Октябрьские сказки

      Стоило остановиться ещё три бокала назад. А теперь язык заплетается, мир вокруг превратился в мешанину цветов, а я даже не могу встать с песка. Бормочу нечто совершенно нечленораздельное, когда Джейк, усмехнувшись, констатирует очевидное:        — Ты нарезалась.       Угу. В слюни. Какой ты у меня внимательный.       Позволяю ему помочь мне подняться. Покорно иду за ним в дом и спотыкаюсь о ступени по дороге в спальню. Падаю на кровать в мокром купальнике и хохочу до боли в рёбрах. Джейк цокает языком.        — Если бы я хотел поспать на песке, я бы остался на пляже, Принцесса.       Показываю язык, но не сопротивляюсь, когда Джейк за руку тянет меня в ванную. С трудом понимаю, что он снимает мой купальник и заталкивает меня в душевую кабину, и только когда он включает еле тёплую воду, с визгом пытаюсь сбежать из-под струй. Но в конечном итоге это действительно помогает: прохладный душ бодрит, да и я вспоминаю, что если не вымою соль из волос сейчас, наутро не сумею причесаться.       Из душевой кабинки выползаю на всё ещё путающихся ногах, но чувствую себя значительно трезвее. Джейк заворачивает меня в огромное полотенце, читая лекции про женский алкоголизм и про то, что я, видите ли, в одно лицо сожрала бутылку вина. Пф. Всего лишь. Тоже мне новости.       Сам-то вон — ополовинил бутылку виски и ни в одном глазу. Так не честно. Если бы я пила, как он, уже бы давно умерла. Или нет. Вряд ли бы умерла — я же, блин, регенерирую!       Эта мысль толкает в пучину тоски, и я плетусь обратно в спальню, взбираюсь на кровать, позволяя воде с волос пропитать наволочку. Укутываюсь в одеяло, бросив на пол полотенце, и сворачиваюсь калачиком. Чувствую затылком взгляд Джейка и не реагирую даже тогда, когда матрас продавливается под его весом.       Пьяная дура.       Хочется ущипнуть себя, да побольнее — всё было так хорошо ещё четверть часа назад (или сколько бы времени ни прошло). А теперь я опять вернулась к тому, из-за чего так безобразно напилась.       Желание рыдать и биться в истерике удаётся подавить в зародыше, но всё равно чувствую себя дерьмом. Неполноценным дерьмом. Недочеловеком. Недоженщиной. Хрен знает чем.       Джейк принимается отвлекать меня в своей неизменной манере — убирает с шеи прилипшие мокрые пряди, прижимается к плечу губами, притягивает ближе к себе. Выдыхаю — получается так горестно, что услышь я это со стороны, решила бы, что слишком наигранно. И разворачиваюсь к Джейку, обвивая его бедро ногой, утыкаюсь в его шею лицом и жадно вдыхаю аромат его кожи, смешанный с запахом карибской соли.       Прижимаюсь ближе, запустив ладонь в его волосы, целую так, будто задохнусь без привкуса виски на его губах. И я совершенно точно ненормальная и неправильная — правильная и нормальная не реагировала бы так на простой шёпот на ухо, на едва ощутимые касания пальцев к пояснице, на то, что он лежит рядом и пытается без слов приглушить мою боль. Действительно пьяна — не стала бы вываливать на него всё это после второго бокала вина. Теперь он знает гораздо больше, чем я была готова рассказать. Но так, наверное, честно. В горе и радости…       На прикосновения реагирую заторможено — сказывается выпитое. Но Джейк знает моё тело лучше, чем я — пальцы рисуют дорожку по спине, к чувствительной точке между лопатками; инстинктивно выгибаюсь, прижимаясь ближе. Джейк шепчет прямо в ухо — горячо и щекотно — что-то невообразимое про то, как передо мной сложно устоять. В словах — почти сожаление, а я только обвиваю руками его спину и чуть ли не затаскиваю на себя.       И когда он входит в меня, ощущение такое, будто я снова выпила — будто в венах бурлит вино вместо крови. Пьянею и позволяю окружающему миру раствориться в этом опьянении, в одержимости Джейком, в каждом его движении и каждом звуке — в ударах наших тел, в его хриплом дыхании и моих стонах, — слышу это всё будто со стороны. Я распахнута настежь. Я вывернута наизнанку. Я открыта и уязвима, обнажена душой — и мне страшно.       Теряю себя. В Джейке, в его невероятных глазах и в сбивающихся перед разрядкой движениях, — всегда принадлежала тебе, но сейчас — особенно.       Это слишком. Настолько сильно, что потом я ещё долго лежу на его груди, даже не пытаясь сфокусировать размытое слезами зрение.       Но одно мне всё-таки удаётся понять. Что бы ни происходило — со мной, с нами и с окружающим нас безумным миром, — мне нечего бояться, пока мой муж рядом.