В погоне за счастьем

Ливень заставил замершего на бревне Иккинга, прячась под собственными руками, встрепенуться и поспешить домой. Ливень лился с неба так, будто тяжёлые облака дали течь — и небесный океан, с льдинами, с течением, с бесконечной высотой, отыскал свой путь на землю, давно не знавшую касаний воды: сухие травы, сухие тропинки, сухие крыши... одинокий стук по макушкам домов разносился эхом по всей притихшей деревне, но небеса молчали — это был ещё не шторм, а всего лишь предупреждение. Ливень обдавал стойла, в которых попрятались драконы, и падал, и падал, и падал, размывая границы, придавливая песок, цветы. Ливень ничего не щадил, и море разыгралось далеко-далеко внизу, билось о скалы, об острые берега, и воздух потяжелел так же внезапно, как случился тот странный и неожиданный поцелуй. Иккинг даже не осматривался по сторонам, когда покидал озеро и алхимическую хижину — только прислушивался к шелесту, к шёпоту ветвей, к мохнатым елям. Кузнечный молот — вот во что обратились его мысли и образы, они стучали бойком по черепу и погружались под кожу, всё глубже, глубже: светло-зелёные глаза, шершавые губы, тепло, запах хвои, скачки камней по спокойной воде... Шер заполнял его голову. Чёрные кудри, родинки, шрамы. Иккинг пытался собраться. Он вернулся домой, но там никого не было. Шер словно испарился, и лишь треугольник продолжал покоиться на рабочем столе. Манящие грани игнорировали его присутствие; гордые персидские слова и латынь тоже не подавали признаков жизни: ни свечения, ни мелодии. Иккинг вздохнул. Тревожно начал расхаживать по комнате, ероша свои влажные жёсткие, как конская грива, волосы, обращаясь с вопросами к самому себе: «Куда он мог пойти?», «Надо было его остановить тогда», «Дурья башка, нужно было поговорить, всё объяснить», «Как он мог решиться на такое?..». Ветер, приносивший с собой возмущение природы, залетал в спальню, шебуршал страницами и чертежами, повторяя неозвученное слово — куда, куда, куда?.. Иккинг провёл рукой по чёрному артефакту; грудь его распирало, тянуло сердце, и дыхание перехватывало, когда кончики пальцев начинало что-то колоть — иглы, не иглы, шипы, не шипы, огонь, не огонь. Его будто снова сковали металлические цепи из снов, а глаза бегали по всей спальне в поисках подсказок. Куда?.. Треугольник сжалился, отзываясь на мягкое прикосновение — как дворняга, которая давно жаждала ласки. «Купол со звёздами». «Запах краски». «Тяжело, тяжело, тяжело». Иккинг узнал место, которое промелькнуло перед его глазами — экспериментальный домик, второй этаж. Он вылетел из дома стремительно — ноги несли его вперёд, ледяные струи воды затекали под чёрный доспех, били в лицо... никто, кроме него, не осмелился задерживаться на улице под ливнем. Все двери заперты, ставни закрыты. Ручьи бежали с пологого холма, маленькие змейки, набиравшие цвет из красной глины возле нового каменного колодца с медными вёдрами; подошвы скользили по размокшей земле, и выкорчеванные пни сгрудились в единую кучу — старые, никому ненужные, почерневшие, одряхлевшие, они могли только рассказать своими тёмными кольцами байки о прошлых веках, когда на острове обитали только птицы, волки, лисы, боровы и медведи. Дикое место. Новый Олух... Иккинг был единственным, кто посмел оказаться под открытым небом. Как какой-то безумец. А поцелуй до сих пор напоминал о себе — жар губ, короткие ресницы и снова родинки, родинки... Стоило ему оказаться внутри, в экспериментальном доме, как его окутал мягкий свет и приятное тепло. Золотые огоньки, расставленные по столикам, по тумбам, возле большого гобелена, горели как маленькие живые костры, только звука не издавали — молчали кротко и скромно. В тёмном углу зашевелилась дремавшая Сарделька. Подняла голову и проурчала что-то непонятное, заглядывая ему в глаза — верно, у всех драконов была такая привычка. — Кого-то потерял, брат? — из теней донёсся голос. Задирака сидел на полу, прямо на кабаньей шкуре, стругал что-то, и рядом с ним сидела пёстрая курица, не отходившая от него ни на шаг. — Мы с Цыпой, возможно, кого-то действительно видели, но за так... — он повертел деревянную заготовку, — впрочем, по старой дружбе можем сказать, что видели мы одного чужестранца с бешеными глазами — он ещё такой высокий и тонкий, как соломинка... — Он проходил здесь, — отозвалась Забияка, проверявшая сёдла на Барсе и Вепре. — Я говорю, он классный, болтает, правда, много, и у него ещё такой акцент — просто закачаешься. Эрет, конечно, хорош, но всё-таки не совсем в моём вкусе. Тётя Эрна сказала бы, что нельзя упускать шанса: он, может, действительно немного хиловат, но я-то вижу, что с правильным подходом... да и с Задиракой он найдёт общий язык, я говорю, они будут как эти... как братья, только неродные. Такой красавчик не может быть гнилым. — Ты так же говорила о Гриммеле, сестра, — заметил Задирака, снова сосредотачиваясь на своей деревянной фигурке в форме жирного цыплёнка. — Не то чтобы я не доверяю твоим чувствам... знаешь, Иккинг, мы тут как раз занимались вечными факелами до дождя, это просто улёт — мы с Цыпой думали, как бы приспособить ко всему газ Престеголова — отвечаю, из этого что-то получится. Мы могли бы постоянно... — А я доверяю чувствам нашего вождя — стал бы он приводить к нам в деревню кого-то гнилого? Я говорю, это судьба, что его корабль разбился у наших берегов. Такая же судьба, что решила связать меня с братцем-идиотом, — вздохнула Забияка. — И не пудри никому мозги своим газом — эта задумка обречена на провал, я говорю. — А что бы ты предложила? Гель ужасного чудовища? — вздёрнул бровь Задирака. — Это не сработает. Но мы могли бы... только представь, Иккинг — мы могли бы пойти дальше! Не только устроить вечные факелы, но и сделать так, чтобы каждый дом обогревался не очагом. Надо, конечно, придумать какой-то механизм для управления жаром, но это ведь только начало, — он погладил свою Цыпу по гребню. — Мы на полпути к настоящему прорыву, а моя сестра думает о каком-то парне. Женщины, — Задирака пожал плечами. — Но если ты до сих пор ищешь своего чужестранца — что ж, поднимайся наверх. — Спасибо, ребята, — облегчённо перевёл дух Иккинг. — Я потом выслушаю ваши блестящие идеи, хорошо? — он увидел определённый кивок Задираки. — А я пока найду нашего гостя. — Скажи ему, что он в моём вкусе, — бросила ему вслед Забияка. Иккинг выдохнул, взбираясь вверх по лестнице — его протез противно поскрипывал. На втором этаже экспериментального дома было ещё светлее, и золотые звёзды, прикрученные к куполу, сверкали совсем как настоящие. Здесь было множество свеч и большой очаг — от зарева огня полумрак оставался за закрытыми окнами, прятался по углам, за стопками книг, за уголками больших карт архипелага... Длинные скамьи, ширмы, табуреты, глиняные чашки, от которых исходил белый пар, и множество-множество скопищ страниц, черновиков. Дорогие чернила стояли на широком, очень широком столе, за которым сидели Рыбьеног и Шер. Они даже не заметили, что были уже не одни. Вокруг Шера были расставлены баночки разноцветных красок и кисти, торчавшие из высокой кружки, как копья. Иккинг ступил на второй в деревне ковёр — он даже сквозь подошвы чувствовал его жёсткий ворс. Шер сидел к нему спиной и даже не оборачивался: он был явно чем-то увлечён, не говоря ни слова, и только было видно, что между пальцами его была зажата длинная тонкая кисть. Рыбьеног тоже молчал. Только следил очень внимательно за чужими движениями. На нём был кожаный дублет с кнопками и широким поясом. Редкие волосы цвета сухой соломы лежали на голове послушно, не топорщились, не дыбились, а запястья его украшали какие-то незначительные пометки, похожие больше на небрежные кляксы, чем на руны. Иккинг остановился возле грубого шкафа, где хранились свитки в особом порядке, совсем новые и пожелтевшие от времени, прислонился к нему боком, сложив руки на груди, и решил не выдавать своего присутствия, внимательно следя за Шером. «Ну и что ты ему скажешь?» — подумал он, прятавшийся в тенях, как трусливый кролик. «Обязательно надо говорить?» — продолжал он, невольно поправляя испорченную дождём причёску. Иккинг тревожно рассматривал спину, льняную рубаху, скрывавшую два длинных шрама от крыльев, которых Шер лишился по собственному желанию — и ради чего?.. Иккинг едва слышно вздохнул, не смея прикасаться к свиткам мокрыми руками, и только пялился на два силуэта, обведённых тёплыми оранжевыми ободками света. Вокруг пахло зелёным чаем из каких-то целебных трав. Маленькая зелёная жуткая жуть, которая до этого исцарапала себя из-за волшебства треугольника, вертелась возле Шера, как верный ужонок, высовывая маленький язычок. Шер несколько раз отмахивался от неё, сосредоточенный на своей работе, двигая кистью, иногда опуская её в большую чашку, а Рыбьеног всё это время, принюхиваясь к аромату, делал осторожные глотки чая. Они начали переговариваться о чём-то вполголоса, и Иккинг напряг слух, чтобы что-то расслышать. — Ты ещё слаб, мой друг, а рисование — дело сложное. Даже у здоровых не всегда получается. Особенно трудно приходится с драконами; понимаешь, у них особая анатомия, все они разные, и, соответственно, изображать их довольно непросто: Костоломы не похожи на Жутких Жутей, а Громмели отличаются от Смертохватов и так далее, и так далее, — заметил Рыбьеног. — Вообще, не так уж плохо вышло для первого раза. Не будь строг к себе. — Если бы руки только слушались, я бы смог изобразить что угодно, любого дракона, я ведь раньше... — Шер помолчал, стискивая кисть покрепче в руке от досады, пока зелёная жуткая жуть бесцеремонно ткнулась ему в плечо носом и что-то промурлыкала, — я раньше занимался пейзажами. О, мои пейзажи пользовались популярностью, их покупали по всему городу, дрались в очередях, оттаптывали друг другу ноги, а теперь? Только посмотри на это безобразие! Разве это похоже на твою дракониху? Как ты её назвал? Сарделька? — Да, Сарделька. Понимаешь, у Громмелей весьма своеобразное тело... — Рыбьеног сделал глоток зелёного чая. — Пейзажи пейзажами, а драконов ты до сего дня толком не видел. Не видел ведь? — Господь спас меня от встречи с ними вблизи, — виртуозно соврал Шер, отпихнув от себя назойливую морду и шикнув на неё: «Брысь!». Жуткая жуть явно не поняла прямого намёка и, тут же упрямо раздув ноздри, полезла ему на колени. — Единственный дракон, с которым я едва не столкнулся, был... кажется, Кипятильником, да и тот довольно быстро скрылся из виду: видимо, у него не было настроения нападать на мой корабль. Оно и понятно — на нём был только фарфор и шелка, и ни одной рыбёшки. Я слышал, что они частенько нападают на рыбацкие шхуны. Мне, наверное, повезло родиться купцом, а не рыбаком, — он неловко провёл кистью по странице. — Эти наброски делал ты? — он указал на другие страницы, лежавшие возле свечи — бережная стопка. — Нет, это Иккинг, — пояснил Рыбьеног. — Обычно он занимается иллюстрациями. Понимаешь, у меня нет дара рисовать, но зато я неплохо разбираюсь во всём остальном, — он скромно улыбнулся. — Я надеялся, что он придёт к вечеру — мне действительно нужна его помощь, ведь он единственный, кто может изобразить ночную и дневную фурий на листе бумаги. Без него дело совсем не идёт. Нет, конечно, я уже распределил всё по книге с характеристиками и с описанием подхода к каждому виду, но, вообще говоря, я бы не отказался от его помощи сейчас. Я хоть и видел Беззубика довольно часто, но запомнил только общий его вид, без мелких подробностей. Я даже его элерон не смог нарисовать... — Рыбьеног сделал очередной глоток. — Так ты действительно из Византии, Шер? — Прямиком из Бурсы, — незамедлительно кивнул Шер, переложив свой рисунок на стол, чтобы жуткая жуть удобнее улеглась на его коленях. Он погладил её по спине свободной рукой с усталым вздохом, чем вызвал драконье мурлыканье, такое похожее на кошачье. — Я даже представить не могу, как это от нас далеко, — Рыбьеног ткнулся в свой новый путеводитель «По материку». — Про саму Бурсу я знаю очень мало: она, кажется, находится возле Мраморного моря и славится своими шелками... вернее говоря, славилась, пока у вас не началась война, об этом мне поведал один торговец, прямиком из Константинополя. Наверное, тяжело вам сейчас приходится — столкновения с арабами и сельджуками... но Византия так просто от своих территорий не отступает, верно? — Верно, мы пока держимся, — Шер явно улыбнулся, почесав затылок деревянным концом кисти. — Но война, видит Господь, нас уже вымотала, ещё и преступность... воры, головорезы, до безумия высокие налоги... если не арабы нас задавят, так это сделает наш магистрат, это уж точно: они только и делают, что вьют верёвки из простого люда. Без связей приходится туго. Когда-нибудь, если я вернусь туда, заберу свою матушку и перевезу её в Рим на все накопленные сбережения — так будет безопаснее. Да, она будет противиться: в конце концов, её семья уже не первое поколение возилась с каупоной в хорошем районе, прямо возле рынка с морепродуктами, но разве это стоит риска и вечных страхов, что Бурса когда-нибудь падёт?.. — он качал головой, и кудри тоже покачивались вместе, переливаясь мраморным серебром. — Ваши земли мне более симпатичны... Рыбьеног, да? Люди проще, законы понятнее и никаких дворцовых интриг. — Но там заметно теплее, — отметил Рыбьеног, потирая ладони. — Наша погода сурова, как сама Хель. Штормы, град, ливни, и ветер северный злобный, точно Шёпот Смерти... Тебе ещё повезло застать более-менее тёплый сентябрь, мой друг. Обычно в это время у нас уже идёт снег. — Да, вот к этому я ещё не успел привыкнуть... — Шер придвинулся к столу поближе, всё-таки прогнав назойливую жуткую жуть с нагретого места и согревая руки о притянутую глиняную чашку с зелёным чаем. — До сих пор не могу поверить, что мой корабль пошёл ко дну. Столько шёлка, столько вина, столько фарфора... в общем, я потерял всё, и мне нечем отплатить вам за вашу доброту. Если бы не Иккинг, — он помолчал. — Если бы не он, я бы давно кормил рыб под водой. Впрочем, иногда мне кажется, лучше бы я всё-таки утонул. — Что за глупости, — удивился Рыбьеног, — Иккинг поможет тебе, это точно. Он никогда не оставляет никого в беде, лезет с помощью, даже когда его не просят. Я рассказывал, как его обвела вокруг пальца Хедер в своё время? — он рассмеялся. — Хотя тут стоит сказать, что никто, кроме Астрид, ничего не заподозрил тогда. Уж очень ловко у неё вышло прикинуться жертвой... — Рыбьеног кинул взгляд на руки Шера. — У тебя столько странных шрамов, Шер, буквально по всем рукам. Откуда они? — Что? Какие шрамы? — Шер одёрнул рукава рубахи. — Я уверен, что видел... — начал Рыбьеног, и Иккинг понял, что вот он — момент, когда ему можно выйти из теней. Расцелованный ливнем, мокрый, потирающий локти, он отошёл от шкафа со свитками и выдал себя новой порцией протезного скрипа, который впору было уже смазать. Рыбьеног поднял глаза на него и сразу же махнул приветственно рукой: — А, вот и Иккинг! Вижу, погода тебя не пощадила. — По крайней мере, меня не ударило молнией — можно сказать, это уже большая удача, — усмехнулся Иккинг, ожидая, когда Шер тоже обернётся, но тот только склонился над чашкой, перед этим резко скомкав рисунок и бросив его в угол с испорченными бумагами. Зелёная жуткая жуть устроилась на специальной жёрдочке, куда усаживались изредка почтовые драконы, где им повязывали записки на лапки. Больше она не лезла к «странному человеку». — Вижу, вы двое нашли общий язык. — Конечно, нашли. Всегда приятно общаться с кем-то, кто прибыл из других земель да ещё и говорит так легко на нашем наречии. У него прекрасное произношение, Тор свидетель моим словам, — Рыбьеног поёрзал на месте. — Сегодня вообще замечательный день, Иккинг. Я почти не видел Сморкалу — это явно хороший знак. Никто не ворчит, не пытается нарваться на подзатыльник, не выводит меня из себя и не рыкает... Ты же знаешь Сморкалу — это его конёк. И как его будущая жена будет выносить, не представляю, — тяжело вздохнул он. — Шер как раз рассказывал мне про Бурсу. — Я бы тоже с интересом послушал, — легко сказал Иккинг, заметив, что на мгновение Шер замер, и уселся на широкую скамью напротив, чтобы видеть его лицо. Свет свечей красиво очерчивал его скулы и узкие шершавые губы, и глаза, теперь такие бархатные и тёмные, напоминали зелень стеблей тысячелистника. Рубаха его была сухая — видимо, он не попал под ливень. Как, впрочем, и все посетители экспериментального дома, включая близнецов. Иккинг придвинулся к очагу, вытянув ладони вперёд. — Должно быть, тебе, Шер, непривычно в нашей холодной языческой стране. Мы верим в одно, а вы в Византии — в другое. Во что, кстати? В других богов, в природу или в духов? — Веруем в единственного Бога, — не поднимая глаз, выговорил Шер. — В Иисуса Христа. — А, да, самая распространённая вера в Византии — христианство, — закивал Рыбьеног. — Строите храмы для своего Бога? — уточнил Иккинг. — Приносите что-то в жертву ему? — Ограничиваемся храмами, — не улыбался Шер. — Но ставим свечи для усопших. — Я слышал, у вас принято исповедоваться, — продолжал Иккинг. — Замаливаете грехи? — Я редко исповедовался, — прятал взгляд Шер. — Я всегда старался жить праведно. Иккинг уже открыл рот, чтобы спросить: «Что из этого является правдой, а что — выдумкой?» — но не успел: по лестнице на второй этаж взобрался Сморкала и тут же огласил всю комнату под куполом громким кашлем. Он был мокрым, как и Иккинг, злобным, как тысяча троллей, в руках держал расплывшуюся карту с крестиками. Он ещё долго и с почти кровной неприязнью пялился на Рыбьенога, который сохранял спокойствие и потягивал зелёный чай. Поленья в очаге захрустели, выплёвывая скоп медных искорок, и Шер помешал пылающие угли длинной кочергой, а на лице его по-прежнему ничего — он, казалось, был погружён в свои мысли и откликался исключительно ради галочки, чтобы его не засыпали больше вопросами. Сморкала фыркнул, отряхнулся и начал тыкать в карту пальцем, сначала без слов, выражая всё своё скверное настроение поджатыми губами и нахмуренными густыми бровями. На карте были ярко-чёрные пометки в форме крестиков, где-то в углу какие-то неясные каракули и след от огня, который будто едва не пожрал её всю целиком. Иккинг вздохнул, когда понял — вот она, новая порция ссор между его друзьями. Пока Сморкала собирался с мыслями, он опустился рядом с Шером. — Где ты был?! — задыхаясь от злости, взорвался Сморкала. — Я весь остров уже облетел, попал под ливень, а ты тем временем чесал языком с Дохликом? Серьёзно? Ты говорил, что мы встретимся на северном склоне! Я прождал тебя там незнамо сколько! — он наступал. — Ты знаешь, чего мне стоило расставить все эти пометки? — Прости, Сморкала, я замотался, — отставил чашку Рыбьеног. — Понимаешь, я забываю о времени, когда работаю над новым драконьим учебником... покажи мне метки, пожалуйста. — Забывает он о времени, — фыркнул Сморкала. — А с Забиякой-то не забываешь. — При чём здесь Забияка? — искренне недоумевал Рыбьеног. — Я же говорю, драконий учебник... и вообще, ты разве не должен был сделать пометки завтра? — он поднял на него свои яркие бирюзовые глаза. — Мы же так договаривались. Зачем ты облетал весь остров именно сегодня? — Ты что, забыл, что завтра шторм намечается? — скрипнул зубами Сморкала. — И я тебя с утра предупреждал, что буду делать это сегодня, и знаешь, что ты мне ответил? «Да, хорошо, Сморкала». «Да» и «хорошо, Сморкала» я отчётливо запомнил. — Я такого не помню, — нахмурился уже Рыбьеног. — Я не спал всю ночь, Сморкала. Я многое мог сказать в шесть часов утра. — Один, — рыкнул Сморкала, бросая намокшую карту на стол. — Знаешь что? Разбирайся со сторожевыми башнями сам, раз сегодня ты так удобно обо всём забыл. Я больше в этом не участвую. Заодно и свой садик устроишь как-нибудь сам. Может, Забияка тебе поможет, — он резко развернулся и съехал по лестнице вниз, оставляя после себя только зависшие в воздухе слова и запах злобного холодного ливня. — Может, ты поговоришь с ним? — предложил Иккинг. — Он, кажется, обиделся. — О Тор, Иккинг, у него в последнее время сплошные истерики, — вздохнул Рыбьеног. — Я хочу с ним нормально общаться, правда, но каждый раз, когда мы начинаем, он мгновенно превращается в упёртого барана, который слушает меня вполуха. Не знаю, что на него нашло. Но сейчас — да, я виноват. Наверное, мне стоит извиниться. Я ведь действительно забыл, — он поднялся, отставив чашку к центру стола, и зашагал следом за Сморкалой, рычавшим уже на близнецов внизу и на Кривоклыка, который, судя по всему, опять противился воле своего наездника. Иккинг и Шер остались одни у очага. Они молчали. Слова просто не зарождались в груди, не складывались в стройные предложения. Иккинг только слышал, как взволнованно билось в груди его сердце то ли от недомолвок, то ли из-за напряжения, которое нахлынуло на них кипящей волной. Шер вздохнул, допивая зелёный чай. Очаг снова заворчал, затрещал рассыпающимися поленьями; волосы уже почти высохли от тепла, превращаясь в тёмно-русый беспорядок. Шер полез за новым листом, упрямо стал обмакивать кисть в чёрную краску, но руки его дрожали и не выводили ничего сложнее кривых линий и клякс. Было видно, что слабость тела действовало на его натянутые нервы после превращения. В самом низу листа появились перечёркнутые слова — это была странная вязь, как и на треугольнике. «Персидский», — напомнил себе Иккинг, устраивая руку на плечах Шера, который на даже бровью не повёл. Его отрешённая реакция настораживала. Будто тот Шер в спальне пропал, и его заменили на другого Шера, который больше молчал, который не поднимал лишний раз взгляда, который пытался аккуратно выводить кистью каждую линию, однако его новый рисунок по-прежнему напоминал больше детские каракули... — Слушай, — прочистил горло Иккинг. — У озера... — Я знаю, это неправильно, — тут же ответил Шер, судорожно выдохнув и отложив от себя рисунок с кистью. — Нет, послушай... — Тебе было противно. — Нет, просто... — Ты всё равно любишь Астрид. — Нам нужно поговорить, Шер, — Иккинг притянул к себе Шера поближе, почти прошептав слова ему на ухо. — Послушай, мы ведь... — он не мог подобрать нужной формулировки. — Всё это сложно, Шер. Я, конечно, люблю Астрид, но скорее как сестру, а о такой любви я, если честно, никогда всерьёз не задумывался — да, я думал, что, возможно, с Астрид мы сможем создать семью, но это было очень давно. Сколько мне было? Пятнадцать? Представь, целых шесть лет назад, да и что я мог понимать в свои пятнадцать? — Иккинг вдохнул побольше воздуха, словно тонул в собственных мыслях, которые мелькали в голове со скоростью плазменных залпов. — Я всегда относился к тебе как к брату, я думал, ты обо мне того же мнения, а теперь... теперь всё как-то изменилось, не находишь? Я ещё не знаю, как должен смотреть на тебя, но я совершенно точно уверен, что тебе не следует рисковать всем ради меня одного — ты не обязан вновь становится человеком. Понимаешь, братец? — он похлопал его по плечу. — Я приму тебя любого, но я ещё... мне надо обо всём подумать, ладно? Я просто растерян и запутался во всём — только представь, вчера ты думал, что знаешь о своём лучшем друге всё, а в следующий миг всё переворачивается, и ты не можешь понять, где пол, а где потолок. — Я хочу быть человеком, — Шер снова осмелился посмотреть на него, окончательно оставляя кисти в покое. — Да, это риск, это жертва, но лучше уж так, чем всю жизнь метаться между двумя царствами — драконьим началом и человеческим. Я не хочу, чтобы проклятие снова помутило мой рассудок. Я не хочу терять тебя, — к концу он с горечью опустил голову. — Но я не стану тебя заставлять. Не буду просить. Если ты не можешь меня полюбить — что ж, кто я такой, чтобы пытаться это изменить... Но прошу тебя, Иккинг, не давай мне ложной надежды. Не обманывай меня. Не сейчас, — Шер придвинулся к Иккингу всем телом и прислонился щекой к его щеке. — Я просто хочу любить тебя. Пусть это и будет невзаимно. Позволишь? — Шер, — вздохнул Иккинг, тревожа своими пальцами его мягкие кудряшки, которых ему было приятно касаться — они были словно чёрные волны. — Просто дай мне время. Ливень продолжал стучать по куполу, точно с неба сыпались камни, а не простая вода. Внизу, в разных уголках главной комнаты с рабочими столами, точильными камнями, манекенами и набросками, прятались длинные клумбы с барвинками. Иссиня-фиолетовые цветы, казалось, наблюдали за ними, одаривая их своим беззвучным благословением. «Барвинок — это цветок любви, — вспоминались слова Валки, которая изредка приносила такие же цветы, хрупкие и простые, и ставила их в декоративные кувшины. — Стоик дарил их мне, когда мы были ещё молоды. Не проходило ни одного мая, когда бы он не приносил их мне — мои самые дорогие цветы. Раньше я их собирала сама, когда была маленькой, в моём племени, племени Тихоходов, они ценились среди женщин, их вплетали в волосы...». Иккинг непроизвольно продолжал гладить волосы Шера, накручивать изредка их на пальцы и отпускать, чувствуя тепло на своей щеке. Он смотрел на цветы. Шер же не спешил отстраняться — сидел близко-близко, касаясь коленом чужого колена. Иккингу иногда казалось, что он мог услышать дрожь его сердца глубоко в груди. «Тук-тук» — стучало оно, «тук-тук» — не затихало оно, «тук-тук» — говорило оно больше любой исповеди на тысячи страниц. Иккинг в последний раз провёл ладонью по затылку Шера, невольно коснулся чувствительной задней части его шеи и отпрянул, снова прочищая горло. Шер несколько секунд не двигался, его глаза были закрыты, и на губах его появилась короткая, едва различимая улыбка, такая мягкая, терпеливая, улыбка маленькой, крошечной, но неубиваемой надежды. — У тебя неплохо получилось вжиться в роль купца из Византии, — похвалил его Иккинг. — Не думал, что ты актёр. Хотя у тебя здорово получилось копировать меня в своё время, так что мне не стоит даже удивляться. Надо же, я узнаю тебя с новой стороны... братец, — он неловко провёл пальцами по его спине, и Шер заметно прикусил губу. — Ты вспомнил торговца Йохана, да? Когда разговаривал с Рыбьеногом? — Да, — кивнул Шер и снова скомкал бумагу, азартно зашвырнув её в угол неудачных черновиков. — Я помню, как он прикидывался безобидным болтуном, и мне, наверное, нравилось слушать его байки, даже когда он притащил на наш остров голубой олеандр. Я чувствовал, что с ним было что-то не так, но его слова... мне просто нравилось слушать человеческую речь — я цеплялся за слова, потому что они напоминали мне о прошлом, о котором я помнил лишь неровные обрывки — представь, что раньше я был зеркалом, — он начал чесать колени. — А потом случилось проклятие — это как удар тяжёлой булавой: я разлетелся на осколки, большие и совсем крошечные. Когда я был в драконьем своём обличии, я мог вспомнить только о чём-то грандиозном и очень важном. Я помнил, что раньше я был человеком, что у меня была семья... но где? Когда? Почему? Все вопросы оставались без ответа, даже когда они возникали. Но чаще всего в голове у меня была пустота. Это... это очень странно, но к этому быстро привыкаешь, как к крыльям. — Получается, память к тебе начала возвращаться только сейчас, — догадался Иккинг. — Да, — снова кивнул Шер. — От воспоминаний у меня временами голова идёт кругом. Я точно перепил вина, — он снова потянулся к Иккингу руками, но остановил себя на полпути, грустно улыбнувшись; румянец вновь захватил его лицо. — В общем... — А ты действительно христианин? — с интересом ухватился за мысль Иккинг. — Ты так об этом уверенно говорил, что даже я поверил. — Я не знаю, — улыбнулся Шер, всё-таки оттаивая немного: Иккинг чувствовал, что ему нравилось говорить после долгих лет молчания. — Моя матушка приучала меня к христианству, мы вместе с ней ходили в церковь, и она искренне верила, что моё проклятие можно исцелить. О, сколько раз мы были на молитвах, сколько раз я исповедовался перед священником, когда мне было уже тринадцать — страшный возраст, на самом деле, когда начинаются страшные боли по всему телу, и даже треугольник не спасает почти. Я привык быть христианином, но никогда им не был, да и я считаю, что это лицемерно — называть себя христианином только потому, что так принято. — Шер, — Иккинг вспомнил короткий разговор с матерью. — Я хотел тебе кое-что сказать. — Что? — Шер сразу обратил всё своё внимание на него — уставился, замолчал. — Кажется, ты не единственный, кто спасся от Гриммеля, — сказал он, заметив перемену в загорелом лице. — Моя мама совершенно точно видела ещё одну ночную фурию в пределах нашего острова, и это факт, не иллюзия. — Я думал, Гриммель истребил почти всех нас, — неверяще тряхнул головой Шер. — Разве он этим не хвастал? — он с ленцой приоткрыл глаза — в них снова было пламя, светло-зелёное, ласковое, укротимое, богатое. — Не верю, что от него ускользнул кто-то ещё. — Шер, не будь пессимистом, — Иккинг усмехнулся. — Разве ты не рад? — Был бы рад, если бы знал, чего ожидать от другой ночной фурии, Иккинг, — Шер сказал это так серьёзно, и никакого намёка на радость, на удивление, на облегчение. — Кем бы он ни был, это может плохо кончится. Мы, ночные фурии, в нашем драконьем обличии... опасны. — Я, конечно, читал, что ночную фурию нужно убить на месте, что ночная фурия — это гарантированная гибель, но я не могу больше относится к этому серьёзно. Особенно сейчас. Это может быть кто-то, кого ты знаешь, твой родственник, такой же проклятый. Пусть и в своей драконьей личине — он ведь почувствует тебя, поймёт, верно? — Иккинг крутанулся на табуретке так, чтобы смотреть Шеру в глаза — в те самые глаза, в которых было всё — радость и горе, загадка и ответ, блеск и бархат, надежда и пустота, тьма и свет. Это были две двери без ручек, которые вели куда-то далеко-далеко, в неизведанные дали, и Иккинг пока не мог сказать, готов ли он ступить за их порог, хоть они перед ним были открыты — у него уже давно в руках был ключ от них. — Мы найдём эту ночную фурию и найдём ответы на все вопросы, Шер. Может быть, всё это будет во благо. Может быть, у тебя появится ещё один друг. Как я. Лучше меня. Который будет понимать тебя лучше любого из нас. — Его не придётся искать, если он неподалёку, — хмуро сказал Шер. — Он найдёт нас сам. — С чего такая уверенность? — удивился Иккинг, поднялся с табурета и прошёлся вокруг стола, рассматривая пометки Сморкалы. — У вас ещё есть какие-то секреты от меня, сэр? — Иккинг, это серьёзно, — Шер нахмурился. — Я не знаю, с кем мы столкнёмся. — Что может сделать ночная фурия со мной? Я же нашёл подход к тебе, — он провёл пальцами по столу, прислушиваясь к стуку дождя — он постепенно уменьшался, что значило одно: скоро можно будет вернуться домой, а взгляд его до сих пор скользил в сторону длинных клумб, за которыми очень тщательно ухаживал Рыбьеног. — Он тебя может убить.