В погоне за счастьем

Шер закрыл глаза и расслабился на каменной плите, насколько мог. Мила притронулась своими длинными острыми пальцами к его вискам, розовое свечение возникло под кончиками её розовых ногтей; оно постепенно окружало чёрную кудрявую макушку, и даже Иккинг, стоявший рядом, слышал чужие голоса: плач и шёпот, крик и молитвы, медный звон и журчание воды... Мила хмурилась, голоса становились громче, отчётливее: «Для чего вы тревожите наше священное место? — спрашивали они. — Зачем нарушаете наш вечный покой? — продолжали они. — Ужель мы недостаточно настрадались при жизни, чтобы возвращаться обратно в посмертии?..». Иккинг продолжал мягко, но до иступления уверенно удерживать чужую ладонь, которая становилась невероятно холодной, грубой, и чёрные чешуйки начинали прорезаться сквозь кожу. Вязкая красная кровь проклёвывалась бусинками следом за чешуёй, и Шер морщился, жевал нижнюю губу, однако пока не издавал ни звука, не звал, только его ресницы иногда шевелились. Волшебство мерно гудело, пело струнами роты, лиры, арфы — тысячами мелодий. Ведьмы, колдуны, заклятия — всё, что всегда казалось сказкой, древней и глупой, было теперь так близко, что от его близкого дыхания бока покалывало. Иккинг видел картинки. На Новом Олухе раньше жили люди, пришедшие из далёких земель, где море грызло белые скалы, где вечно боролись силы разных народов под знамёнами древних империй... Сюда они пришли в поисках мира и спокойствия, подальше от вечных боёв. Сумерки сгущались. Мир медленно закрывал свои маленькие поросячьи глазки, и во мраке приближающейся чёрной, как чешуя ночной фурии, царицы ночи природа, вечная проказница, замирала. Розовый свет оставался единственным, что отгоняло прожорливые тени; его отпечатки застывали на лицах, на закрытых веках, на бледных пухлых губах Милы, на щеках Шера, покрытых родинками. Иккинг ловил образ за образом: это были пляски и жертвоприношения, пышные похороны, кузницы, в которых звенели молоты, шипели алые горны, как клетки с жар-птицами... И вот всего этого не стало. Людей выкосила болезнь, одного за другим. Болезнь, которая бушевала на архипелаге с давних времён, не щадила никого, это была её отправная точка, отсюда зараза расползлась во всех направлениях, она ползла грозной тучей на запад и восток, на юг и на север вместе с кораблями беженцев. Затем, много веков спустя, пострадали Тихоходы, которые стали наведываться на остров, дабы отыскать тайные сокровища погибшего племени, каменную соль, шкуры, пресную воду, драгоценности и оружие... Болезнь Одина. «Тихоходы поплатились за свои алчность и любопытство», «Это всё было наше, наше!», «Строите мир на костях, да?». Прозрачные, как июньская роса, духи стали возникать разноцветными всполохами, как молнии во время шторма, все-все: и мужчины, и женщины, и дети, и старики. Каждый нёс с собой свою историю, но все их взгляды приковали к себе Шер и Мила, которая нашёптывала что-то на странном наречии, которое заметно отличалось от персидского или латинского языков. Иккинг только и мог смотреть на то, как ладони мертвецов, десятки если не сотни, касались груди и головы Шера, отчего тот мелко вздрагивал, и его кожа продолжала чернеть, покрываться чешуёй. «Мы слышим твою боль, — почти ласково нашёптывали духи, — мы ненавидим, но поможем, мы знаем, но умолчим... Ты, потомок проклятого рода, ищешь спасения, — Шер поморщился от их слов. — У тебя отняли шанс жить мирной жизнью, и ты стал нести с собой только боль и смерть, ты стольких погубил, глупый мальчишка, поддаваясь животной ярости, мы не свидетели, мы не судьи, но мы поможем...». Среди строя мертвецов возникли две фигуры — высокие, гибкие, с длинными волосами, они держались за руки, окружая Милу с двух сторон, устраивая свои узкие ладони на её плечах. На их лицах были улыбки. Странные, загадочные, мягкие, обманчивые, и всего на короткий миг кожа Милы покрылась глубокими морщинами, которые словно бы прочертила уверенная рука скульптора. Она казалась старше Готти, её короткие светлые волосы поседели. Всё происходило словно в глубоком сне. Иккинг озадаченно моргнул раз, второй раз, и наваждение исчезло, снова одаривая ведьмин лик пышущей юностью. Шер был облеплен призрачными ладонями, розовыми всполохами света, и его маленькая венка, идущая от запястья, билась быстро-быстро. То ли от тревоги, то ли от вмешательства, то ли от надежды. «Мы видим твоё желание — эгоистичная мечта, ты хочешь... ты не можешь... ты обязан... и всё ради него». Иккинг поймал взглядом болезненную судорогу на загорелом лице, и от этого его сердце пропустило удар. Он только крепче вцепился в жёсткую ладонь, и изо рта его вылетело короткое: «Я здесь» — когда его руку ответно сжали. Потом была резкая вспышка, вспышка с хрустом костей, с глухим стоном, почти отчаянным криком. Это ломались кости. Иккинг обжёгся, словно тронул лаву, и трусливо дёрнулся назад, вызвав у Милы понимающее: «Хм». Он вскоре услышал, как необычные драконьи когти заскрежетали по поверхности каменной плиты, а когда раздался очередной треск, вопль огласил всю поляну. Кричал Шер. Голос его менялся на низкий рык, он умолял, чтобы всё закончилось. Он плакал. Тёмная горячая кровь скатывалась по нагретому камню. Духи танцевали вокруг, беззвучно возникали в воздухе и всё голосили о своём: о несправедливости, о смерти, о страданиях. Мила всё хмурилась, склоняя голову; её лицо становилось бледнее прежнего, татуировки горели малиновым на щеках. Иккинг метался рядом, не видевший изменений сквозь яркий слепящий свет. «Пусть это прекратится, пусть прекратится, прекратится...» — слышал он сквозь шум в ушах, и духи вторили ему: «прекратится, прекратится, прекратится», голоса из прошлого и плакали, и хохотали, они легко воспринимали чужую боль, вспоминая о своей собственной: о том, как родители смотрели, как умирали их дети, о том, как возлюбленных разлучала холодная смерть, о том, как племя гасло, горели дома, после которых осталась только горстка золы и пепла... Один розовый призрак остановился, это была маленькая девочка, прижимавшая к груди тряпичного ослика, её пустые глаза, как тёмно-лиловые бездны, глядели на Иккинга почти осознанно, почти со взрослым усталым вниманием, и она, эта девочка, бросившая взгляд на алтарь, склонила слегка голову и задала всего один вопрос: «Он любит. А ты любишь?». Не получив ответа, она заговорила вновь на идеальном языке викингов: «Мама любила папу, когда мне стало холодно, мама не отпускала папу, даже когда наступала зима, я помню её колыбельную, до сих пор помню... а ты не забудешь его?.. Даже когда он уйдёт?». Иккинг, стараясь не слушать вой и хруст, только стиснул зубы, не отыскав ответа у себя в груди. Или боялся отыскать. Он хотел что-то сказать, но слова пропали из его головы, затерялись в дебрях сознания, девочка тряхнула головой, и её маленькие губы тронула странная улыбка — совсем не детская. Мила шикнула на него: «Не отвлекай духов, вождь». Иккинг нехотя отшатнулся и, чувствуя мелкую дрожь в коленках, сполз на землю, упершись спиной в один из каменных столбов. Он запрокинул голову вверх, следя за подъёмом грустной луны, которая скрывалась иногда за ширмой тоненьких облаков, и звёзды стали падать вниз, они прочерчивали белые меловые штрихи на угрюмом небе. Всё его тело вздрагивало от каждого крика, от каждой мольбы. Страх сжимал сердце, которое то подскакивало к горлу, то падало в пятки. У вождя. У лидера. У того, кто всегда должен оставаться сильным. Нервы были на пределе, а древние розовые духи заводили едва различимую из-за хруста песню на ещё одном новом наречии. Шершавый столб за спиной казался тёплым. Когда Иккинг, не спускавший взгляда с бело-розового света, который исходил со стороны плиты, потерял счёт времени, он хотел тряхнуть Милу за плечи и спросить: «Когда это закончится?». Когда закончится боль? Когда ужас перестанет стискивать грудь? Когда Шер перестанет страдать? «А ведь это ещё ему помогает волшебство... — поймал он себя на мысли. — Что было бы, если бы они отказались от протянутой руки?». Вспышка начала меркнуть, только когда ночь иссякала. Иккинг потирал уставшие глаза, разминал ноги и всё бродил вокруг, ожидая, когда Мила скажет: «Мы закончили». Медленно, очень медленно, пляска призраков растаяла в тёплом ночном воздухе, и розовый свет наконец исчез. На плите, сложив крылья, лежал с закрытыми глазами прежний Беззубик, без левого хвостового плавника. «Шер, — тут же поправил Иккинг себя. — Это Шер». Розовые письмена жадно впитывали в себя вязкую кровь, и вскоре от неё не осталось ни капли. Только Мила потирала руки, массировала виски. Она осматривала результат своей работы. Чёрный дракон, ночная фурия, проклятый: его дыхание было шумным и тяжёлым, словно ему на грудь опустилась тяжёлая медвежья лапа или навалился целый валун. Чёрная чешуя казалась матовой в блеске последних розовых искр, которые прощально повисли в ночной тьме. Лес вокруг хранил боевое молчание: птицы затихли, тропки не шуршали, муравьи не ползали, ветви не стучали, или это поляна не желала, чтобы её скорбь нарушала островная жизнь, тёмная каменная скорбь по былым временам, когда могильные бугорки не прятались среди грубого бурьяна, когда по тропинкам бегали босоногие детишки, когда жрецы приносили жертвы своим богам в идеальном пятиугольнике, когда вокруг, как деревянные сторожа, стояли хижины и сараи, кузницы и маленькие псарни, может быть, даже конюшни. Иккинг потянулся к чёрной лапе, жёсткой от чешуи и горячей от драконьей крови, которая бежала по венам. Шер вздрогнул, но глаз не открыл, когда они снова соприкоснулись. Он практически не двигался, только его большая грудь с большим сердцем вздымалась каждый раз, когда Мила щёлкала пальцами снова и снова в своём особом ритме. Её лицо набирало цвет, татуировки из малиновых стали прежними — чёрными. Она поправила синий сарафан, манжеты, помялась на месте. — Да, мы видели влюблённых и раньше, но таких безумцев — никогда, — сказала она. — Это не любовь, — парировал Иккинг. — Мы... — Не обманывай хотя бы себя, вождь, — усмехнулась Мила. — Мы не можем быть вместе, потому что... — Ты ищешь логику там, где её быть не может, вождь, — Мила провела по лбу Беззубика своей ладонью, прикрыла глаза, прислушалась. — Мы, может, и стары, но не настолько, чтобы забыть, каково это — любить без оглядки. Тебе бы лучше разобраться в себе. — Когда он придёт в себя, он будет помнить? — спросил Иккинг, рассчитывая услышать либо сладкую ложь, либо горькую правду. — Он не забудет меня и всё, через что мы с ним прошли? — он с грустью пробежал пальцами до локтя Беззубика, и тот зашевелился, но глаз не открыл, словно ничего не произошло. — Проклятие его точно не убьёт? — Только время покажет, — пожала плечами Мила. — Мы сделали всё, что могли. Остальное за вами, — она с ленцой потянулась, подставляя свои щёки мягким тихим сумеркам, которые были такими ожидаемыми после шторма. — На твоём месте мы бы не оставляли его одного: проклятие очень злое, оно терзает сознание, личность, мысли. Возможно, он действительно не узнает ни тебя, ни этого места, но есть вероятность, что всё обойдётся. Мы можем сказать только вот настоличко, — она показала пальцами один крошечный дюймик. — Тебе, вождь, просто придётся поверить в него; мы знаем, это непросто, когда ты висишь где-то в неопределённости, но ничем утешить тебя не можем. Ты только подумай хорошенько, кто он для тебя, — она обошла плиту кругом. — Нам бы уже пора было вернуться, Готти как раз заварила нам чай. Самое то после борьбы с проклятием и встречи с призраками... — Не уходи, Мила, — ответил коротко Иккинг. — Я... Что мне делать? — Ты спрашиваешь это у нас? — насмешливо протянула та. — Может, сначала прислушайся к своему сердцу, а мы... Хотя, знаешь что, у нас есть для тебя подарок. Мы отдалённо знаем, почему духи так всполошились. До нас сюда приходил другой. Неумелый, но самонадеянный. Священное место тянет таких, как он, он тоже искал ответов у прошлого. Поэтому вот, — она хлопнула в ладони, и из воздуха появилась чёрная цепочка-браслет. — Это поможет тебе. — Как поможет? — недоумевал Иккинг. — Зачем мне браслет, Мила? Дай полный ответ. — Мы не можем говорить, — коротко улыбнулась Мила. — Нам нельзя вмешиваться. Даже это — огромный риск, но надеемся, что судьба не прогневается от одной маленькой безделушки. Нам уже пора, — она взмахнула рукой, затянув кожаный пояс потуже, и вместо неё остались одни только крошечные хрусталики воды, сверкающие, как перламутровая раковина. Только голос прозвучал в ночной тишине: — Загляни на чашечку белого чая, когда нам отстроят домик в деревне. Новоселье ведь надо будет отметить. — Магия, — обречённо вздохнул Иккинг, устроившись возле каменной плиты. — Никогда бы не поверил, если бы не увидел сам, — он внимательно рассматривал Шера, который жмурился, выпускал воздух из груди, тихонько скулил и выгибался в спине. — Братец, надеюсь, ты выкарабкаешься. Я буду здесь, никуда не уйду. Иккинг, окружённый звёздами, действительно никуда не ушёл. Лишь опустился возле сползшего на землю хвостового плавника и настороженно прислушивался к тишине священного кладбища, где даже могильная трава не смела переговариваться. Поляна таила в себе столько секретов, как и те корабли на берегу. Каким чудом они, пусть и подгнившие, но стояли на своих местах, не тронутые штормами, которые выпадали на долю всего большого архипелага?.. Иккинг затылком чувствовал болезненное шипение, несколько раз едва не получая хвостом по носу, как хлыстом. Дрожащая тишь напрягала его после всего того розового таинства, он знал, что ему здесь было не место, пусть призраки не упрекали его в этом прямо, но перед глазами по-прежнему возникала та девочка с её коротким вопросом, который переворачивал всё внутри него. «Нет, — рождался сам собой ответ, от которого тряслись коленки. — Нет, это... я... разве я могу? Как я могу любить его по-другому? Не по-братски? А могу ли я дать ему то, о чём он мечтает? Как на нас будут смотреть?..». Иккинг не смыкал глаз, глядел на луну и ждал пробуждения Шера, как верный сторожевой пёс. Иногда он трусливо надеялся, что всё вновь встанет на свои места: Шер забудет о своей болезненной привязанности, забудет тот поцелуй возле озера, забудет все свои слова... сердце болезненно потянуло. Так ведь будет действительно, правда?.. Сколько ещё утекло времени, Иккинг не считал — он просто наблюдал, как плыла по небу луна, как белая рыбацкая лодочка, в сетях которой, как рыбки, вспыхивали белые звёзды. Иногда сдвигался немного вбок, иногда устало склонял голову себе на грудь, но сразу хлопал себя по щекам и снова ждал. Долго, мучительно, так, будто у него вместо сердца тлел уголёк. Деревья и чёрные тени склонялись над поляной почти в знак поддержки и солидарности, но не было ни шелеста, ни шёпота, ни волчьего воя — ничто не нарушало кладбищенского безмолвия. Иккинг несколько раз поднимался, разминал ноги, тщетно пытаясь не скрипеть противным протезом, проводил пальцами по ещё тёплым каменным столбам, по погасшим рисункам, чувствуя каждый изгиб, каждую округлость и резкий штрих, выдолбленный на шершавой поверхности. После он вновь усаживался подле каменной плиты, пытаясь разглядеть в темноте чёрное драконье тело. Шер спал крепко. Он практически не двигался, изредка шевеля лапами, хвостом и крыльями. Его дыхание становилось всё легче: если раньше оно вырывалось с хрипением, то теперь вылетало из груди практически без звука. Иккинг комкал в руках клевер, пастушьи подушечки, кое-где нащупывал даже мох с длинными коричневыми усиками. Он не упустил того момента, когда Шер сделал очередной судорожный вдох и перевернулся на другой бок, обнюхивая свои лапы, осмотрев хвост, взмахнув кое-как крыльями: с какой-то невообразимой досадой. Его светло-зелёные глаза горели в темноте подобно двум зелёным маякам, в них было столько удивления, недоумения и искромётного страха, что Иккинг смог выдавить из себя одну лишь спокойную улыбку и открыть рот, поднимаясь на ноги. Шер прищурился, спускаясь бочком с каменной плиты, заскрипев когтями. Какое-то время он, казалось, пытался вспомнить, что с ним произошло, подняв голову, с длинным шрамом под подбородком, вверх. В сумраке расширенных зрачков сверкали падающие звёзды. Низкое вопросительное урчание вырвалось из пасти и тут же стихло. Шер явно хотел что-то сказать, но теперь не мог. Он обнюхал лицо Иккинга, ткнулся ему в грудь носом и лизнул гладкую щёку, после чего как-то смущённо фыркнул, расправляя крылья. Два больших чёрных крыла, которые способны были закрыть всё небо над ними. Без Инферно или простого факела было совсем туго. Иккинг даже массивное драконье тело едва мог различить при лунном скупом, болезненном свете. Одни глаза. Знакомые и родные глаза. Шер снова приложил усилия, чтобы вместо рычания или мурлыканья выдавить из себя хотя бы одно слово, но у него этого не вышло, поэтому он смущённо притих и боднул Иккинга в грудь. Иккинг поймал себя на мысли, что хотел бы снова услышать его приятный уху голос, что хотел бы рассматривать человеческое выразительное лицо с родинками, ощутить мягкость его ладоней... Он гнал от себя эти мысли подальше, тем не менее прокручивая фразу: «Чего хочешь ты, Иккинг?». Действительно, чего желал он?.. Видимо, понимая, что теперь перед ними вырос барьер, Шер поднялся на задние лапы и совсем по-человечески прижал Иккинга к себе, как большую тряпичную куклу. Тот притих, слушая дикий ритм его драконьего сердца за тёплой чешуёй, и это не осталось незамеченным. — Ты помнишь хоть что-нибудь, братец? — спросил Иккинг быстро отстраняясь. — Про... Шер замурлыкал, не отпуская Иккинга из объятий. — Хорошо-хорошо, я понял тебя, — рассмеялся Иккинг. — Можешь отпускать. Шер вздохнул и опустился снова на все свои четыре лапы. — Ты говорил, что можешь отыскать треугольник, — продолжал Иккинг. — Начнём сегодня же, да? — он наблюдал за тем, как в светло-зелёных глазах, ярких даже ночью, проскользнула гранитная уверенность. Чёрные крылья расправились за его спиной, закрывая луну и звёзды, а Иккинг только и мог вспоминать о двух глубоких шрамах между лопатками, на гладкой спине, к которой хотелось вновь прикоснуться, изучить. Шер только спустя мгновение понял, что на его спине не хватало седла и что для полёта ему требовался хвостовой протез, тот самый, красный. Он приблизился к Иккингу снова, начал толкать его в сторону тропинки, которая вела к деревне: к кузне, к экспериментальному дому, к хижине, к его народу. — Да-да, я понимаю, сначала седло, плавник, а затем — всё остальное, всё предельно ясно, но нам бы хотя бы карту с собой взять, чтобы ориентироваться. Или ты будешь знать всю дорогу от начала и до конца? Шер задумался и неопределённо кивнул, подтверждая догадку Иккинга. — Полагаю, мне придётся и на этот раз довериться тебе, — Иккинг размял плечи, стеснённые чёрной бронёй. — Ну что же, я готов... — он прикусил язык, когда понял, что собирался сказать: «...пойти на всё ради тебя». — Чем скорее разберёмся с Вестником Весны, тем лучше. Лес, затопленный ночью, напоминал обиталище троллей: все тени клонились над тропинкой, шелестела чёрная листва на деревьях, пышные лапища елей. Иккинг следовал по ощущениям, по памяти. Он помнил примерно, как их вела Мила, но в этот раз природа не расступалась перед ними. Она сплеталась в единый пёстрый кокон из ветвей и корней. Шер плавно двигался за ним, прислушиваясь иногда к зарослям, к треску и хрусту. Чем дальше они заходили, тем непроходимее становилась чаща, даже скорбящая луна, казалось, насмехалась над ними; папоротники росли повсюду, со всех сторон их окружали высокие холмы муравейников. Сплошной валежник и чёрный мягкий мох. Шер позади недовольно фыркнул, остановив уставшего Иккинга, который, вздохнув, развернулся, видя перед собой только два драконьих ока, отражавших как в зеркале немного взъерошенные тёмно-русые волосы с сухими хвоинками в них. Лес застонал от ветра, разнося по окрестностям ароматы хвои, сладости, сырости и грибов. Ухала в глубине сова, пищали мыши, прятавшиеся в бурьяне. В отличие от поляны с кладбищенскими бугорками, здесь всё жило. Иккинг на мгновение прикрыл глаза, пытаясь сообразить, где же он свернул не туда, а Шер неодобрительно промурлыкал что-то про себя. Даже в драконьей форме он оказался разговорчивым, хоть между ними и вырос почти межвидовой барьер. — Хочешь вести? — наконец поинтересовался растерянный Иккинг. — Верно, ты же видишь в темноте... а я как дурак завёл нас самые дебри. Почему ты раньше меня не одёрнул? В очередной раз фыркнув, Шер стал его проводником. Он двигался ловко и быстро, почти не издавая ни звука, каждый его шаг — это шаг хищника, дракона, которого так сильно боялись в прошлом. Иккинг, гоняя не самые светлые мысли, кое-как ступал за ним, за его чёрной тенью, сливавшейся с мрачной лесной вуалью. К деревне они вышли, оставшись незамеченными: люди уже давно не ходили по улицам, да и окна не горели. От поваленного дуба остались одни опилки и брёвнышки, большую часть которых оперативно растащили по дровникам; Злобные Змеевики и пара бледно-зелёных Престеголовов дремали на длинной крыше одного из загонов. Всюду были когти, рога, руны, рисунки, позвонки новых домов и кое-где висели приуроченные к длинным столбам странные сферы с верёвками, отходившими от них до самой земли. Работа близнецов, не иначе. На влажной дороге со стороны леса ещё осталось несколько следов — человеческие и драконьи, здесь ходили Злобные Змеевики, Громмели, Жуткие Жути, даже пара Громобоев. Грязь и вмятины с тёмной водой поблёскивали при лунном свете. Шер, морща нос, обошёл слякоть крюком и тихонько приблизился к родному дому, возле которого, завернувшись в крылья, спал Грозокрыл, отчего-то предпочитавший холодную землю, а не солому. Мимо него незамеченными пройти было практически невозможно — он сразу услышал скрип протеза и открыл морду, сонно моргая. Шер замер у самой двери, что-то проурчал, и Грозокрыл как-то неопределённо покачал головой из стороны в сторону, снова сворачиваясь в кокон из собственных крыльев. Иккинг вздохнул, надеясь, что Валка уже давно спала. Он беззвучно толкнул дверь со смазанными петлями, и вместе с Шером они занырнули в домашнее тепло. Соцветие очага уже не полыхало, но вокруг было темно, тихо, мирно: сон сковал каждый дюйм деревянных стен, подбитых полосками шкур. Эти оковы не приносили с собой ни холода, ни волнений, лишь спокойствие и желание сомкнуть глаза всего на короткий миг. Валка облокачивалась на широкий обеденный стол, на котором растянулась большая карта архипелага, и, хмурясь, отмечала на ней что-то маленьким угольком. Три длинные свечи освещали её лицо, подчёркивали её тёмно-русые волосы и редкую седину в них. Иногда она бросала короткие взгляды на щит, где застыл в своих лучших годах Стоик Обширный, тогда на её губах распускалась тоскливая улыбка, точно розовые тюльпаны. Шер невольно опустил глаза, и Иккинг чуточку потрепал его по голове: «Не вспоминай, братец, это уже в прошлом». Валка отстранилась со вздохом от стола и кинула взгляд точно на них, убирая упавшие на лицо волосы и отложив уголёк. «Её улыбка напоминала мне весну, — с тяжёлым сердцем вспоминал давным-давно Стоик, когда Иккинг сидел у него на коленях, прижимая к груди дракончика-игрушку. — Она всегда приносила с собой тепло». — Вижу, Беззубик жив и здоров, — начала она, потирая руки, перепачканные углём. — Это очень хорошие новости. Я уже боялась худшего. Он ведь мог и не вернуться. — Подумаешь, загулялся со своей подружкой, — усмехнулся Иккинг, за что тут же получил хвостом по спине. — Что, Дневная фурия — дама роскошная, и наверняка она требует особого к себе подхода... тем более она не любит человеческую компанию... Шер пихнул его носом к лестнице. — Мам, — Иккинг показательно зевнул. — Мы оба устали, нам бы выспаться... — Понимаю, — было видно, что у Валки за эти несколько дней накопилось множество вопросов, но она пока что ничего не спрашивала, не проводила допроса. — Кстати говоря, а куда подевался Шер? Такой славный молодой человек. — Он... э... — Иккинг замялся. — Он решил побыть в экспериментальном доме, но обещал к утру вернуться. Его уж очень увлекло создание нового драконьего справочника, — он никогда не умел ловко врать, особенно родным. — Вряд ли с ним что-то случится за несколько часов под внимательным надзором Рыбьенога. Они быстро нашли общий язык. — Хорошо, я поняла, — мягко улыбнулась Валка, однако в её зелёно-голубых глазах были подозрения и интерес. — В таком случае отдыхайте: время уже действительно позднее. Я тоже ухожу, — она прошла в свою спальню, затушив две оставшихся свечи в зале. Иккинг облегчённо выдохнул, только когда за ним захлопнулась дверь, затем снял с полки красный хвостовой плавник, стянул с подставки отполированное седло и приготовился. Шер приблизился к нему, подставляя спину и хвост. Они собрались в считанные минуты: движения были уже отработаны до совершенства. Иккинг сунул в ножны Инферно, закинул через плечо сумку с записной книжкой и угольком, а мысли его все сплошь занимали треугольники, Вестник Весны и состояние Шера, которое пока обнадёживало: его личность не менялась и не перекашивалась, он не вёл себя странно. Проклятие его щадило. На улице ещё стояла поздняя безмятежная ночь, не было уже ни сказок, ни тёплого пламени очагов, всё видело уже двадцатый сон, и боги покачивали мир в космической люльке, сопрягали прошлое и настоящее, вплетали нити судеб, соединяли сердца влюблённых, сокращали расстояния... Сентябрь не стрекотал, как стрекочут июнь, июль и август, среди жёсткой травы не терялись огоньки светляков, да и воздух быстро остывал после дневных солнечных подачек. Шер пробно двинул крыльями, проверил своё седло и вздохнул. Иккинг поспешил утешить его парой слов: «Мы всё сможем, братец, даже не сомневайся» — и в ответ получил долгий взгляд горящих светло-зелёных глаз, перед тем, как устроиться в седле и вставить протез в стремя. Чёрные крылья так привычно хлопнули позади, но их остановил выкрик: — Во имя Тора, ну и куда вы собрались без нас? — это был строгий голос Астрид, и Иккинг обернулся назад: ребята, все наездники: Задирака и Забияка, Астрид, Рыбьеног, даже Сморкала, который что-то ворчал себе под нос — все они возникли этой тёмной ночью. Иккинг переглянулся с Шером. — Мы... мы просто собирались размяться, там... полетать, — начал придумывать Иккинг. — Полетать, — фыркнула Астрид. — Вы что-то задумали, и мне это не нравится. Мы же все знаем друг друга как облупленных, я чувствую, что за этим «полетать» стоит нечто большее. Поэтому ты решил сделать это на ночь глядя? — она похлопала свою Громгильду по шее. — Нет, Иккинг, ты никуда без нас, не в этот раз. — Ребята, это правда всего лишь полёт, — оправдывался Иккинг, чувствуя, что Шер тоже начинал волноваться: понятное дело, он беспокоился, что, если раскроется его тайна, пострадает весь Новый Олух, боги разгневаются, и случится что-нибудь непоправимое. — Интересно, а куда делся Дохлик? — поинтересовался Сморкала. — Не то чтобы меня это волнует, но просто странно, что, когда появился он, исчез Беззубик, а теперь всё наоборот, — он ковырялся в своём седле, а Кривоклык выступил вперёд, принюхиваясь. — Да, между этим есть какая-то связь, — почти впервые согласился с ним Рыбьеног. — Не знаю, правда, пока какая, но мы всё выясним, — он задумчиво потёр гладко выбритый подбородок. — Просто, Иккинг, всё это странно для нас: мы всегда работали сообща. Ты, конечно, вождь, в этом нет сомнений, ты способен на многое, но ты не подумал, что одному тебе решить проблему будет сложно или вовсе невыполнимо. Да, на твоей стороне последняя ночная фурия... и... — он принялся копаться в своих карманах. — Последняя? — заговорила Забияка. — А я говорю, что видела чертовщину минувшей ночью... — она устроилась удобнее в своём седле. — Я видела, что... — Сестра, ну это ведь всё чушь, — прервал её Задирака. — Может, это был Скрилл? — Не-а, если бы это был Скрилл, я бы это заметила, не сомневайтесь, — покачала головой Забияка. — Я своим глазам ещё верю. Я говорю, это точно было что-то другое. Я из окна видела, как громадина вспыхнула, точно её молния ударила, и что-то влетело в дом Иккинга. Все остальные не видели — а я видела. Там ещё было странное зелёное свечение, я точно вам говорю, а потом всё повторилось снова, только наоборот, и в тот раз я точно видела ночную фурию, — она закинула обе свои косы за спину. — Это был Беззубик, — соврал Иккинг. — Он вернулся во время шторма и... — И сразу улетел? — прищурилась Астрид. — Не верю. — Если это была вторая ночная фурия, это ведь настоящее чудо! — возник Рыбьеног. — Только подумайте, что, если это самка, то Беззубик смог бы... — он начал тасовать свои карты. — Нет, правда, ребята, только подумайте: две ночных фурии! Мы так давно их искали!.. — Вы меня так просто не отпустите, правда? — Иккинг тяжело вздохнул. — Ты прав как никогда, Иккинг, — кивнула Астрид. — Куда ты, туда и мы. — Возражения ещё принимаются? — спросил Сморкала, и близнецы бросили на него насмешливый взгляд. — Нет, я серьёзно, я вот хочу возразить: мне как-то не особо горит гоняться за призраком сразу после шторма. Искать вторую ночную фурию, которой может и не быть... Мало ли что Забияка видела из своего окна. Во время шторма многое могло померещиться, — он размял шею. — Я лично считаю, что всё это — всего лишь сказки. Если это действительно ночная фурия, почему мы узнали о ней только сейчас, спустя столько лет? Нет, вы сами подумайте, не могла ведь она так ловко прятаться не только от нас, но и от охотников, и от Беззубика? — Сморкала провёл ладонью по шее Кривоклыка, который нюхал воздух, раздувая ноздри. — Если мы будем тянуть резину, мы её упустим, Сморкала, — заметил Рыбьеног. — Мы должны действовать быстро и слаженно, мы... — А вы хоть знаете, куда она направилась? — скептически продолжал Сморкала. — Или вам, не знаю, знаки подскажут, в каком направлении лететь? — Мы найдём её, — ответил Иккинг, проведя по крепкой драконьей шее. — Беззубик знает. — Ни карты, ни направлений, только Беззубик — прекрасно, — фыркнул Сморкала. — Сморкала, если тебя всё так не устраивает, оставайся здесь, — раздражённо поморщилась Астрид. — Тебя никто насильно не тянет. К тому же мы могли бы заменить тебя Густавом, и ничего бы не изменилось. — Густавом? Густавом? — возмутился Сморкала. — Он только в седле держаться научился недавно, а ты на полном серьёзе предлагаешь заменить меня им? Это удар ниже пояса, знаешь ли, Астрид, — на этот раз он пощёлкал пальцами. — Ладно, так уж и быть, я с вами. — Какая честь, — вздохнула Астрид.