения. — Исключения... — протянул Иккинг, наблюдая, как Беззубик осторожно закатывает рукава рубашки, иногда морщится, иногда вздыхает. — Это как-то связано с тем треугольником? — он кивнул на артефакт, лежавший на столе. — Без него не было бы превращения? — Много вопросов, — снова поморщился Беззубик. — Ты очень любопытный. — Ты это знал и раньше, — улыбнулся Иккинг. — Значит, треугольник, да? — Да, — коротко сказал Беззубик. — Да, треугольник, — он притянул к себе штаны из мешковины. — Дай мне минуту. Иккинг вежливо отвернулся, слушая ровное дыхание Беззубика, то, как шуршала шкура яка и мешковина от его касаний. Он не оборачивался до тех пор, пока не услышал облегчённое: «Сойдёт». Лишь после этого повернул голову назад и увидел Беззубика, который уже устроился на кровати удобнее и пытался разобраться со своими непослушными чёрными кудрями. Он вздыхал, запуская в них свои короткие забавные пальцы, затем забирался под рубашку, трогая чёрную чешую у себя на ключицах, вопросительно осматривал своё тело, которое отказывалось ему подчиняться как родное. Его будто посадили в стеклянную банку или в соломенное пугало, какие устанавливали на полях от назойливых ворон. Иккинг вновь вернул взгляд на Беззубика, который попытался подняться с кровати. Ноги его подогнулись от слабости, и в этот раз Иккинг стал его опорой, позволяя ему схватиться за свои плечи. Даже сквозь чёрную броню он чувствовал тепло чужого тела и сильную хватку, поистине сильную, сильнее даже, чем у Астрид, а та всегда славилась стальными захватами. — Спасибо, — пробормотал Беззубик тихо, словно до сих пор не мог разобраться со своим голосом — как говорить, как держать тон, как играть словами. Иккинг невольно взглянул на его босые ноги — самые обычные. — Кажется, мне придётся... всему учиться... — Беззубик едва заметно усмехнулся, ступая по медвежьей жёсткой шкуре. — Иккинг. Я правда... — Береги силы, — Иккинг помог ему снова усесться на край кровати. — Жар, может, и прошёл, но я же вижу, что ты чувствуешь себя ещё паршиво, — он заглянул в его хризолитовые глаза. — Тебе принести что-нибудь? Ты голоден? — Нет, — покачал головой Беззубик. — Я только хочу пить... Иккинг передал ему кружку с едва тёплым молоком и с интересом стал наблюдать, как Беззубик пытался приспособиться: принюхивался, жмурился и вопросительно глядел на узоры на обожжённой глине. Он высунул свой необычный раздвоенный язык и попытался вылакать немного молока, словно домашний кот, и Иккинг невольно улыбнулся этому сравнению. Да и вообще наблюдать за странными повадками своего дракона было для него занятно. «Не своего», — тут же одёрнул он себя, а увлёкшийся Беззубик начал покачивать босыми ногами, выстукивая ими уже знакомую мелодию по полу. Мелодию из треугольника. Затем, видимо осознав, что вылакать всё будет не так просто, он опрокинул в себя всю кружку, заметно задвигался его аккуратный кадык, белые струйки стекали по его губам на шею. Он напился и снова взглянул на свои руки, на ладони, на ногти, он вращал ими и так и сяк, будто проверяя, как они работали. Затем всё его внимание перекочевало на ноги — он приблизил их к себе, пошевелил пальцами и вновь поднял взгляд на Иккинга. Его губы дрогнули и сложились в самую нелепую нечеловеческую улыбку, вновь обнажая заострённые зубы. В серой от ленивого рассвета комнатке загорелый Беззубик действительно походил на чужестранца — викингом его не назовёшь даже с натяжкой: не те выражения лица, не те чёрточки, не те маленькие повадки. Слишком уж открытые и южные для сурового северного архипелага, словно само солнце, сойдя с розовеющего небосвода, залезло в комнату и одарило её своим теплом, своим добродушным оскалом. Иккинг, едва сдерживавший смех, указал ему на рот, на котором ещё остались молочные усы. Беззубик сначала не понял, забавно нахмурился, задумался и только потом кивнул, стирая кое-как следы рукавом рубахи. — Тебе нужно поесть, — предложил Иккинг, разглядывая забавную улыбку, которая вновь вспыхнула на загорелом лице. — У нас уха стоит холодная со вчерашнего дня, есть ещё мёд... ты никогда не пробовал мёд, Беззубик? — Моё имя — Шер, — пробормотал как-то сконфуженно Беззубик и снова так открыто улыбнулся, будто это его тепло прогревало прохладную спальню вместо солнца, которое ещё только-только высовывалось из-за горизонта. — Не то чтобы мне не нравилась кличка... просто... понимаешь, я давно хотел услышать своё имя из твоих уст, — он не отвёл взгляда, смотрел прямо на него, только щёки слегка покраснели, и Иккинг не повременил снова приложить ладонь к его лбу, проверяя температуру. — Иккинг, у меня нет температуры, я чувствую. — А я бы не спешил радоваться, — быстро сказал Иккинг, отстраняясь и доставая склянку с травяной смесью. — Не знаю, как действует механизм твоей болезни, но лучше не рисковать лишний раз. Вот, — он откупорил крышку. — Пей. Это Готти сварила. — Я не чувствую её запаха, как прежде, — почти пожаловался Шер. — Я и тебя не чувствую, будто пребываю в комнате совершенно один. Неужто у всех людей такой тупой нюх? Даже у меня? — он поморщился, залив в себя содержимое склянки и прокашлявшись в кулак. — И слух... я не помню, чтобы был так же глух и так же медлителен. Раньше я слышал шаги каждого, кто ходил по деревне, чувствовал запахи и видел в темноте, а теперь... — он грустно улыбнулся, убрав с лица упавшие чёрные всколоченные кудри. — Иккинг, всё это так... странно. Я хотел... я, конечно, не жалею... но всё-таки не могу сказать, что ожидал... такого. — Почему тогда принёс мне тот треугольник? — спросил спокойно Иккинг, снова почёсывая затылок. — Мог бы о нём забыть, и всё бы было по-старому. Почему ты решил всё изменить? — Потому что... — Шер весь стремительно покраснел и нервно рассмеялся. — Я хотел... — он замялся, и Иккинг понимающе кивнул, копируя Астрид, похлопав его по плечу успокаивающе. — Иккинг, понимаешь... я давно... в общем... — Не говори, если не уверен, — помолчав, ответил Иккинг, не отрывая взгляда от дрогнувших губ Шера. — Я не тащу из тебя исповедь клещами. Отдохни, успокойся, и тогда поговорим. Требовать сейчас от тебя что-либо неправильно, — он заметил странный шрам на шее Шера, приподнял его за подбородок, не заметив, как мелко дрогнул его кадык, и тронул длинную странную царапину — уже давно зарубцевавшуюся, теперь розоватую, гладкую. Шер не сопротивлялся — казалось, он только вздохнул немного беспокойнее, чем секунду назад, но не отстранился, позволил приподнять свою голову и рассмотреть шрам. Иккинг сам отступил на пару шагов назад, отпуская его подбородок. — Это пустяк, — мгновенно заверил его Шер, не спуская с него своих светло-зелёных глаз. — Я получил этот шрам очень давно — можешь не беспокоиться. — Расскажешь, когда будешь готов, а сейчас тебе нужно поесть, Без... Шер, — медленно проговорил Иккинг. — Твоё тело ещё не восстановилось после... что бы это ни было. Верным словом, наверное, будет перевоплощение. Я сейчас, — он хотел обернуться назад, но вдруг заметил, как хризолитовые глаза Шера помутились — словно его отвлекло от реальности какое-то воспоминание, но он тут же тряхнул головой так, что кудри зашевелились, как непокорные лозы, и кивнул, давая понять, что будет на месте. Спустившись, Иккинг налил в глиняную чашку с высокими краями уху, которая действительно оказалась холодной, и задумчиво всё перемешал деревянной ложкой: специально выловил самые крупные кусочки морского окуня, отрезал ломоть вчерашнего чёрного хлеба, убедившись, что этим утром его мать вновь ускользнула из дома, не оставив после себя ни следа — только шлейф загадок и свободы. Из открытых окон в дом уже вливалось осеннее туманное утро — серая дымка как ковёр укрывала деревенские дорожки, и даже драконы спали. Было зябко. Очаг давно потух, в нём остались одни лишь угольки. Иккинг, казалось, мог нащупать тишину, словно она была вполне материальной — даже петухи ещё не отпели. Он вздохнул, снова разглядывая тёмный бульон, кусок хлеба, деревянную ложку, и попытался собраться. Новый облик Беззубика был для него всё-таки неожиданностью. Это тело, эти улыбки, эти взгляды — они были непривычными, странными, но какими-то... естественными. Он несколько раз до синяков щипал себя за руки, когда снова направлял внимание на лицо, покрытое родинками. У него было множество вопросов, но «как?» и «почему?» тревожили более всего. Треугольник — зачем Беззубик решил его притащить? Он словно доверял свою тайну, секрет, которым хотел поделиться. Иккинг снова окинул быстрым взглядом большую комнату с рундуком в углу, обеденным столом, ещё одним манекеном, одетым в одежду Валки, в ту самую, которую она носила раньше, будучи ещё таинственным защитником драконов. Паутина серого света лежала на полу, на стенах, на погасших свечах, на приоткрытой двери, ведущей в комнату Валки... Вернувшись наверх, Иккинг заметил, что Шер действительно не сдвинулся с места — только устроился на спине, повернув голову в сторону открытой двери, его губы шевелились, словно он шептал что-то. — Ну вот, кушать подано, милорд, — усмехнулся Иккинг, попав во внимание хризолитовых глаз. Тихий одобрительный смешок заставил его слегка улыбнуться и сделать несколько уверенных шагов к кровати. — А теперь рассказывай, почему об этом, — передав чашку в чужие горячие руки, он обвёл весь силуэт Шера, — никому нельзя рассказывать? — Я не хотел бы, чтобы кто-то знал мой секрет, кроме тебя, — пояснил Шер, пробуя на вкус уху. — Они не должны знать, — он выловил крупный кусок рыбины и, прищёлкнув зубами, съел его, поморщился. — Им это не нужно, — румянец на его щеках вновь зажёгся, как и красные пятна на шее. — Понимаешь, это... это теперь наш с тобой общий секрет... в общем, — он затих, двигая ложкой, помолчал, опустив глаза, задумался, и Иккинг его не подгонял: он даст ему столько времени, сколько нужно. — Всё это проклятие — очень древнее, оно приносит одни беды, поэтому о нём нельзя никому рассказывать. Никто не должен знать, кроме нас двоих. Ты ведь помнишь, как «треугольник» действовал на драконов? — он дождался определённого кивка. — Если мы перейдём черту, то же самое будет и с людьми. Моя мать называла это гневом богов, она говорила, что мы приносим за собой один только хаос... — Я уверен, что всему этому есть вполне логичное объяснение, нам просто нужно его поискать, — задумчиво протянул Иккинг и сразу же перевёл тему, заметив, что вся ничтожная охотка Шера пропала, когда он заговорил о проклятии. — Как уха, нравится? — А, уха? — опомнился Шер, отходя от тёмных мыслей. — Она... холодная и странная. Я бы лучше попробовал сырую рыбу, но у вас... у нас, у людей, так ведь не принято, правильно? — он снова захватил крупный кусок окуня, прожевал и на мгновение как-то по-новому взглянул на чашку: — Ты сам готовил её вчера? — Нет, что ты, — махнул рукой Иккинг. — Мою уху и есть-то нельзя. Похоже и в этом я пошёл весь в мать, — он усмехнулся. — А эту уху принёс нам Плевака: он не только кузнец, но, как оказалось, ещё и стряпчий неплохой. Уха у него выходит поразительно хорошо, пальчики оближешь, особенно когда она тёплая. — Значит, Плевака... — вздохнул Шер. — Уха всё равно странная. — Экий ты привереда, оказывается, Шер, — пожурил его Иккинг. — Не думал, что в тебе есть что-то такое, — он втянул воздух и пафосно заговорил: — «Мы, викинги, должны ценить всё, что бы ни послал нам Тор, будь то прокисшее молоко или сын, который и щита-то не может держать ровно. Да, викинги обязаны быть стойкими и суровыми, как скалы». — Я не привереда, — Шер состроил обиженную гримасу. — Сам такой. — Вот, узнаю своего вредину-дракона, — Иккинг свободно рассмеялся. — Даже пошутить с тобой нельзя... ты, между прочим, мог бы мне и подыграть теперь! Я ведь стараюсь, придумываю пафосные монологи, а знаешь, как это бывает трудно?.. — он устроился удобнее на стуле, когда опустевшую чашку поставили на тумбу. Шер снова внимательно изучал Иккинга, словно видел его впервые, а спустя несколько секунд и вовсе потянулся к нему — тронул изучающе колени, потянул за руки, проводя пальцами по чёрной броне, затем — защекотал его шею, и только тогда Иккинг не сдержался и громко захохотал, пытаясь отстраниться: — Беззубик!.. Ой, Шер! Ну хватит! Я же боюсь щекотки, и ты это знаешь! — Так вот почему тебе не нравилось, когда я тебя... ну... — Шер снова потянулся к шее, но Иккинг тут же ловко и далеко отодвинулся от кровати. — Мне нравится, когда ты смеёшься и когда улыбаешься... — он опустил ноги на пол и снова с упрямством попытался подняться: его руки заметно напряглись, и он с усилием смог сделать пару шагов навстречу отодвинутому стулу — словно совсем малое дитя. Не упал он только потому, что Иккинг снова его подловил, став костылём. Шер не повременил ткнуться ему в висок носом и щекотно прошептать: — Теперь я никуда от тебя. — Никуда от меня? — Иккинг поднял брови в удивлении. — Мы и так были вместе всё это время. — Я... — вздохнул Шер, цепляясь за его руки. — Я... не... в общем, — он окончательно смутился. — Мне нужно собраться с мыслями. Это не займёт много времени, обещаю, — он как-то совсем устало зевнул, будто разговор давался ему с большим усилием, и устроился на кровати, но в глаза заглядывать не перестал. — Ты ещё будешь здесь? — Конечно, — незамедлительно кивнул Иккинг. — Буду сторожить твой сон. — Может... — Шер забрался под шкуру яка и прикрыл глаза, поймав какую-то тайную мысль, которая снова вызвала у него румянец на щеках. Его голос стал ещё тише: — Я скоро ко всему привыкну, и тебе не придётся возиться со мной, правда. Я думал, что всё будет... по-другому и вообще проще. Я думал, что я готов... — Не грузись, братец, всё в порядке, — мягко улыбнулся Иккинг, хотел снова дотронуться до чёрных кудрей, но одёрнул себя. — Мы что-нибудь придумаем и с твоим проклятием, и со всем остальным, вот увидишь. Всё сделаем в лучшем виде, веришь? — Верил, верю и буду верить, — он окончательно закрыл глаза, и Иккинг, понимающе кивнув, не стал его больше тревожить, только наблюдал за тем, как грудь начала спокойнее вздыматься, и как Шера, уставшего и потрёпанного неизвестной болезнью, затянул в свои сети мирный тихий сон. Иккинг провёл весь оставшийся день от пробуждения до пробуждения — и у людей возникал единственный вопрос: «Почему вождь смотрит почти весь день за каким-то чужаком?». Деревня шумела, шушукалась, гудела, словно огромная муравьиная цитадель, и у всех было своё дело: одни стругали, другие забивали гвозди, третьи разрабатывали чертежи, четвёртые и вовсе патрулировали окрестности на тот случай, если где-то вдалеке возникнут молчаливой угрозой корабли охотников на драконов. Сморкала и Рыбьеног снова цапались друг с другом на этот раз насчёт сторожевой башни, близнецы рыли кабаньи ямы, Хедер и Астрид пропадали где-то в лесу — говорили, их не видели с самого утра. Иккинг действительно провёл почти всё время, которое посвящал обычно народу, дома, изучая треугольник и наблюдая за долгим беспробудным сном Шера. Следил за губами, за движениями. Пару раз к нему заходила Валка, вытаскивала наружу, чтобы решать дела вождя племени, и Иккинг, взволнованный, растерянный, молчаливый, кое-как разнимал спорщиков, раздавал указания, помогал справляться с драконами, пока Беззубик в человеческом обличии восстанавливался. К ним даже заглянула пару раз Готти, оставила ещё снадобья... и постепенно, ближе к сумеркам, Шеру действительно становилось намного лучше. Он, пусть до сих пор худой и не слишком складный, обретал цвет — его щёки перестали лихорадочно гореть, его дыхание не вырывалось с хрипом из лёгких. Его умиротворённое выражение лица заставляло Иккинга улыбаться краешком рта, когда его взгляд падал вдруг на кровать, на чёрную кудрявую макушку, которая высовывалась из-под шкуры. Пропажу Беззубика было всё сложнее объяснять: и драконы, и люди начинали волноваться, и Иккинг чувствовал, что рано или поздно им придётся всё объяснить... Но не сейчас, когда Шер лежал пластом на кровати, иногда приходя в сознание на короткие секунды, чтобы вновь уйти в мир сновидений и фантазий. Дневной свет медленно иссякал, работа снаружи сменялась на довольные пляски, пение Милы, звон германской роты. Ближе к ночи Иккинг, устроившийся на длинной скамье под полками и чертежами, не удержался и начал ковыряться с треугольником снова. Это была своеобразная головоломка, которая работала по странному алгоритму: все мелодии звучали то отдельно, то вместе, появлялись иной раз голоса — тоже незнакомые, низкие и высокие, и Иккинг начинал понимать примерный механизм. Если двигать справа налево, а затем нажимать на две маленьких кнопки у основания, музыка играет громче и мягче, большую часть её составляют голоса — хор голосов. Шер при этом временами тревожно вздрагивал, когда начинала звучать музыка, и бормотал что-то на незнакомом языке, не открывая глаз, и в такие момент Иккинг быстро выключал треугольник. На рабочем столе горела новая длинная свеча, и ветер с улицы нежно покачивал одинокий огонёк вправо-влево, словно игрался. — Иккинг, — иногда шептал Шер сквозь сон и прижимался к подушке. — Я здесь, братец, здесь, — Иккинг усаживался рядом с ним, на краешке кровати, касался его спины, скрытой жёсткой льняной тканью, и укрывал его лучше шкурой яка. — Отдыхай. Когда стукнул поздний час, Иккинг, работавший над посланием Дагуру, даже не услышал чужих шагов. Астрид возникла словно из ниоткуда, заставив его мелко вздрогнуть и едва не выронить письменный уголёк. Она, как кошка, довольно улыбнулась, потянулась и прислонилась к стене, сложив руки на груди. На её левом запястье появился странного вида браслет, который бликовал в мирном полумраке спальни. — Удивительно, — сказала Астрид, смотря то на Иккинга, то на Шера. — Беззубика уже давно нет, а ты не рвёшь на голове волосы... Я тебя не узнаю. Заботишься о каком-то незнакомце так, будто он твой любовник. — Астрид, ну это удар ниже пояса, — нервно рассмеялся Иккинг, отрываясь от страницы. — Беззубик уже не маленький дракончик, чтобы мне за ним бегать, а этому парню нужна помощь. Тебе ли об этом не знать, — от слова «любовник» его едва не повело. Они друзья. Лучшие друзья. Братья. При чём здесь какая-то любовь?.. — Я бы посоветовала тебе расставить все свои приоритеты, — предложила Астрид. — Ты вождь, ты должен заботиться не только о людях, но и о драконах, а те начинают беспокоиться — вожака-то нет нигде. Мы, конечно, пока справляемся, но это не может продолжаться долго. За ним, — она кивком указала на Шера. — Могла бы приглядеть и Готти: она обычно занимается тяжелобольными у нас, ты же это прекрасно понимаешь... может, здесь есть какой-то секрет? — она снова перевела взгляд на Иккинга. — Знаешь, ты бы мог помочь Рыбьеногу с новым справочником. Он тоже за тебя беспокоится. Все мы беспокоимся, Иккинг. И мы не доверяем какому-то чужаку настолько, чтобы ставить под вопрос общее благополучие... — она убрала свою золотую косу за спину. — В любом случае мы тебя ждём. И ждём объяснений всем странностям, — она снова указала на Шера. — И его объяснения тоже. Может быть, его подослали охотники на драконов, ты об этом не думал? — Нет, Астрид, он точно не охотник на драконов и не шпион, — устало вздохнул Иккинг. — Просто... дай мне время, хорошо? У меня и у самого голова уже идёт кругом от всех этих загадок и недоговорок, — он потёр лоб. — Только надо дождаться, когда болезнь окончательно отступит, тогда и разберёмся. — А он симпатичный, — загадочно бросила Астрид, перед тем как окончательно исчезнуть из комнаты, и Иккинг озадаченно поглядел на Шера под другим углом. Симпатичный, да? Он взглянул на растрёпанную голову, на расслабленное лицо в родинках, и сразу отогнал от себя эту мысль — симпатичный или нет, не ему это определять. Они ведь братья, повторял он про себя, иногда невольно измеряя шагами свою же комнату, продолжая заниматься письмом. Но он всё ждал, когда же Шер снова очнётся, чтобы снова увидеть его глаза и его странную улыбку, лишь отдалённо напоминающую обычную человеческую... Жуткую жуть с посланием Иккинг отправил на остров Берсерков перед тем, как устроиться на лавке и в самой неловкой позе задремать, прислонившись спиной к деревянной стене.