В погоне за счастьем

— Всё никак не могу понять, откуда у тебя такая уверенность, что встреча с другой ночной фурией не принесёт ничего хорошего? — Иккинг, окружённый рыжим свечением очага, вертелся возле карты и набора для игры в «Булавы и Когти». — Ты ведь не можешь знать наверняка, что в голове у другой ночной фурии. — Иккинг, — вяло улыбнулся Шер, потянулся за кистью и сразу же остановил себя. — Поверь мне, ты слишком оптимистично смотришь на наш род. В голове любого из нас настоящая каша. Мне просто повезло, что я не сошёл с ума за все эти годы, — он снова с личной иронией постучал себя по темечку, выразительно выдохнув: — Нет, только представь, что ты жил — не тужил и внезапно стал... ммм... собакой: чуешь и видишь больше, но вот с воображением, с мыслями — беда. Ты, вроде бы, чувствуешь мир по-другому, полагаешься на свои инстинкты, что-то даже лучше понимаешь, да вот только утрачиваешь нечто... нечто, что делает тебя собой. Тебя будто сплющили или размазали, втолкали в чужое тело, отобрали язык, ещё и одурманили до такой степени, что действительно не можешь разобрать: сон это или всё же реальность. — Я не представляю, братец, вот честное слово. Наверное, потому что мне ещё не приходилось превращаться в собаку, — Иккинг приблизился к углу, сплошь заполненному скомканными черновиками, поднял один под немигающий взгляд светло-зелёных глаз. — Ты говорил, что хочешь быть человеком, — он заметил, что Шер тут же уставился на него, как по команде, смотрел прямо, почти уверенно, почти смело, но щёки его и шея, подогретые теплом очага, снова начинали покрываться заметным румянцем. — Скажи, как я могу помочь тебе? — На самом деле, я не представляю, — Шер покачался на табурете, сжимая и разжимая вздрагивающие руки. — Август хоть и показал мне парочку трюков, которые ему передал мой отец, самого главного так и не сказал... Понимаешь, он ведь всего лишь человек, вовсе не проклятый, и единственное, что было в его силах — это травить байки и давать мне маленькую надежду, что всё будет хорошо когда-нибудь, когда я найду правильного человека. «Только тогда все мои проблемы кончатся». Август говорил, что я сам найду ответы в своё время, — Шер смолк, косясь на кисти и на драконий учебник, раскрытый на страшной странице про ночных фурий: «Если хотите выжить — прячьтесь и молитесь, чтобы вас не нашли». Чёрные чешуйки лежали на полу как крошечные остатки драконьей сущности, которая порывалась отразиться на человеческом теле. — Правильный человек... — его зрачки были расширены, в них бегали тени и отражались дрожащие язычки свечей. — Кажется, я нашёл такого, но никаких подсказок судьба так и не швырнула в меня. Я не представляю, что нужно делать, чтобы проклятие отступило и больше не возвращалось. — Я что-нибудь придумаю, вот увидишь, — уверенно повторил Иккинг, хоть сам и не знал, что делать и как помогать. Шер понуро кивнул. Снизу ещё долго доносились голоса: Сморкала приставал к Рыбьеногу, а близнецы хихикали и подзадоривали спор, подбрасывая палки в огонь несогласия. Костёр разгорался, дымился, и до второго этажа экспериментального дома долетали обрывки фраз: — Сморкала, довольно! — повысил голос Рыбьеног. — Я же извинился! Прекрати! — Может быть, ещё раз напишешь, какой я плохой, в своей тайной переписке? Я же такой «страшный недоумок» и «тёмный болван», ты же меня едва выносишь. К Хель, Рыболикий, — Сморкала, должно быть, активно жестикулировал, он так всегда делал, когда чрезмерная злоба кипела в его сердце. — Твои извинения воняют. — Ты читал мою переписку?! — Ну читал, и что теперь? Расплачешься? Затишье наступило внезапно, когда злобно хлопнула входная дверь, и кто-то кинулся прочь из экспериментального дома, прямо под ливень, не смотря под ноги, исчезая под струями воды вместе с отзвуками шагов. Иккинг хотел спуститься вниз, чтобы как-то разнять своих друзей, но не успел. Рыбьног вновь грузно поднялся по лестнице. Его глаза до сих пор метали молнии, а губы были строго поджаты. Он кое-как поправил свои волосы, одёрнул кожаный дублет и всё-таки попытался улыбнуться, однако пламя на щеках говорило о том, что нет, его до сих пор шатало от ссоры. Несколько минут они провели в молчании. Шер заинтересованно наблюдал, как зашелестели страницы, как из-под тяжёлой руки стали появляться руны викингов — ловко и быстро. На этот раз Иккинг помешал кочергой багряные шипящие угли, напоминавшие чешую Кривоклыка. В экспериментальной комнате всё-таки было тепло, однако от Рыбьенога будто тянуло холодом и колючей обидой. Он иногда прикрывал глаза, собираясь с мыслями, затем начинал снова самоотверженно записывать свои мысли на чистовом варианте нового драконьего учебника. Зелёная жуткая жуть на жёрдочке, видимо, тоже почувствовала шаткое спокойствие и спланировала вниз, на стол с баночками красок, страницами и чашкой с водой. Она несколько раз промурлыкала что-то на своём языке, и Шер невольно улыбнулся, словно понял, о чём ей хотелось сказать. — Нет, Иккинг, ты только подумай: всё это время Сморкала перехватывал письма моему другу по переписке! — он отложил уголёк в сторону. — Разве так поступают друзья? — Он же в начале месяца жаловался, что ему приходила жуткая почта по ошибке, — задумчиво ответил Иккинг. — Я думал, вы с этим давно разобрались. — Я пытался решить эту проблему, — опустил плечи Рыбьеног. — Я думал, больше та жуткая жуть не будет залетать к нему домой, но, оказывается, нет, а он всё это время молчал. Ещё и читал мою переписку. Нет, это ни в какие рамки не лезет. Я бы с ним так не поступил. — Рыбьеног, ты же знаешь Сморкалу, — похлопал его по плечу Иккинг. — У него иногда возникают трудности во... всяком. — Я знаю, — вздохнул Рыбьеног. — Он, наверное, получил то письмо, когда... Он ведь испортил все мои записи о цветах нашего острова несколько дней назад. Я так долго их собирал, почти месяц... я злился на него, вот и написал об этом в переписке. Но я же сделал это сгоряча, — он снова взялся за уголёк. — Я не хотел. — Вы помиритесь, я в этом уверен, но лучше больше не выплёскивай своё недовольство о нём в личной переписке, ладно? — Иккинг улыбнулся и снова похлопал его по плечу в знак утешения. — Сморкала, может, иногда и ведёт себя как дурак, но он же неплохой. — Да, он просто дуралей, но он остаётся моим другом, — Рыбьеног грустно улыбнулся. — Пусть остынет немного, и тогда я извинюсь как надо, а пока... Иккинг, ты как раз был мне нужен. Понимаешь, я уже почти со всем закончил, мне только не хватает твоих иллюстраций — я уже всё приготовил: угольки, краски, кисти, но это ты и сам видишь, — он со скрипом поёрзал на месте. — Начнём с ночной фурии? Иккинг возился с рисунками довольно долго, и Шер следил, как загипнотизированный, за его левой рукой с кистью. Они почти ни о чём больше не говорили. Рыбьеног задумчиво вносил коррективы в справочник, вписывал что-то с таким усердием, которому позавидовал бы любой муравей. Шер подходил то к одному, то к другому, заглядывал им через плечи и с восхищением и досадой отзывался: «Я бы тоже что-нибудь нарисовал, если бы не эти проклятущие руки». Рыбьеног понимающе кивал, Иккинг же так увлёкся рисунком, что не говорил ни слова. Работал он всегда молча, погружаясь полностью в свои мысли и отвлекаясь только изредка, во время коротких перерывов. Несколько раз к ним поднимались близнецы: Задирака разглядывал золотые звёзды с особой дотошностью, проверял, всё ли было на месте, рядом с ним бродила его Цыпа, а Забияка вертелась возле Шера, покручивая свои длинные косы. «Так ты реально иностранец, типа того? — говорила она, подбираясь к нему всё ближе и ближе. — Круто, вот у нашей троюродной тётки, Хельги, тоже муж был иностранцем, то ли арабом, то ли египтянином, Хель его разберёт, так он постоянно с благовониями носился и рассказывал, что их в бинты заворачивают после смерти, когда мозги вытаскивают через нос. Наверное, всё-таки египтянин, точняк. Но ты круче, это я точно говорю. Тебе Иккинг уже говорил, что ты в моём вкусе?». Шер пытался от неё отлепиться, по большей части отмалчивался, а она всё наседала на него. В итоге они сидели вместе за столом друг напротив друга, и Забияка начала учить его играть в «Булавы и Когти». Рыбьеног от усердия прикусил язык. Он занимался страницей про Великого Смутьяна, временами поднимая взгляд на Шера. Было видно, что у него ещё остались вопросы, но воспитание не позволяло ему лезть не в своё дело. Дождь отстукивал ритм по куполу — словно по нему скакали бараны и козы; ветер пытался проникнуть в экспериментальный дом, но только маленькие струйки зябкого воздуха залетали внутрь, тревожа пламя очага и свечей. Иккинг с особым усердием выводил драконью форму Шера и параллельно думал, что теперь всё будет действительно иначе. Шер сделал свой выбор. Отказался от крыльев, от чешуи и свободы и остался с ним, привязанный к земле, такой же беспомощный и почти обычный, как и все остальные викинги. Глоток южного воздуха, клочок незнакомой земли, неразборчивые новые слова... Иккинг ловил его взгляд, когда Забияка отвлекалась на игральные фигурки и на свои истории. В нём читался сконфуженный интерес, сдерживаемое любопытство, желание сесть рядом, дотронуться и снова... Иккинг попытался отбросить от себя образ прикрытых глаз, дрожащих ресниц, озера, влажного бревна и хрустящих береговых камней. Рыбьеног продолжал шуршать страницами. Потрескивал весёлый очаг, ворчали угольки, и золотые звёзды на куполе мерцали, почти как настоящие. Так, погружённые в работу, они просидели несколько часов. Задирака то и дело вмешивался в их труд со своими комментариями и идеями о «вечных факелах». Забияка же продолжала учить Шера правилам игры, в которых тот разбирался с огромным усердием. — Нет, мы же ещё не пытались приручить Скрилла, — возражал Рыбьеног. — Наверное, не стоит писать о том, что его возможно приручить. Может, просто указать, что это... своеобразный и не очень дружелюбный вид?.. — он перевёл взгляд на Иккинга. — Вигго его смог приручить, — приложив к губам деревянный кончик кисти, сказал Иккинг. — Напиши, что без правильного подхода он действительно опасен, но не абсолютно неприручаемый. Просто надо знать, с какой стороны к нему подходить. — То же самое я уже написал в секции про дневных и ночных фурий, — Рыбьеног снова уткнулся в свои записи. — Впрочем, это касается любого дракона. — Именно, — Иккинг снова вернулся к своему рисунку. Уже намного позднее Иккинг и Шер выбрались на посвежевшую улицу: дождь ещё моросил, приплясывая на свинцовых лужах, и к сумеркам, которые стягивались вокруг Нового Олуха, мохнатые клоки тумана стали подниматься над влажной землёй. Тучи уже приблизились непозволительно близко, но пока молчали — ждали, крутились вокруг. Каждая дверь в деревне по-прежнему была заперта: ни дети, ни старики не рвались наружу, как, впрочем, и многочисленные драконы, спрятавшиеся в своих стойлах. Старый сапог и протез скользили по расхлябанной земле. Несколько раз Иккинг едва не навернулся носом в грязь — и теперь Шер вовремя ловил его за локоть и притягивал к себе поближе, так что он даже сквозь свой доспех чувствовал чужое тепло, почти нечеловеческое, пугающее — а вдруг снова жар и лихорадка?.. Шер стирал иногда со лба мелкие капельки, которые стекали вниз, до самого кадыка и ниже. Вместе они вернулись домой. Домашний очаг уже огрызался, щёлкал, свистел. Первый признак того, что Валка вернулась домой. Иккинга настораживало, что на первом этаже её не было. Им пришлось снова преодолеть крутую лестницу, и первым, что предстало перед их глазами, была Валка, которая сидела на кровати и с интересом изучала треугольник так же внимательно, как это делал Иккинг ранее. Всё-таки лезть в загадки у них было семейным. Иккинг почесал затылок и постучал по стене, заставив Валку поднять на него свои глаза. Она сразу улыбнулась ему и Шеру. — Вижу, наш гость чувствует себя уже намного лучше, — она осмотрела Шера с ног до головы внимательным цепким взглядом, но мягкость её улыбки скрашивала его. — Мы ещё не знакомы. Я Валка, мать Иккинга, а ты?.. — Шер, сын Юноны и Дариуша, купец, прибыл из Бурсы, — тут же отчеканил Шер. — Я рад знакомству с Вами, Валка. — Чувствую, за тобой стоит целая история, Шер, — продолжала мягко улыбаться Валка, и в уголках её глаз, как солнечные лучики, собрались мелкие морщинки. — Ты, должно быть, побывал во многих уголках мира с такой-то интересной профессией, как купец. Видел, вероятно, больше, чем любой из нас... хотя, думаю, что драконы смогли тебя хоть немного удивить, — она провела пальцами по граням и рисункам на треугольнике. — Чудесные создания, но до безумия опасные, — мгновенно нашёлся Шер, почёсывая локти. — Я до сих пор не могу представить, каково это — жить бок о бок с ними. Но, верно, мне не стоит удивляться: викинги — народ непредсказуемый и интересный, — он вздохнул. — Так печально, что мой корабль затонул — я был готов предложить для вас самый широкий ассортимент товаров, особенно много шёлка. — Главное, что ты выжил, Шер, а с шёлком и прочим всё ещё образуется, мы никогда не оставляли никого в беде, кто нуждался в помощи, — она отставила треугольник в сторону. — В любом случае я разорён, — развёл руками Шер. — Мне и деваться-то некуда. — Шер, мы поможем, — сказал рядом Иккинг с такой убийственной уверенностью, что Шер даже расширил глаза, играя роль удивлённого и отчаявшегося купца. — Будет у тебя и новый корабль, и припасы, только команду тебе придётся собирать самостоятельно. — Мы обговорим всё за ужином, — поднялась с кровати Валка. — Пойдёмте, еда уже стынет. На широком столе действительно стояло три тарелки. Иккинг занял своё место возле матери, а Шер, помедлив, уселся напротив, принюхиваясь к аромату — это была похлёбка из оленины. В лесах Нового Олуха водились косули, даже благородные олени, и теперь всё больше и больше викингов втягивалось в охотничье ремесло, пока к Готти прибывали новые ученики и ученицы — будущие травники, лекари, ибо одной Готти становилось недостаточно на растущую деревню. Иккинг помешал густой бульон деревянной ложкой, подцепив неровный кусок оленины. Шер, следя за ним, повторил то же самое. Постепенно его руки привыкали действовать ловчее, пусть рисование пока и оставалось чем-то на грани фантастики. Иккинг чувствовал на языке заграничные специи, которые стала добавлять ко всему Валка: она никогда не жалела их, а теперь и вовсе, когда в деревню наведывались купцы, меняла свои ловко сделанные рубахи — чем она занималась в свободное от патрулей и полётов время — на специи, соль, перец. Проблема была в том, что у неё отсутствовало чувство меры. Специй было так много, что это перебивало вкус мяса и самого бульона, но Иккинг, сохраняя беспристрастное лицо, только кивал и говорил: «Я бы добавил чуть меньше соли в следующий раз, мам, нет-нет, всё вкусно, правда, только вот, понимаешь, если бы ты хотела превратить кого-то статую из соли...». Шер тоже заметил подвох, однако то ли из пришедшей к нему вежливости не стал ничего говорить, то ли не понял, в чём дело, то и дело косясь на корзинку со свежей рыбой, речной и морской. — Итак, Шер, сын Юноны и Дариуша, — с улыбкой произнесла Валка, зачёрпывая бульон. — Расскажи, как твоё самочувствие? Готти говорила, что подобной лихорадки никогда не видела прежде, а прожила она достаточно много лет, в этом нет никаких сомнений. Она была удивлена, что ты пришёл в себя и так быстро пошёл на поправку... впрочем, это, верно, чудо, которое решило явить себя в наш век подозрений. Вижу, ты уже довольно хорошо ходишь, разговариваешь осмысленно, хотя Иккинг от тебя ни на шаг не отходит... — Я в полном порядке, только ноги иногда не слушаются, и голос, — Шер прокашлялся, — ещё не совсем мой. Я бы сказал, что хуже состояния в жизни своей не видел: раньше я думал, что, честное слово, умру от чахотки или сверну голову, упав с лошади, но, как оказалось, скосил меня всё-таки шторм. Впрочем, я удивлён, что меня решили не трогать драконы, милейшие создания, — он улыбнулся, пробуя на вкус перченую оленину, потерявшую свой вкус, — я рассчитывал, что окажусь скорее в брюхе кипятильника, чем моё тело выбросит на берег... но у судьбы всегда были странные на меня вкусы. Она мадам привередливая и довольно своевольная. Хотя, должен признаться, когда я собирал свой корабль и с уверенностью строил свой путь по морю, люди крутили у виска, говоря: «Шер, ты сошёл с ума, соваться к викингам — это как перейти черту огненной преисподней». Но что уж поделать — такова была моя мечта... — Шер возвёл взгляд в потолок, отлично играя задумчивого и болтливого купца. — Мечта, да, чего не сделаешь ради неё... — Мечта? — Валка заинтересованно сузила глаза: всё-таки годы, проведённые с драконами, оставили на ней свой отпечаток. — Даже предположить не могу, какого рода мечта должна была привести в наши холодные и неприветливые края... — Я, когда был ещё мальчишкой, мечтал проложить дорожку, как тот же путь «из варяг в греки», или «дорога Хора», или «путь благовоний»... Я хотел быть первым, честное слово, хотел. Думал, назову «северная шёлковая дорога» или «северная роза». Из Бурсы — и прямиком на ваш архипелаг... Я просыпался с этой мечтой и засыпал с ней же. Изучал морские маршруты, карту звёздного неба, чтобы не заблудиться случайно во мраке ночи... Вы, Валка, верно, назовёте меня мечтателем и будете совершенно правы. Как бы ни очерняли это слово, я не вижу в этом прозвище ничего оскорбительного. Мечтатели всегда двигали мир немного вперёд, пусть многие и останавливались лишь на словах, — Шер едва не поморщился, видимо, в его тарелке было куда больше перца, чем в тарелке Иккинга, но это уже расклад удачи. — Как жаль, что я так и не довёз до вас свои великолепные шелка, туники, вино — о, сколько вина и карт погибло при том ужасном шторме — я должен был бы, кажется, благодарить судьбу, но разве не трагедия, когда ты остаёшься абсолютно ни с чем?.. — Довольно безрассудная мечта, но ты юн, в тебе пылает исследовательское любопытство, и ты мне кого-то напоминаешь, — Валка перевела взгляд на Иккинга, который всё это время не спускал глаза с Шера. — Значит, ты хотел проложить торговую дорожку. Неужели на твоём пути не встречались опасности? Никакие? Ни диких кипятильников, ни морских бандитов и шарлатанов на суше, которые могли обобрать тебя? — она перемешала содержимое тарелки ложкой. — Наши воды опасны, а люди — ещё опаснее. Не все племена относятся к чужакам так же гостеприимно, как делаем это мы. И меня до сих пор поражает тот факт, что ты смог добраться до нашего острова — это ведь действительно чудо. — Господь был ко мне милосерден, — с улыбкой ответил Шер. — Вероятно, наши боги тоже, — незамедлительно добавил Иккинг. — Да и драконы у вас... — Шер задумался. — Воды хоть и опасные, но ни один дракон не пытался меня загрызть или сварить в кипятке своего дыхания. Вероятно, они, как и все существа на нашем белом свете, не желают устраивать войну сами. Если только их не вынуждают к этому... Я, конечно, знал о драконах, знал о том, что они прибыли в наш мир из очень странного места — с края света — но до чего же удивительно наблюдать за их полётом. Опасные — да, но в то же время... я бы сказал, я им в какой-то мере завидую. Только представьте: ты родился с крыльями за спиной, в чешуе, и тебя ничто не ломает и не плющит — ты просто существуешь без боли в своём собственном теле, — протянул он и снова поморщился от перца в своей тарелке. — Это чудесно, когда у тебя есть своё строго определённое место. Ты либо человек, либо дракон. — А разве бывает иначе? — спросила спросила Валка, поправив волосы. — Только в сказках, уважаемая, — ответил Шер с грустью, — только в сказках. — Я заметила, что ты разговариваешь на нашем наречии почти так же ловко, как мы сами, несмотря на твой заметный акцент, Шер, я восхищена твоими навыками. Говоришь, ты из Бурсы? Сомневаюсь, что вас учат нашему северному языку ваши скальды. — Учителя, — тут же поправил её Шер. — Или мастера. В Бурсе было несколько мужей, которые прибыли из ваших холодных краёв. Они-то за пару монет и научили меня всему, что знали сами. Матушка моя была против с самого начала, но меня было не остановить. От отца мне достался корабль, от него же — небольшая сумма в наследство и карты. Мои дорогие карты... — он, казалось, растрогался, будто действительно вспоминал дорогие сердцу карты. — Понимаете, это всё, что мне осталось от отца — его карты, корабль, мешочек монет и напутствие: «Будь всегда многолик». Корабль потонул, карты и деньги сгинули, а напутствием я почти не пользуюсь. Зачем же мне скрывать от людей вокруг, кто я такой. Так ведь можно и умереть во лжи под чужим именем, — он взглянул на Иккинга. — Я стараюсь почти всегда говорить правду, уважаемая Валка. — Правда ценнее любого золота и горче любого перца, — согласно кивнула Валка. — Кстати, как тебе похлёбка, Шер? Не слишком ли я перебавила специй и в особенности — перца? — Только правда, Шер, — с весельем напомнил ему Иккинг, а сам прикусил мягкую булочку, зажёвывая горечь во рту после испорченной похлёбки из оленины. — И ничего кроме правды. — У Вас... очень специфичный вкус на специи, уважаемая Валка, — улыбнулся Шер безобидно. — Я, должно быть, слишком чувствителен к ним — мы обычно в Бурсе не добавляли столько перца в еду — от него потом... м... изжога. Я бы посоветовал Вам пробовать на вкус бульон перед тем, как подавать его на стол. Ни в коем случае не желаю Вас обидеть. — Слишком остро? — Валка снова помешала ложкой свою похлёбку. — Возможно. Вероятно, всему виной моя любовь ко всему острому и солёному. Плевака в этом гораздо более опытный, чем я — у него даже обычная уха выходит довольно... приятной, — она вздохнула. — Всё-таки Стоик полюбил меня не за мою стряпню. — Наверное, мне грех на это жаловаться, уважаемая Валка: в Византии я и не такое едал, — глаза Шера загорелись, словно он действительно вытаскивал из своего шкафа пыльные воспоминания. — Вы когда-нибудь пробовали щупальца осьминога?.. Или, допустим, лангуста или краба? А что насчёт устриц, у вас их не ловят? — он вежливо продолжал ковыряться в острой похлёбке, не смея оставить её в покое. — Я, вообще говоря, человек простой, больше по мясу, но, бывало, на домашнем столе у нас появлялись морские диковинки — ах, как моя матушка славно их готовила!.. — А чем, позволь спросить, занималась твоя матушка? — поинтересовалась Валка, пробуя на вкус самый рыхлый кусочек оленины, отбросив от него лавровый лист, откуда-то там взявшийся. — Я могу лишь только предполагать, что она тоже как-то связана с торговлей. — У нас была каупона, у моей матушки и деда, — Шер прикусил губу. — «Сон Великана». Когда отец нас покинул, вся наша жизнь переплелась с судьбой маленькой гостиницы возле рынка. Моя матушка, будь она здорова, работала за всех, всегда держала всё под контролем, и только благодаря ей вырос таким, какой я есть. Пусть она женщина сама по себе... можно сказать, не слишком эмоциональная, я до сих пор помню её тёплые объятия и мягкие слова, молитвы, которые она возносила Господу за моё здоровье, она же вдохновила меня на рисование... учила как могла, увлекла меня витражами... Я помню каждую секунду, проведённую с ней — редкие, но ценные, как чёрный жемчуг, моменты. Её мягкие голос, её материнскую ласку... От гостиницы же зависело, сколько еды будет у нас на столе, сколько свитков я могу прочитать... очень забавный факт — в детстве на учителей у нас не было ни сил, ни времени, а матушка вечно была занята своей работой, так что я учился чтению... на большом кладбище. Август... да, так звали лучшего друга моего отца, он вместе со мной зачитывал эпитафии, которые он выбивал на надгробных камнях. Люди, на самом деле, странные существа: целое кладбище устроили для домашних животных, с воробушками и боевыми скакунами. Рядом с тем кладбищем было другое — такое тихое. Там хоронили рабов — такой большой пустырь, куда не доходили городские пересуды. Но что я мог понимать в свои-то семь лет? Мне казалось, что это было даже весело — читать разные стишки на надгробиях. Люди ведь не гниют, люди улетают в небеса, их забирает с собой солнечная колесница и ангелы... — Шер промочил горло вересковым мёдом — единственным мёдом, который пила Валка, и прокашлялся, поморщив нос. — Рабы? — переспросил Иккинг. — Неужели в Византии до сих пор есть рабство? — Конечно, — Шер незамедлительно кивнул. — У вас это не принято, я знаю. Даже в нашей семье была рабыня — старая Рутт. Она нянчила ещё мою матушку, смотрела, как она росла, и мы всегда были к ней добры, никогда не напрягали работой. Она всегда была сыта, здорова и относительно счастлива... наверное. Моя матушка никогда не рассказывала мне сказки, только Рутт приходила ко мне по ночам, когда я боялся темноты и одиночества. И она пела для меня — пела плохо, фальшивила, но её высокий голос брал такие ноты, что казалось, будто от него может погаснуть свеча, — он прикрыл глаза. — Рабство — это неправильно, Шер, — сразу же озвучил свою мысль Иккинг. — Люди должны быть свободными, они обязаны сами выбирать свой путь. — Не все находят своё место сами, Иккинг, — Шер заметно перевёл на него заинтересованный взгляд. — Иногда люди просто нуждаются в том, чтобы им указали, куда идти и что делать. Не вижу в этом ничего плохого, но у вас, опять же, это не принято. — Рабство — это за пределами нашего понимания, действительно, — сдержанно сказала Валка. — Никто не должен быть способен отнимать у кого бы то ни было свободу — это дозволено только богам. Поэтому мы боремся с охотниками на драконов. Они считают, что могут отобрать свободу у драконов. Верно, это не люди, но разве имеет право человек отнимать то, что ему не принадлежит и никогда не принадлежало? Рабство — это другая сторона той же монеты, только хуже в несколько раз. Не вижу справедливости в том, что люди с рождения повязаны, их судьбы решены, и ничто не может этого изменить. Верно, у вас в Византии, если ты родился с рабским клеймом — рабом ты и останешься. — Все рождаются с определённым клеймом, и путь есть только на уровни ниже, — философски заключил Шер. — Бог определяет, кем нам быть, ещё до рождения. — В таком случае нужно учитывать, что все люди разные: даже раб может родиться с живым умом, который мог бы пригодиться даже целой стране, а он будет прозябать до конца своих дней, чистя сапоги своему хозяину. Разве это справедливо? — Иккинг пытался разобрать, действительно ли Шер так просто относился к рабству — к вопросу, который ему был непонятен и чужд. — Шер, ну не может такого быть, чтобы эта система всегда работала правильно. Даже с божьей помощью. — Византия пока не развалилась, — просто пожал плечами Шер. — Значит, система работает. — Раньше у викингов работала система: убей дракона или умри сам, — напомнил ему Иккинг. — Если бы не Беззубик, — он помолчал, отодвигая от себя опустевшую тарелку. — Если бы не он, нас бы сейчас не было. Гарантирую, меня бы спалило ужасное чудовище заживо, если бы всё осталось прежним. Перемены — это шанс на рост, на лучшее будущее. — Перемены могут также разрушить всё, что было построено ранее чужими руками, — заметил Шер. — Они не всегда несут счастье. Да, я согласен, что ситуация с... вами и драконами развернулась таким образом, но разве можно сравнивать это и рабство, которое существовало веками? — О Тор, — вздохнул Иккинг. — Вот что бы ты делал, родись ты рабом? Был бы ты счастлив? — Я не был бы тогда собой — у меня была бы иная история и... — Нет, представь, что ты раб, вот прямо сейчас. Кнуты, запреты, унижение — тебе бы это понравилось? — продолжал давить Иккинг. — Если бы ты был связан по рукам и ногам? У тебя не было бы никаких перспектив стать купцом и проложить свой торговый путь. Просто подумай об этом... — он отодвинулся от стола. — Спасибо, мам, было... — он неловко почесал затылок, — съедобно. — Отпускаю вас обратно, мы славно побеседовали, — улыбнулась Валка. — Приятно было поговорить с тобой, Шер, пусть и не во всём мы сходимся во мнении. Надеюсь, у нас будет ещё достаточно времени, чтобы поговорить снова. Иккинг со скрипом взобрался на второй этаж и с особой внимательностью посмотрел на скамью, ставшую для него родной. Он двинулся к своему шкафу, до сих пор продрогший в своей чёрной броне, вытянул из него ещё одну льняную рубаху, штаны, и только шерстяная накидка по-прежнему грела Шера, а не своего бессменного хозяина. Иккинг со вздохом бросил одежду на скамью и кое-как стал разбираться с бронёй: застёжки, рычажки — обычно с ними было легко. Он кое-как сбросил с себя верхнюю часть брони и потянулся за рубахой, его обнажённый торс щекотали сквознячки, протискивавшиеся сквозь закрытые ставни. Мурашки табуном бежали вдоль его живота, по ногам, по рукам. Тихонько заскрипела кровать. Иккинг повернул голову назад и заметил, что Шер тщательно рассматривал его, как причудливый артефакт, так, что под его взглядом становилось неловко. Светло-зелёные глаза изучали, они были тёплыми, даже чересчур любопытными и совсем немного бесстыжими. Застёжка на шерстяной накидке сверкала маленьким солнышком, отражая свет от длинной свечи. Иккинг невольно вздохнул, хотел сказать: «Да, я знаю, я не похож на идеального викинга с кубиками пресса и горами мышц», — но вовремя сдержал самоиронию, так как Шер заговорил первым: — Я хочу тебя нарисовать, — выдохнул он немного смущённо. — Будто бы тут есть, что рисовать, братец, — криво усмехнулся Иккинг. — Ты бы лучше изобразил Сморкалу — тот на мышцы никогда не жаловался. Йоргенсон, в конце концов. — Нет, мне нравится только твоё тело, — он не спускал с него глаза. — Разрешишь? — Чтобы я поработал для тебя моделью? — удивился Иккинг. — Не думаю, что это... — Пожалуйста, — добавил Шер. — Шер, чтобы нарисовать меня, тебе понадобится только какая-нибудь деревянная балка — прямая и ровная. У меня ведь даже пресса нет — что тут рисовать? — он поправил рубаху, проверив рукава. — Нет, правда, Сморкала бы подошёл для этого гораздо больше. — Мне не нравится Сморкала, — поморщил нос Шер. — Он глупый. — Тогда Рыбьеног? — предложил Иккинг. — Только вспомни, на что он был способен, когда был Тором Костоломом. — Он слишком полный. — А что насчёт Задираки? — продолжал Иккинг. — Не полный и не слишком глупый. Самый идеальный вариант для тебя. — Он... — Шер задумался. — Ему нравятся цыплята. — Ну ты и привереда, — рассмеялся Иккинг. — То не нравится, это не нравится... — Я не привередливый, — мгновенно возразил Шер. — Я просто моногамен. — Твоя моногамия, кажется, распространялась на Дневную фурию, разве нет? — Иккинг натянул штаны и устроился на скамейке, устроив Инферно возле себя. — Во мне просыпались драконьи инстинкты, — стыдливо увёл взгляд Шер. — Я терял свой здравый рассудок. Она стала бы моей погибелью. Меня настоящего — мы стали бы, конечно, парой, у нас появилось бы потомство... но тогда бы я навсегда потерялся в лабиринте собственного проклятия. Я бы исчез. — А как вообще работает твоя моногамия? — спросил Иккинг. — И почему треугольник не светился, когда к нему притрагивалась мама? — Потому что я так решил, наверное, — всё ещё смущённо пробормотал Шер. — Понимаешь, когда проклятые выбирают свою... пару, мы... Август рассказывал, что то же самое сделал мой отец, когда выбрал мою матушку... он просто «решил». Не знаю, от чего это зависит. Но Август говорил, что треугольник отзывался не только на касания своего владельца, но и на касания моей матушки. Они что-то делали вместе, и это давало моему отцу отсрочку, прежде чем проклятие поглотило его окончательно, — он взял в руки треугольник, повертел его, снова вызывая голубое свечение, и теперь голоса стали настолько отчётливыми, что можно было разобрать новые слова, каких Иккинг ещё не слышал раньше. Это по-прежнему была колыбельная. Но уже другая. Какая-то болезненная и долгая — как вой волка без стаи. — Наверное, моногамия зависит только от треугольника, который смешивает обе сущности в себе — человеческую и драконью. Я не знаю. Жаль, я так и не вспомнил Мастера. Может, тогда я бы смог найти ответы?.. Иккинг опустился рядом с ним на кровать, с интересом разглядывая треугольник, на гранях которого притаились новые рисунки и больше слов на персидском. Шер осмелился придвинуться ещё ближе к нему, так что они снова делили тепло друг друга. Для него были важны прикосновения. Он в них будто нуждался, а Иккинг, кое-как разбирая мысли в гудящей голове, не стал отстраняться, не в этот раз. Они только заинтересованно изучали треугольник, его кнопки — и колыбельная становилась мягче, громче. С каждым мгновением Шер одёргивал от рук Иккинга свои руки, словно те могли его обжечь. Иккинг будто слышал его мысли «нельзя, нельзя, нельзя», читал это по его глазам, по поджатым губам. Он чувствовал, что треугольник начинал нагреваться, и Шер покраснел до кончиков ушей, когда колыбельная стала циклично повторять одну и ту же фразу. Скорее всего, на персидском. В нём было много шипящих и звуков «п» и «х», он напоминал песчаную бурю. Иккинг внимательно вслушивался в эти звуки, и всего на мгновение он мог разобрать отдельные слова, но это было лишь мимолётное ощущение. Шер стал судорожно нажимать на кнопки треугольника, чтобы его заглушить, но тот его не послушался. — О чём эта песня? — спросил наконец Иккинг, забирая треугольник из рук опешившего Шера. — «Любовь, как колючий терновник — она впивается в твоё сердце, и от боли уже никуда не деться, ведь шипы надёжно врастают в нежную плоть, но если вырвать колючие оковы с корнем, ты захлебнёшься собственной кровью, умрёшь от невидимых ран. Будь осторожен, подбирая свой терновник», — Шер тяжело вздохнул. — Мне пела её Рутт очень давно. — Так Рутт действительно была? — уточнил Иккинг. — Я думал, всё это было выдумкой. — Чтобы хорошо врать, нужно говорить изредка и правду, — добавил Шер. — Рутт действительно была нашей рабыней, она долгое время служила семье моей матушки. Мне говорили, что она прибыла с островов бриттов, попала в плен и... в общем, это очень долгая история, Иккинг. — А песня красивая, — заметил Иккинг. — Только вот я не совсем уверен, что ты верно выбрал свой терновник. Может быть, это просто мимолётное увлечение? Может, ты просто... не знаю, ошибся? — Нет, — резко ответил Шер, не раздумывая. — Нет, не ошибка. Если бы я ошибся, треугольник бы тебя не принял. Это по-настоящему. Но я не буду тебя насильно... заставлять. — В мире столько прекрасных девушек, и надо же было тебе... ты всегда был не очень благоразумным, братец, — Иккинг потрепал Шера по волосам. — «Терновник беспощаден», — криво усмехнулся Шер, всё-таки сумев совладать с треугольником. Тот погас, успокоился наконец, и его убрали в сторону. — Я уступаю тебе кровать, Шер, — заговорил Иккинг. — Я сам уже как-то привык к скамейке. В худшем случае у меня снова замлеет шея, а тебе по-прежнему нужно хорошенько отлежаться — может, и мысли придут в порядок. Утро вечера мудренее. — Ты мог бы... — Шер тут же прикусил язык. — Да, тебе ведь нужно подумать. В общем. — Не волнуйся, братец, со мной будет всё в порядке, я ведь вождь. Они затушили свечу и устроились на своих местах: Иккинг в темноте слушал, как шуршала чёрная шкура яка, и задумчиво оттягивал сухие рукава рубахи, пытаясь расположиться на жёстком дереве поудобнее. Он долго не мог заснуть. Всё крутился, утыкался взглядом в деревянную стену, перебирал в руках лоскутки тёмной шкуры, которыми были прошиты деревянные стены, и в голове до сих пор вертелся тот поцелуй. Он пытался его забыть, стереть, не вспоминать, но всё никак не мог. Они же по-прежнему братья? Разве это правильно? Нет, неправильно, но отчего же тогда сердце замирало от одного только образа?.. В итоге Иккинг долго ещё ворочался, неспособный разобраться в собственных желаниях. Он знал, что Шер тоже не спал — может быть, смотрел в потолок или в сторону скамьи, протирал глаза или тоже пытался справиться с потоком своих мыслей. Когда раздались первые отзвуки приближающегося шторма, Иккинг едва не упал со скамьи. Грохот стоял такой, что казалось, будто весь остров вздрагивал под гневными чёрными небесами. Неистовый ветер начинал давить на деревянные ставни, грызть их, протискиваться между брёвнами, выть, рычать. По крыше вновь забарабанил дождь. К счастью, новая крыша выдерживала непогоду, в отличие от крыши дома на старом Олухе. Иккинг не видел вспышек молний, но чувствовал их буквально спиной, представляя, как они разрезают тёмные лохматые тучи. Ослепительные зигзаги. «Надо было хоть в шкуру завернуться», — подумал Иккинг, вновь присаживаясь на скамейке, потирая руки, пытаясь согреть их тёплым дыханием. Ничего не помогало. В абсолютной темноте он услышал тяжёлые шаги и в следующий миг почувствовал, как на его плечи не с первого раза накинули нагретую шкуру. Это был Шер. Он прижался к его боку и шепнул: — Вдвоём теплее, Иккинг. — Тогда не лучше ли вернуться на кровать? Они неловко легли на кровать: Иккинг устроился на самом краю, стараясь не перетягивать на себя тёплую шкуру, Шер же некоторое время соблюдал его границы, но, когда его дыхание выровнялось, он придвинулся к нему совсем близко и щекотно ткнулся носом в затылок. Было тепло. Было хорошо. Было непривычно. Иккинг слышал чужие спокойные выдохи и вдохи, а голову его впервые не мучали мысли: они остановили свой бесконечный бег, сменяясь на непроглядную тишину. Только картинки мелькали перед глазами — снова проклятущее озеро и тепло, жар, тупая уверенность и надежда. «И что же теперь?..» — задавался вопросом Иккинг, спрашивал множество раз у собственного сердца, но то без ответа лишь начинало безумно быстро биться, когда рука Шера, приятная, мягкая, ложилась на его бок, притягивала к себе поближе. Глупая мышца. Стук в ушах мешал сосредоточиться. Подумать. Решить. Где-то посреди ночи что-то загремело. Захлопнутые ставни резко распахнулись — с хрустом сломалась задвижка, и вместе с холодным туманом в спальню ворвалась тень, освещённая всполохами молний. Иккинг подскочил на месте, пытаясь отыскать Инферно, Шер тоже оторвался от колючей подушки. Единственное, что Иккинг видел — это зелёное свечение, которое исходило от длинной музыкальной трубы. — Кто ты? — мгновенно ощерился Шер, подслеповато уставившись на тёмный силуэт. — Тот, с кем ты надеялся не встречаться.