В погоне за счастьем

Пёстрые улицы хохотали. Народ суетился, мелькал, как бледные рыбьи плавники, возникавшие из-под тёмной морской воды; ребятня носилась по переулкам, гоняя кожаный мяч туда-сюда, старики же ворчали на скамейках возле древней общественной библиотеки, откуда изредка выходили просветлённые ораторы и учёные. Топот копыт по мостовой, омытой недавним дождём, вместе с христианскими хоровыми песнями из собора оглашали форум с фруктами, морскими дарами, мясом и булочками, они напоминали о жизни, о смехе, о празднике, обо всём светлом византийском, скрывая грязную тайну о вечных проблемах с арабами и сельджуками. Рабская шеренга, скреплённая цепями, стояла в тени. Мужчины и женщины, старики и дети — все они ждали звона монет, чужих рукопожатий, проверок зубов и рекомендаций. Разноцветные глаза — в основном тёмно-карие — казались погасшими агатами. Их будущее было под вопросом. Новый хозяин будет щедрым или скрягой? Будет ли он наказывать кнутами за малейшую оплошность?.. Принюхиваясь, Шер беззаботно проскользнул к широкому прилавку, на котором красовались тёмные устрицы. За прилавком, хрустя иногда пальцами, стоял Марк — сбитый, с вечно красными скулами и кислым видом. Его чёрные жидкие волосы были небрежно зачёсаны назад, заправлены за оттопыренные уши, а голубые ясные глаза вечно прятались за пухлыми щеками при каждой широкой улыбке. Ему только недавно стукнуло семнадцать. Он пытался работать вместо своего отца, который слёг с цингой; семья у них не могла похвастать ни золотом, ни самоцветами, ни рабами, от знатного прошлого у них остались только книги пра-прадеда, столичного историка. Шер заинтересованно повёл носом, точно любопытный котёнок, а Марк всё делал вид, что не замечает его. Он улыбался новым покупателям, девушкам, старикам и почти никогда — Шеру. Люди в белых одеждах отвечали ему такими же улыбками — это был канун фестиваля Цереры. Белая плитка, белые колонны, серые жеребцы, белые облака — апрельская белизна слепила глаза. Шер чуял лучше остальных ароматы специй, видел свежую рыбу, проносился мимо глиняных заготовок, мчался прочь от старой материнской каупоны куда подальше. Она давила на него. В конце концов, ему каждый вечер повторял дед, мол, вот вырастешь, научишься читать и будешь как твоя просвещённая бабка — лучшим во всём, с хваткой южных кочевников!.. Шер плевать хотел на кровь южных кочевников, его большой мечтой было стать великим купцом-путешественником, как его отец, лица которого он так и не мог вспомнить. Матушка много о нём рассказывала. Иногда ругала, иногда хвалила, иногда признавалась, что скучала, но «такова жизнь супруги настоящего купца — его никогда не бывает дома», однако меньше всего ей хотелось, чтобы и сын её ступил на этот путь, она надеялась, что передаст ему «Сон Великана»... но разве может маленькая гостиница сравниться с широтой целого света? Морей? Дальних земель? Шер постоянно вылетал на улицу, как взъерошенный воробей, под материнский крик: «Боже правый, Шер, будь осторожнее. И устриц купить не забудь, маленький ты проказник!». Он всегда был осторожен, даже в канун фестиваля, когда по улицам шаркали сандалии, проносились красивые всадники в доспехах на породистых скакунах, серых, вороных, гнедых... В канун фестиваля, с двенадцатого апреля, в Бурсе всё оживало, и дышалось так легко, когда в лёгкие просачивались ароматы лаванды и высушенных пряностей... Шер снова замаячил перед Марком, и тот со вздохом наконец обратил на него внимание. В голубых глазах — невероятная усталость, а под глазами — тёмные пятна, следы бессонных ночей. — Ну чего тебе надо на этот раз, мышь? — поинтересовался Марк, проведя по лбу шёлковым белым платочком. — Я не мышь, — тут же насупился Шер, закатывая красные рукава рубахи. — Вот когда вырасту и стану великим художником, ты будешь ещё извиняться, я точно тебе говорю! Меня будут знать во всех уголках Византии, и ты будешь всем рассказывать, как мы с тобой дружили, вот! — он снова принялся заниматься рукавами, взглядом скользя по свежим устрицам, по их тёмным раковинам. — Я буду рисовать портреты самого императора! — Ну-ну, — мягко улыбнулся Марк, следя за молодой барышней, которая пристроилась возле Шера и задумчиво рассматривала устрицы. — С тем же успехом у тебя могут вырасти крылья. — Матушка просила... Я принёс рисунки, — тут же завозился в сумке Шер. — Я их угольком рисовал. — Да, угольки — это дело, с угольками не пропадёшь, угольки дороже золота для художника, какие уж там краски и полотна... — сатирически закивал Марк, оправляя свою белую тунику и красную, как вино, накидку. — А теперь кыш отсюда! Ты распугиваешь моих покупателей. — Но я правда старался! — тут же повысил голос Шер. — Я и тебя нарисовал, вот! — он в несколько шагов заскочил за прилавок под неопределённое возмущение, сунул в руки Марка свой рисунок. Марк почти по-братски потрепал его по волосам, то оценивая рисунок, то следя за толпой, которая, как волшебный источник, бурлила вокруг. Она напевала песни, хлопала в ладони и прохаживалась вдоль рабов, которые опускали свои глаза вниз, чтобы, не дай бог, не встретиться взглядами со знатными свободными господами... Звенели где-то лиры. Нетерпеливо комкая красные рукава, Шер ожидал вердикта. Он набрал побольше воздуха в грудь, следил за голубыми глазами, за мелкой мимикой лица, за улыбкой, которая всего на миг затаилась в уголках рта, и с трудом сдерживался, чтобы не заговорить первым. Ему хотелось услышать: «Да, Шер, у тебя определённо есть будущее и задатки великого художника» — из чужих уст это прозвучало бы слаще мёда, а не то, что дед говорил, дескать, всё это ерунда, что художники все поголовно бездельники и лоботрясы. Да, ему хотелось быть купцом-путешественником, но разве это мешает быть ещё и талантливым художником?.. — У меня разве такой большой нос? — спросил Марк немного погодя: покупателей устриц действительно было по пальцам пересчитать. — И глаза, разве они такие маленькие? — Ну-у-у, — протянул Шер. — Со стороны всегда виднее. — Я за такой портрет платить бы не стал, мышь, — Марк снова потрепал насупившегося Шера по чёрным волнам волос. — Я вижу, ты старался, но тебе нужно больше практики. Понаблюдай за людьми, присматривайся к ним, делай пометки. Я видел, что великие художники черпают вдохновение из реальности, для них даже позируют прекрасные дамы... — он возвёл к небу глаза. — Тебе, конечно, сейчас это неинтересно, в твоём возрасте только пирожки из грязи лепить, но помяни моё слово: девчонки — вот оно, истинное сокровище. — Мальчики тоже бывают красивыми, — буркнул Шер, заталкивая свои рисунки обратно в сумку с красивой красной застёжкой в форме розы. — Девчонки к тому же скучные. — Ты ещё совсем мелкий и глупый, Шер, — вздохнул Марк. — Ничего ты не понимаешь. — Мне уже семь! — воскликнул Шер. — Я матушке помогаю, вообще-то. — О да, семь лет — это ведь такой возраст, вот-вот седина пробьётся на твоих паклях, — рассмеялся Марк, пряча платок в карман своей белой туники с тёмно-зелёными манжетами, обратив всё своё внимание на фонтан. Возле белого древнего фонтана зачитывала свои рассказы бродячая сказительница, почти последовательница пути Сапфо, только без рифм и поэтических стоп. У неё были светло-русые волосы, золотой ободок на голове и расшитая золотом туника с кожаным поясом. В руках она сжимала маленькую записную книжку. Шер тоже её заметил. Его очень увлекли два факта — это парные кинжалы в красивых ножнах и то, как звучали девчачьи слова — грубо, шипяще, с сильным акцентом, хотя ошибок в словах на латыни не было. Ни одной. Марк глазел на неё с очевидным восхищением, на её силуэт, обрамлённый водяными сверкающими брызгами, на её красивые стройные ноги и на её две тугие косы. На каждом её пальце сияли серебряные кольца без драгоценных камней. Одно из таких колец напоминало дракона, который кусал собственный хвост. Сказительница собрала вокруг себя маленькую кучку слушателей, которые наблюдали за ней разинув рты, и она одаривала странной однобокой улыбкой каждого, кто смотрел на неё — ей явно нравилось чужое внимание. — Девчонки, да... — Марк резко опустил взгляд, когда сказительница подняла на него свои глаза. — Если бы не работа, я бы... — Тебе она нравится? — тут же подловил его Шер и расплылся в улыбке. — Нравится, конечно нравится, я же вижу! А почему ты к ней не подойдёшь? Она же красивая и наверняка умная: глупые истории не пишут, я точно говорю. — Ничего ты не понимаешь, мышь, — вздохнул Марк. — Эй, погоди! Куда ты направился? — Помогать, — бросил ему Шер и сразу юркнул к фонтану. Он протиснулся между другими зеваками и заскочил на ступени, услышав удивлённый вздох вперемешку с ворчанием. Сказительница, как ожившая скульптура Афины, сверкая бледно-лиловыми глазами, спустилась к нему всего на ступеньку ниже и присела на корточки. Она спрятала записную книжку в свою кожаную сумку, очень похожую на сумку самого Шера. Он даже подумал, что матушка купила её у того же торговца — у высокого северного человека, который казался таким же холодным, как и страна, откуда он прибыл. И вот они смотрели в глаза друг друга — мальчишка, сын Юноны и Дариуша, будущий купец-путешественник, и сказительница с насмешливым и странным взглядом. Шер не отступал, выдерживая тяжёлый и какой-то неопределённо усталый взгляд, будто сказительница перед ним видела столько грязи, крови, изъянов этого мира, что попросту могла читать людей вокруг как раскрытые книжки. На мгновение в её бледно-лиловых глазах мелькнуло что-то близкое к удивлению, а затем её пухлые губы растянулись в подобии довольной улыбки. Шер никогда не был силён в чужих эмоциях, но сейчас шестое чувство ему диктовало, что сказительница на него не зла, что она не раздражена и не обижена. Просто немного удивлена. — Ты тоже пришёл послушать мою сказку? — спросила она, продолжая улыбаться. — Не думала, что детям это интересно, малыш, — она снова потрепала его по волосам тем же небрежным движением, что и Марк несколькими мгновениями ранее. — Но, наверное, никогда не рано просвещаться. Эта история о... — Мой старший брат хочет с Вами познакомиться, — выпалил Шер. — Он давно смотрит на Вас, ему очень, прям очень, нравятся Ваши истории, но он стесняется, — он отстранился и забавно фыркнул, уворачиваясь от чужих касаний. — Да, я уже заметила, — сказительница посмотрела прямо на Марка, который сделал вид, что снова начал проверять устриц на прилавке. — Ну пойдём к твоему стеснительному старшему брату; я уверена, нам будет о чём поговорить. Солнце пробегалось своими золотыми пятками по мостовой, оседало золотом в воде, задерживалось в светло-русых искрящихся волосах сказительницы. Она почти порхала над землёй — такими невесомыми были её шаги, словно за спиной её развернулись прозрачные крылья. Её белая туника с золотыми узорами подчёркивала изящные формы, её глаза, по-прежнему лиловые, как дикие орхидеи, сверкали. Шер понимал, что сказительница действительно была хороша собой, была нимфой, феей, эльфом. Он легонько сжимал её руку — тёплую, но отчего-то шершавую на ощупь, и они вместе двигались зигзагами среди толпы, которая внезапно оживилась, как море во время шторма. Людей становилось больше, намного больше. У каждого было своё дело. Девчонки крутились возле фонтана, мальчишки брызгали в них водой — и те с визгом отскакивали назад, и голуби возле пекарни сгрудились, превратились в слаженный пернатый ком, так как старый Фавн держал голубятню высоко, на почти единственном двухэтажном здании в округе, и только каменный собор был выше с длинными шпилями и куполами. Голубятня казалась огромной. В ней ворковали десятки голубей, если не сотни, и все они были либо сизыми, либо белыми, породистыми, с чистыми перьями. Они сидели на своих местах. Шер им не завидовал. Ему, конечно, иногда снились сны, в которых он летал сам, но разве крылья стоят свободы или любви?.. Он тряхнул головой, искоса смотря на сказительницу, которая вела его особой тропинкой к прилавку. Когда их выплюнула толпа из своего строя, Марк поднял сначала брови, потом заметно выдохнул, снова проводя платочком по лбу, который поразительно быстро потел, и натянул на лицо самую приветливую улыбку, на которую только были способны его сухие обветренные губы. Сказительница улыбнулась в ответ. — Мне сказали, Вас интересуют истории, это правда? — начала она. — Интересуют, но лучше бы Вы купили устриц, барышня, — заговорил Марк. — Я правда люблю сказки и прочее, но деньги всё-таки важнее, не правда ли? — А Вы материалист, как я посмотрю, — хмыкнула сказительница. — Но к Вам всё равно никто пока не подошёл, кроме меня и Вашего младшего брата — может, вот оно, время приобщиться к прекрасному? — она заразительно улыбнулась. — У меня как раз есть новая история. — Про что? — спросил больше из вежливости Марк. — Про великое предательство, — она снова вытянула из своей сумки записную книжку. — Про несправедливость и борьбу. Не хотите ли послушать? — Очередная эпопея, — вздохнул Марк. — Ну что ж, не похоже, что кто-то собирается в ближайшее время покупать мои устрицы. Я весь во внимании. — Как мило с Вашей стороны, — продолжала улыбаться сказительница. Она прокашлялась, пролистала записную книжку, и голос её стал тише, интимнее, ближе. Она не кричала, не восклицала — только шуршала страницами, практически в них не заглядывая, и отчего-то очень подробно рассматривала Шера, который опустился на маленькую скамеечку возле прилавка, сжимая руками колени. Сказительница не пела, а просто читала, но у Шера от её голоса забегали мурашки по спине и животу. Шер ещё не знал её имени, но у него возникло чувство, будто знал её целую вечность. Слова её складывались кирпичик к кирпичику, её голос напоминал тихий ветер над степями, причудливую вязь заклятия. От такого чтения захватывало дыхание. Странная сказка внезапно затопила солнечную площадь форума, Шер вслушивался в каждую фразу, сказанную с нарочито сильным акцентом. Сказительница вела длинным заострённым ногтем по строкам, её бледные губы шевелились, точно крылья розовых мотыльков, к её белым щекам прилила кровь, красивый румянец, точно всё, что она говорила, было тайной, откровением, и Марк стоял тоже заворожённый чужими образами, загадочными формами. Он невольно потирал свои холёные руки, явно не предназначавшиеся для торговли или тяжёлого труда. Им больше подходила лира с золотыми струнами... Шер разглядывал красивое, но такое простое лицо незнакомки. В нём не было изюминки или чего-то такого, что завораживало, одни только глаза — они сияли, да и нос у неё был слегка вздёрнут, почти горделиво. Сама сказительница не запоминалась, запоминалась её история — это печать на памяти: Когда луна была ещё молода, вавилонские улицы, от башен до святилищ, дышали и пели, подобно каменным соловьям. Их голоса были вечным прощанием, жизнью и смертью, которая своим дыханием заставляла биться колокольчики в такт городским вздохам. Светлые вавилонские стены повидали немало крови за долгие века, несмотря на благословение великого Мардука, но той ночью сами звёзды превратились в кровавые осколки, в непокорные мстительные слёзы отцов, матерей, братьев, сестёр. Под владычеством чужестранцев-захватчиков люди тянулись к ответам, к спасению, и только брат и трое сестёр, чародеи древнейших племён, вели своё таинство. Творили они волшебство, ткали заклятия, сражались они с бесчестьем, несправедливостью, гордыней, ибо не оставили их равнодушными мольбы их народа, их семьи и друзей. Персы — вот каким оказалось истинное проклятие, сковавшее берега Арахту; днём и ночью они сверкали наконечниками копий, лезвиями мечей, столь же безжалостных, как гнев богов, губя пылкие сердца, которые стремились к спасению, к освобождению. О, жадность персов была велика. Захватив чужой город, они продолжали буйствовать, грабить, насиловать, следы свои оставлять, и трое сестёр с младшим братом спелись со злом меньшим, с родом обделённых, но опасных убийц, жадных до власти и крови. Те, ослеплённые собственной гордостью, зубами скрипели, когда на захваченный трон опускался чужой сын, не их брат, не их друг, не их наследник. Озлобился род умелых убийц, зависть чёрная его поглотила. Услыхав о тайных ходах чародеев, о могуществе вавилонских волшебников, обратились они с предложением: «Коли свободы хотите, — толковали они, — с властью нам подсобите». Увидали в том надежду, знамение трое сестёр и младший их брат. Подсобили, как могли, услужили — только не ждали предатели, что тёмное таинство принести могло только горести. Персы гибли как мухи на улицах, и род убийц ошибку свою осознал: «Не верь никогда вавилонским ведьмам и колдуну». Резня — такова была цена за зависть, за боль и кровь. — И при чём здесь какой-то Вавилон? — спросил Шер, подперев щёку кулаком. — Действительно, весьма странная сказка, — согласился с ним Марк. — Это было очень-очень давно, и что-то я не припомню, чтобы кто-то рассказывал о ведьмах и колдуне в Вавилоне. Всем известно, что это было обычное восстание, а не предательство, к тому же мы уже достаточно просвещённые люди, чтобы не верить во всяких там чародеев. Магии не бывает. — Это как посмотреть... — протянула загадочно сказительница. — Конечно, все вольны верить во что хотят, а я так, всего лишь рассказываю свои сказки, иногда получаю немного монет за это... Людям нравится волшебство, всегда нравилось, хоть они его и боялись до чёртиков, — она вновь спрятала записную книжку и присмотрелась к устрицам. — Значит, торговля не идёт, да? — Как видите, — развёл руками Марк. — Если Вам ничего не нужно, не могли бы Вы... — О, я уже как раз уходила, — закивала сказительница. — Мне просто хотелось поделиться сказкой с вами — вы очень благодарные слушатели, я это чувствую сердцем, — она скользнула взглядом по Шеру. — Возможно, когда-нибудь сказка сможет кому-то помочь... а, и устрицы, обожаю устрицы, — она порылась в сумке. — Я куплю парочку. — Я тоже, — Шер подскочил со скамейки, — меня ведь матушка послала на форум за ними... — И поэтому ты здесь тёрся и помогал мне, распугивая потенциальных покупателей? — по-доброму усмехнулся Марк. — Ну ты и оболтус, Шер. Шер даже не заметил, когда сказительница, которая быстро назвалась Феодосией, исчезла. Он не слышал ни её шагов, ни её слов, и Марк как-то странно уставился в пустоту, на соседний глинобитный старый дом... Словно на мгновение отключился. Шер потянул его за тунику, но Марк продолжал стоять столбом и оттаял лишь тогда, когда посвист Феодосии растворился в шуме толпы. Искрящиеся на солнце косы, золотой ободок, белая туника с золотыми узорами, записная книжка и кожаная сумка — всё исчезло так быстро, точно всего этого разговора и не было. Никакой сказительницы, никакой сказки, никакого Вавилона, ведьм и колдуна из далёкого, очень далёкого прошлого. К прилавку несколько раз приближались новые люди, тянулись к устрицам, рассматривали их, будто ожидая отыскать в них жемчужины. Марк продолжал потирать руки по старинной привычке, беседовать с потенциальными покупателями, которые улыбались ему и изредка посмеивались над его глупыми шутками про дикарей-людоедов. Один Шер ещё долго смотрел в ту сторону, где буквально растворилась в воздухе Феодосия, не оставив после себя ни следа. Он снова полез в свою сумку и принялся по памяти рисовать её лицо, чтобы запомнить. Уголёк скользил по бумаге, подчёркивая вздёрнутый нос, большие глаза с узким зрачком и округлое простое лицо целиком. «Феодосия, — повторил Шер про себя. — Я запомню». — Куда она пропала? — он жмурился, иногда отрываясь от нового портрета. — Она же только что была здесь, ты же сам видел! — Кто «она»? — всё-таки уточнил Марк. — Ты здесь один стоишь минут десять. — Девушка странная, которая про ведьм рассказывала и про Вавилон тоже, — недоумевал Шер, — ты же сам всё слышал, не притворяйся. — Мышь, я не понимаю, о чём ты говоришь, — Марк нахмурился. — Ты будешь брать устрицы или нет? Шер тяжело вздохнул, передавая кошель с монетами в руки Марка, и Марк тут же принялся заталкивать в сетку устрицы, критично выбирая каждую из них, постукивая по раковинам пальцами. Он напевал себе под нос старую морскую песенку про ловцов жемчуга, и Шер краем уха прислушивался к словам. Его никогда не интересовали песни, но образ Марка, который возился с устрицами, заставил его перевернуть страницу и начать набрасывать светлое лицо на бумаге. Тот только хмыкнул, когда заметил, что его уже рисовали, но отмахиваться не стал, лишь продолжал возиться с устрицами, перекладывать их с места на место, иногда поднимать взгляды на прохожих, которые заинтересованно вели носами в его сторону, но всё-таки проходили всё мимо и мимо. Их больше интересовала передвижная кузница, где византийские кузнецы ковали кинжалы и разные фигурки. Шер сосредоточенно вёл линии, старался запечатлеть реальность на бумаге — как мог, как старался. Чёрные штрихи становились грубее, чётче, но вместо Марка у него получился какой-то незнакомец с пухлыми щеками и большим носом. Он критично осмотрел результат своих трудов и захлопнул книжицу, когда Марк сунул ему в руки сетку с лучшими устрицами для каупоны и стал пересчитывать монеты, очень тщательно. Золотые монетки бликовали на апрельском солнце, которое ещё только-только начинало раскаляться добела. Шер, благодарно ему кивнув, бросился прочь с форума, расталкивая народ в белых туниках на ходу. Его ждала каупона и матушка.

***

— Назад! — Иккинг зажёг Инферно со звучным треском. — Кто Вы такой? Отвечайте! — Моё имя потеряло значение восемнадцать лет назад, — нижняя часть незнакомого лица, не скрытая маской, исказилась острозубой надменной ухмылкой, а из светящейся музыкальной трубы изливалась тихая мелодия, которая очень сильно напоминала песню треугольника «Терновник». Только иногда фальшивила: где-то звуки становились выше, где-то и вовсе заглушались до неузнаваемости. — Сделаешь ещё один шаг — и тебе конец, — Шер загородил собой Иккинга, расправив плечи. Защитный жест, не более, «драконы всегда защищают своё до последней капли крови». Треугольник на тумбе возле кровати вспыхнул синим. — Это предупреждение. — Поосторожнее со словами, парнишка, — ухмылка стала резче, хитрее. — Думаю, ты уже догадался, с кем имеешь дело, поэтому прояви немного уважения к старшим. Если, конечно, не хочешь, чтобы... У Иккинга потемнело в глазах так, что он выронил Инферно. Меч со звоном упал на пол, прощально плюнув искрами и тут же погаснув, и в спальне стало темнее вдвойне; одни молнии, музыкальная зелёная труба и синий треугольник разрывали круг тьмы. Ноги Иккинга подкосились, однако он сумел устоять, ухватившись за изножье кровати. Слабость накатила на тело — и всё вокруг становилось всё чернее, и в уши словно налили воды. Исчез грохот шторма, треск, остался только чужой нарочито ласковый голос — низкий, глубокий, бархатный. Он даже отчего-то напоминал голос Шера, когда тот заговорил в первый раз. Иккинг пытался сфокусироваться на силуэтах, на двух тенях, порождениях ночи и шторма, и молнии били по земле, словно розгами, и рассыпались на искорки, на тысячи звёзд. Когда спальня вспыхивала белым, он заприметил, что на незнакомце был чёрный плащ, который трепетал от воющего ветра. Чёрный плащ напоминал о побеждённом Драго, зато всё остальное шло вразрез с образом «короля драконов». Незнакомец не напоминал дубовый шкаф, нет, он был высок, строен, чёрная маска с прорезями для глаз покрывала всю верхнюю часть лица, но Иккинг мог поклясться, что мог различить зелёное свечение, которое исходило из них: словно глаза незнакомца пылали, как его Инферно. Даже ярче. Иккинг чувствовал каждый свой вдох и выдох, чувствовал, как тяжело поддаётся контролю грудь, руки, ноги, его будто снова приковали ледяными жгучими цепями, но он продолжал мужественно думать, как бы поднять Инферно, снова сжать его в руках. Шер, услышав звон позади, тут же кинулся к Иккингу, подхватывая его за плечи, удерживая и злобно прожигая взглядом незнакомца. Грубые губы чужака, который ворвался в дом вождя, снова кривились в усмешке, а мистическая зелень пробегалась по рукам в странных кожаных перчатках, по телу, закованному в чёрную броню. Иккинг напряжённо выдохнул, хотел сказать: «Со мной всё в порядке, братец», — но слова застряли в горле, и только мелодия музыкальной трубы вызывала у него по всему телу странную дрожь и скручивала его желудок в морской узел. Незнакомец тем временем по-хозяйски стал обходить комнату, всматриваться в чертежи, будто мог их видеть в темноте с такой же лёгкостью, как и при свете дня. Он остановился возле скамейки, на которой лежал чёрный доспех с рычажками и раскладными крыльями, провёл пальцами по нему, снова приблизился к чертежам... Всё это делалось очень медленно, с какой-то невообразимой ленцой. Иккинг знал, что Шер готов был рвануться вперёд и совсем не по-человечески накинуться на незнакомца, поэтому он с силой, едва-едва контролируя свой голос, всё-таки выдавил: «Подожди». Шер, наверное, удивлённо вздёрнул бровь и крепче вцепился в его плечи, словно мог навсегда его потерять. Незнакомец повернулся к ним спиной. Такой пренебрежительный жест. Знак его уверенности. — Какие интересные чертежи, — бросил он, проводя короткими пальцами по измятой бумаге. — Это сделал твой друг, парнишка? Очень талантливо для человека в столь нежном возрасте, — он обернулся, когда Шер усадил Иккинга на кровать и уставился на него, словно готовился растерзать его на маленькие клочки. — Ну-ну, я же никого ещё не убил. Хотя мог бы. Особенно твоего человечка. Как прошло обратное превращение, фурия? Чувствую, ты настрадался достаточно и уже успел пожалеть о том, что позволил проклятию отступить. — Тебя это не касается, — прорычал Шер. — Мне плевать, что ты тоже ночная фурия — я убью тебя, если ты причинишь зло моему человеку. — «Твоему человеку»? Ах, как интересно, так ты всё же выбрал себе пару, парнишка, правда, немного ошибся, — глумился незнакомец, — чтобы у тебя появились дети, тебе всё-таки нужна была женщина, а не другой мужчина, или ты забыл о половом различии, пока был в драконьем обличии? — он провёл по музыкальной трубе, и свечение немного утихло, так что Иккинг с трудом, но всё-таки смог немного расслабиться и совладать со своим телом. — Ну надо же, ты действительно на полном серьёзе выбрал другого мужчину... я поражён, парнишка, до глубины души поражён. Но я пришёл сюда не за этим. Под вялое возражение Иккинга: «Мы не любовники» — незнакомец сделал шаг навстречу и протянул руку вперёд. Треугольник странно пискнул, и к синему сиянию стало примешиваться зелёное: они сталкивались друг с другом, как льдины во время ледохода, боролись за каждый дюйм, но захваченных территорий не отдавали. Иккинг с удивлением наблюдал за происходящим — словно это был всего лишь сон. Шторм бушевал снаружи, а незнакомец, словно его длань, наводил беспорядок в голове Иккинга: смешивал образы, играл с подсознанием, путал мысли, лез в самые сокровенные мечты. Тупая боль пульсировала в его висках, заставляя стискивать зубы и молчать, быть неспособным ни возразить, ни повысить голоса. Струи дождя с шелестом врывались в спальню, по-хозяйски. Хлопали разинутые ставни, визжали деревья, рычали драконы. Всё смешивалось, кружилось, стонало, и даже тучи, казалось, ворчали и трескались каждый раз, когда белые зигзаги прорезались сквозь них и били, били то где-то совсем рядом, то где-то совсем далеко, на море; возможно, они топили новые корабли, не успевшие вернуться на родные острова... Синий треугольник тревожно дрожал на тумбе, а Шер, тоже дрожавший, но от злости, кинулся на незнакомца с кулаками. Он попытался совладать с ним, вырвать из рук музыкальную трубу, и у него это получилось, только вот сломать её никак не выходило даже с нечеловеческой силой. Труба оставалась целой и невредимой, несмотря на старания и усердие. Незнакомец только рассмеялся: его острые зубы надменно белели в темноте. Шер снова и снова пытался справиться со странным механизмом, пока тот резко не превратился во второй треугольник — только зелёный — и выскользнул у него из рук с такой лёгкостью, словно это был кусок масла. Шер удручённо уставился на маску, сжимая руки в кулаки, тяжело дыша, гневно сузив глаза. Незнакомец перехватил свой треугольник, что-то с ним сделал, и он резко уменьшился до размеров человеческого ногтя, приняв форму зелёного колечка, которое забралось на безымянный палец его левой руки. Колечко блестело, переливалось, и казалось, даже воздух в спальне резко потяжелел. Во власти чужих рук сосредоточилась настоящая магия, не меньше. Иккинг всё это время с удивлением наблюдал за каждым его движением и с тревогой заметил, как Шер пытался справиться с самим собой. Тот готов был снова наброситься на незнакомца, расцарапать ему лицо, сдёрнуть маску, вцепиться зубами в глотку... так бы он и сделал, будучи в своём драконьем обличии. Дом под ними ходил ходуном, качался, скрипел; пахло морем и дождём, и чёрное небо без звёзд, без луны насмехалось над ними, скалилось кривыми белыми ухмылками. Оно смеялось, и незнакомец низко смеялся вместе с ним над попытками Шера защитить «своего человека». Иккинг не просил его об этом. Он хотел повысить голос, крикнуть: «Шер, так нельзя! Ты не обязан! Не рискуй!» — но вместо этого из его глотки вырвалось только что-то похожее на писк мыши, которая увидела огромного филина. Смех становился злораднее, чернее, и среди хохота просачивались слова на персидском — какие-то насмешки, которые явно выводили Шера из себя. Это было видно по жгучему взгляду, по почти драконьему оскалу. — Я пришёл сюда за последним треугольником, парнишка, — незнакомец указал на треугольник на тумбе, — но, увы, у него не должно быть владельца... какая досада. — Ты пришёл убить меня, — быстро догадался Шер. — Не совсем, — покачал головой незнакомец. — Если бы я действительно хотел тебя убить, ты бы не стоял сейчас живой и здоровый передо мной. К тому же куда мучительнее смотреть на смерть своей пары... — он пренебрежительно фыркнул. — Я даю тебе шанс. Либо ты отдаёшь мне треугольник, либо твой любовник, Господь мне в судьи, умирает здесь и сейчас. — Ты не посмеешь, — рыкнул Шер. — Если тронешь хоть волосок на голове Иккинга — ты труп, я понятно выражаюсь? — он весь напрягся, как тетива лука, и Иккинг, казалось, слышал его мысли: «Убью, убью, убью». Иккинг тряхнул головой и кое-как поднялся с места, его ноги по-прежнему отзывались на его приказы с запозданием, но всё-таки слушались. Он медленно поднял Инферно, который тут же вспыхнул алым пламенем, и незнакомец, казалось, удивился такому раскладу. Злорадная усмешка на мгновение дрогнула, и колечко осторожно загорелось изумрудно-зелёным, будто бы прощупывая почву, пытаясь снова спутать сознание. Иккинг, собравшись с мыслями, не поддался ему в этот раз, хотя тело предательски требовало рассыпаться, улечься на кровать и просто замолчать. Он с поразительной уверенностью сделал первый шаг к Шеру, чьи светло-зелёные глазища горели малахитовым пожаром, и улыбнулся ему так, как улыбался всегда: «Братец, всё хорошо, я рядом». Они всегда встречали неприятности вместе, всегда решали проблемы, всегда помогали друг другу, вытягивали из любых бед, будь то всего лишь один смертоносный охотник или целая драконья армия. Они повязаны. Без одного нет и другого. Иккинг стоял между двумя последними ночными фуриями, с мужеством выдерживая взгляды. Зелёное колечко погасло. Незнакомец задумчиво почесал подбородок с чёрной жёсткой щетиной, даже задумчиво наклонил голову набок, рассматривая металлический протез и Инферно. Живое пламя вырывало из темноты чёрную, искусно сделанную маску, которая отдалённо напоминала морду ночной фурии, даже восемь ушей-отростков были на месте. — Иккинг, что ты делаешь? — оторопело спросил Шер. — Решаю проблему, — бросил Иккинг. — Ты не понимаешь, — настырно продолжал Шер, — он... — Другая ночная фурия с таким же треугольником. Шер, это же твой шанс узнать обо всём этом больше, — Иккинг разделял их, как горный хребет, но что-то переменилось во взгляде незнакомца, когда тот услышал короткое «Шер». — Если есть шанс всё уладить мирно, почему бы не попробовать, верно? — он сжимал Инферно, и это предавало ему больше сил: там, где один Шер не способен справиться, они вместе всегда найдут выход. — Надо же, — фыркнул незнакомец, — мало того, что ты влюбился в другого мужчину, так ещё и в пацифиста... парнишка, — он повертел колечко на пальце. — Твоё сердце очень глупо подошло к выбору партнёра на веки вечные. Лучше бы ты решил избрать для этого Громмеля, ей-богу, — незнакомец вновь насмехался, но отчего-то он не спешил бросаться вперёд, чтобы завладеть синим треугольником, будто ждал чего-то, какого-то откровения, правды, ответов, которыми не владел сам. — Хотя, я вижу, у него голова очень... своеобразная. Проклятие таких любит... Да, моя супруга была такой же... не думаю, что годы её изменили: мне кажется, она до сих пор упрямится и дерёт цену с постояльцев с прежней хваткой, — ухмылка незнакомца всего на миг стала мягче, будто он действительно вспоминал о чём-то светлом, о чём-то, ради чего он готов был пожертвовать чем угодно. — Знаешь, парнишка, мы ведь остались последние из рода Лафити, благодаря моим усердиям и усердиям охотников. Ты не рад? Мы ведь такие особенные теперь — последние проклятые на всём белом свете. Бежать некуда, мы оба на краю. Хотя я всё-таки рассчитывал, что ты останешься всего лишь безумным зверем... Так бы и было, если бы тебя не коснулась глупая юношеская влюблённость, — он сделал вид, что не заметил, как Шер прошипел: «Иди к чёрту». — Сколько тебе, парнишка? По лицу я сказал бы, что только недавно стукнуло двадцать, может, двадцать один или двадцать два, будь ты в своей драконьей форме, я бы сказал точнее... но да неважно это. Вижу, ты даже не сумел активировать свой треугольник — как это печально. Ты, верно, и не знаешь, как это делается. Что, старшие не показали? Конечно не показали — они ведь и сами об этом не знали, никто не знал, кроме Мастера и тех немногих, кто помнил его лицо. Я один из них. — Значит, Вы видели Мастера? — голос Иккинга не дрогнул — вопрос прозвучал твёрдо, уверенно, как подобало вождю викингов. — Иккинг, это бесполезно, отойди, — шепнул ему на ухо Шер. — Хоть раз послушай меня. — И какое же лицо у того, кто соорудил эти треугольники? — продолжал Иккинг так твёрдо, как только мог, проигнорировав предупреждение Шера, но по-прежнему чувствуя его тёплую руку на своём плече. — Должно быть, это умудрённый годами старец... — Как это мило, — ожесточился снова незнакомец. — Из меня пытаются вытянуть запретную информацию. Знаешь ли ты, человечек, чем карается разглашение? — он скользнул взглядом в сторону окна, которое хлопало ставнями от взбешённого ветра. — Думаю, тебе лучше и не знать... но довольно развлечений! Я прибыл сюда не за светскими беседами, нет, мне просто нужен последний треугольник, и тебе лучше меня послушать, парнишка, иначе твоему любовнику не поздоровится. И ты ничего не сможешь с этим сделать, поверь мне на слово. — Треугольник привязан ко мне, — заговорил Шер. — Я не могу... — Ты можешь принять вновь проклятие, и тогда смерть тебя не коснётся, — отрезал незнакомец. — Это, конечно, будет болезненно, однако таково испытание твоей всепоглощающей юношеской любви. Готов ли ты потерять всё снова, чтобы спасти своего человечка, который, возможно, бросит тебя, как только ты снова станешь драконом? — Не волнуйся за меня, братец, я и не такое могу выдержать, — соврал Иккинг, когда персидская песнь вновь зависла в тяжёлом штормовом воздухе, как занесённая кривая сабля над его головой, и в этот момент незнакомец расхохотался, прикрыв острозубый рот свободной ладонью. Он смеялся долго, зелёные огоньки глаз сверкали за маской, а затем вокруг словно раскинулся Хельхейм: холодные касания самой Хель приносили с собой невыносимую боль, которая накинулась на Иккинга от одного только звучания. Она заставила его прикусить до крови щёку, сдерживая болезненный скулёж. Рот наполнился железистым мерзким привкусом. Вспышки рези возникали вновь и вновь ледяными волнами, почти беспрерывно, всё тело будто горело. Шер по-прежнему помогал ему держаться на ногах, но, видимо, он тоже почувствовал, что дело худо. Иккинг едва мог контролировать себя. В глазах мутнело. Он медленно терял сознание. Ноги подкашивались. Шер поймал его, барахтающегося в океане страданий, и устроил на кровати, взволнованно всматриваясь в лицо, искажённое болезненной гримасой, и сжимая его руку. Он почти по-драконьи прошипел: — Не трогай его! — Я ведь и не трогаю, это всё музыка. Ты же сам знаешь, как она работает на обычных людях, когда я выбираю определённые ноты... — он прикоснулся к зелёному колечку. — Единственный способ прекратить это... — Забирай, к дьяволу, треугольник, забирай! Только оставь Иккинга в покое! — продолжал Шер враждебно. — Он мне не нужен, я могу пережить проклятие ещё раз, если только ты всё это прекратишь. Если ты освободишь его, — он сжал руку Иккинга сильнее, и Иккинг чувствовал, что Шер боялся. Он был зол, он был растерян и он боялся, но не за себя. Незнакомец лишь вновь наклонил голову, будто изучая их, зелёное колечко неистово светилось, слова пульсировали в сознании, бились под черепом, скакали от вен к сердцу и обратно: «Выбирай свой терновник с умом, и, возможно, однажды ты увидишь рассвет, увидишь рассвет». Нижняя часть его лица снова была искажена ухмылкой, он потирал руки, словно бы в предвкушении. Несмотря на страшную ломку, на боль, Иккинг сжимал ладонь Шера так сильно, как только мог, ощущая его беспокойный жар, он хотел прошептать: «Не думай обо мне». Он хотел многое сказать, но слова попросту исчезали, не находили выхода из сердца, где они рождались, а попросту терялись в воздухе вместе с тяжёлым дыханием. «Не жертвуй собой», «Послушай, братец, не делай того, о чём потом пожалеешь», «Я не хочу, чтобы ты снова потерял всё». Но Шер не мог читать его мысли. Только стискивал его руку в своих и продолжал жертвовать своими желаниями и надеждами, и всё ради Иккинга. Иккинг отчётливо представлял себя тяжёлой гирей: куда бы чаши весов ни склонились, всюду был он. Шер вновь взглянул на его лицо, не отпуская, сидя на кровати рядышком. Иккинг ощущал себя обязанным и беспомощным, он мог только водить глазами, остальное тело попросту не слушалось — его будто парализовало, и кости внутри ломались медленно, с хрустом. Незнакомец дал о себе знать, когда он приблизился к тумбочке с синим треугольником. — Приятно иметь с вами дело, — промурлыкал незнакомец. — Я бы ещё с вами посидел, но у меня дела. Важные дела, — он снова выскользнул через окно — и в следующий миг боль отступила, на грудь больше не давили смертельные тонны, кости перестали ломаться, и лишь Шер, смертельно бледный, с блеском в глазах, наблюдал за тем, как незнакомец обратился в свою драконью форму за каких-то несколько секунд и скрылся в штормовых тучах, не издав ни звука. Ставни хлопали, ветер влетал в спальню, тревожа чертежи, и дождевые капли сыпались на пол. — Иккинг, — Шер устроил свою ладонь на груди Иккинга, там, где билось его сердце. — Ты как? — он взглядом исследовал его лицо, прикусив нижнюю губу. — Уже лучше? Ничего не болит? Я могу что-нибудь сделать? — Шер, — выдохнул Иккинг, приподнимаясь с постели. — Зачем ты?.. — Потому что так правильно — треугольник не стоит твоей жизни, уж поверь, — выдавил из себя Шер. — Теперь, конечно, второе превращение действительно неизбежно, но я... лучше буду драконом, чем увижу твою смерть. Не на моих руках. Я не мог этого допустить, — он приложил ладонь к щеке Иккинга. — Будет сложно. — Я догадывался, — грустно усмехнулся Иккинг, щека от прикосновения приятно горела. — А у меня даже нет плана, чтобы всё это исправить. Мы не знаем, кто это был, не знаем, куда он направился, — он перехватил ладонь Шера. — Треугольника больше нет. — Я смогу его отыскать, — задумчиво протянул Шер. — Но это займёт время. — И никто не должен об этом знать, — догадался Иккинг. — Да, — кивнул Шер, отпуская Иккинга. — Иначе это повлечёт за собой беды. Шер отыскал задвижку и, как мог, закрыл окно, чтобы скрыться от шторма, от молний и от угрожающей тени другой ночной фурии, которая парила среди туч, как ещё одна чёрная молния, разогревая свою чешую до невидимости фиолетовыми залпами. Он со вздохом вновь опустился на постель. В темноте спальни, которая теперь напоминала погребальную пещеру без живительного света, не было видно ни зги, лишь тьма, тьма, тьма. Иккинг, способный теперь контролировать собственное тело, зажёг длинную свечку и придвинулся поближе к Шеру, так что они устроились рядом друг с другом. Загорелое лицо по-прежнему казалось бледным, несмотря на то, что пламя оставляло свои медные следы на нём, подчёркивая черты, задерживаясь в волнах чёрных волос... Шер впервые спрятал лицо в своих ладонях и судорожно выдохнул. Иккинг слушал его дыхание, не зная, что делать, как поступить, как облегчить горькое снадобье судьбы, и в итоге он решился на одно смелое движение — робко приобнял Шера за плечи и притянул к себе. Шер застыл. Он поднял голову и, лихорадочно сияя глазами, уставился на Иккинга. Его зрачки — чёрные угольки, его светло-малахитовая радужка — полна отчаяния и надежды, запретов и страха, смятения. С его уст не сорвалось ни одного слова, но у него был такой говорящий растерянный взгляд, что по нему не составило труда прочитать единственный вопрос: «Мы выберемся?». — Снова будут кости ломаться, — вздохнул обречённо Шер. — А потом чешуя... и крылья... и хвост... — он зарылся короткими пальцами в свои волосы. — Второе превращение, проклятие. — Я мог бы... — Иккинг помолчал. — Готти могла бы сделать снадобье от боли, помимо мази. — Неужели ты думаешь, что обычный лекарь способен мне помочь? — грустно дёрнул уголком рта Шер. — Здесь поможет только ведьминский ковен или сам Мастер — не меньше, только так мы сможем временно остановить моё превращение или хотя бы его облегчить. — Я, кажется, знаю, кто мог бы нам помочь, — задумчиво протянул Иккинг. — Но я не уверен, это ещё не план, просто идея, но с чего-то ведь нужно начинать, верно? — он случайно коснулся спины Шера там, где были его шрамы от крыльев, и Шер мелко вздрогнул, вновь пряча свой взгляд за спадающими водопадами серебристо-чёрных волос. — Шер? — Да, нам просто нужен первый шаг... — выдохнул он. — Хоть какой-то. — Дорогу осилит идущий, — согласился с ним Иккинг, — нам только нужно начать. Но для этого нужно переждать шторм, — он снова с удовольствие провёл по гладкой спине Шера, шурша его льняной рубахой, но потом быстро опомнился и отстранился. — Надо выспаться. — В общем... — Шер тянул свою фразу-паразит, — Иккинг, ты не обязан. — «Не обязан», — впервые фыркнул Иккинг. — Думаешь, ты один можешь пожертвовать всем? — спросил он, пытаясь рассмотреть выражение лица Шера в полутьме, когда молнии перестали белыми вспышками затапливать спальню, и один лишь огонёк свечи освещал их кудлатые головы. — Ты мой друг и ты мой брат, я готов голову ради тебя сложить, если потребуется, — он поднял Инферно, устроил его рядом с кроватью, сам же опустил после этого свою руку на плечо Шера. — Мы не сможем его сейчас догнать, Шер, но мы правда что-нибудь придумаем. Вместе. Выход всегда есть. — Я надеюсь на это, Иккинг, — вздохнул Шер. — Очень надеюсь. Затушив свечку, они вернулись на кровать. Шер устроился на самом краю, кое-как укрывшись чёрной шкурой яка, Иккинг занял вторую половину. Он долго не мог заснуть, да и Шер не находил себе места: всё ворочался с одного бока на другой. Шторм за стенами рычал, как разъярённая бурая медведица, всё грохотало и шаталось, ветер бился в ставни, пытался пробраться в спальню, снова овладеть воздухом внутри с отчаянным воплем. Иккинг перевернулся лицом к спине Шера, который сжался в чёрный комок; он хотел его как-то утешить, угомонить, успокоить, но руки словно примёрзли к кровати, оковы разума ещё крепко держали его мысли и его чувства. «Он ведь брат, брат, брат», — назойливо повторяло оно, и Иккинг продолжал прислушиваться к его голосу. Действительно, разве может быть что-то между ними? Как на них будут смотреть? И будут ли? Они найдут треугольник, в этом он не сомневался, единственное, что его волновало — какой ценой. Будет ли у этой истории счастливый конец? Иккинг всё-таки придвинулся к Шеру поближе, несмотря на протесты разума. Он хотел притронуться снова к чувствительной области, где раньше брали своё основание крылья — и этого было достаточно. Чужое дыхание звучало тихо, едва различимо, а сквозь пелену полудрёмы и штормовые возмущения, вскрики слышалось нашёптывание. Это снова был персидский — уже знакомый язык, который по-прежнему переплетался с горячими пустынями, с зыбучими песками, которые затягивали с головой, с сухим ветром, кактусами и голодными грифами... и всё-таки было в этом языке нечто чарующее, дикое, неопознанное, колдовское даже. Иккинг слушал, узнавая в шёпоте прежнюю мелодию про «Терновник», со всем вниманием ловил каждый звук, каждое расплывчатое, отдалённо знакомое слово, даже сам начинал тихонько бубнить себе под нос песчаные южные фразы, наполненные белым солнцем. Иккинг не заметил, как провалился в сон: просто на каком-то слове он закрыл глаза, а когда открыл — было уже утро. К тому времени Шер беспокойно расхаживал возле открытого окна, сложив руки за спиной; вся его одежда: льняная короткая рубаха, шерстяная накидка, штаны — была безжалостно измята. Иккинг пошевелился, со вздохом сел на кровати, понимая, что снова забыл снять свой протез. — С добрым утром? — поприветствовал он Шера. — Как давно ты не спишь? — Всю ночь, — криво улыбнулся Шер, — не мог заснуть. — Всё из-за треугольника? — протёр глаза Иккинг и зевнул. — Бра... — Не «братец», — оборвал его Шер, будто знал, что Иккинг скажет после этого что-то позитивное. — Это серьёзно, Иккинг. Я уже чувствую, как чешуя возвращается ко мне, а дальше... — он прикрыл глаза, подставляя загорелое лицо солнцу. — Дальше будет только хуже, — он задрал рукав до локтя, и Иккинг увидел кровоподтёки и свежую чёрную чешую, которая явно болезненно прорезалась сквозь кожу. Он проглотил все свои утешающие слова в один момент, неспособный даже представить, что чувствовал Шер, какую боль испытывал. — Только не вини себя, Иккинг, не надо, — тут же смягчился он. — Это всё он. Вестник Весны. — Вестник Весны? — удивился Иккинг, тут же вспоминая разговор с Валкой. — Я не думал... — Я слышал о нём только краем уха, когда только-только прилетел на ваш архипелаг. От другой ночной фурии, очень старой ночной фурии. Она приняла меня, когда мне было тяжело и некуда податься, она научила меня всему, что я знаю о себе и драконах. Иккинг замолчал, пытаясь складывать картинку в сонном сознании: значит, Вестник Весны — это ещё одна ночная фурия? Значит, он тоже из проклятого рода? Значит... Он проследил, как Шер снова спрятал чешую под жёсткими рукавами, заметно тряхнул головой, словно пытаясь забыться, вернуться назад. Его сапожки поскрипывали при ходьбе. Иккинг откашлялся и, поправив одежду, приблизился к нему, ловко перехватив руку, сжав влажную вспотевшую ладонь, мягкую, горячую. Шер не стал выворачиваться, только скользнул взглядом по их крепкому рукопожатию. — Сначала мы пойдём к Готти, — заговорил Иккинг. — Может, она что-нибудь придумает.