Октябрьские сказки

      Я влюбляюсь в Новый Орлеан так же, как в Джейка. С первого взгляда в самолёте. До шума крови в ушах.       Сейчас кажется, что, увези Джейк меня тогда в Луизиану, я была бы здесь так же счастлива, как на Ла-Уэрте. Конечно, он убеждает меня, что остальная Луизиана — не Новый Орлеан, и что Шривпорт или Аннаполис вряд ли произвели бы на меня такое впечатление, а я отмахиваюсь. Наверняка дело не в этом — определяет не город, а компания, так я говорю Джейку, к его очевидному удовольствию.       А сама думаю, что Новый Орлеан — теперь моё второе любимое место во всём мире.       И Французский квартал переворачивает мой мир с ног на голову. Ну, точно, как Джейк. Он смеётся, когда я в этом признаюсь.       Все эти невысокие дома словно из другой эпохи, незнакомые запахи, звуки джаза, вывески на французском — ощущение, будто переживаю величайшее приключение в жизни. А уж в том, что касается приключений, я довольно-таки разборчива.       Джейк считает, что я просто засиделась дома, вот и реагирую так бурно.       А я показываю ему язык и трачу львиную долю отпускного бюджета на футболки. С пеликаном — штуки три. Две — с надписью «NOLA» — не смогла выбрать между красной и фиолетовой. И одну с «Laissez les bons temps rouler». Джейк терпит поражение в попытках научить меня читать эту фразу правильно, потому что, едва он начинает говорить по-французски, у меня отключается мозг. Просто не могу спокойно реагировать, глядя, как шевелятся его губы, а когда он произносит эту дурацкую «р» — французский звук накладывается на его собственный акцент, и у меня все приличные мысли из головы выветриваются.       Джейк даже смущается, когда я откровенно — во всех смыслах — заглядываю ему в рот. Отмахивается, что его французский не так уж хорош, и поддразнивает, что надо было взять пару частных уроков у Ивонн перед этой поездкой.       В отместку я покупаю и ему футболку с «Laissez les bons temps rouler». И с пеликаном тоже. Он изо всех сил сопротивляется, утверждая, что это несолидно, особенно пеликан. Я рекомендую ему засунуть солидность куда подальше.       К вечеру мне удаётся уговорить его надеть футболку с пеликаном, хотя он демонстративно застёгивает куртку, чтобы, по его словам, никто не видел этого позора. Я же, в свою очередь, позволяю «NOLA» на фиолетовой ткани красоваться на всю округу, несмотря на то, что на улице достаточно прохладно для того, чтобы щеголять в распахнутой куртке.       Но я не чувствую холода, когда мы приходим на парад. Невозможно мёрзнуть в толпе, но дело не в том, сколько людей нас окружает — греет сама атмосфера. Неторопливо проезжающие мимо светящиеся платформы слепят так, что с трудом различаю, что они изображают — кажется, сбоку нескольких нарисованы лодки, но я не уверена. Цепляюсь пальцами в ограждение, жадно наблюдая, как мимо нас проходят танцовщицы, и откидываюсь на грудь Джейка, прикрывая глаза, когда проезжает платформа с мужчиной, поющим песни Луи Армстронга. Музыка проникает в меня, и я никогда не думала, что могу так реагировать на джаз — да во имя всего святого, мне вообще никогда не нравилось это направление! А сейчас я представляю, как буду слушать эти песни дома, вспоминая этот момент.       С платформ постоянно кидают то бусы, то сувенирные дублоны, то какие-то светящиеся палки — одна из них чуть не прилетает мне в голову. Джейк шутит, что все эти бусы можно в будущем году повесить на рождественскую ёлку. То есть, я надеюсь, что это шутка, потому что не собираюсь отдавать свои сувениры на такое варварское дело.       В конце концов у меня начинает болеть шея от обилия бус. Джейк ворчит, чтобы я прекращала, потому что для «всей этой фигни» у нас дома просто не хватит места.       Я не прекращаю, пока парад не заканчивается.       И одну светящуюся палку тоже прихватываю — что-то вроде королевского скипетра. Не ту, что едва не оставила мне шишку, разумеется.       Джейк донимает меня шутками про скипетры и принцесс, и чем дальше, тем более похабными становятся эти шутки. Ничего, впрочем, нового.       По пути на фестиваль — буквально через улицу — мы с трудом протискиваемся в забитый людьми бар. Джейк утверждает, что не может больше выносить это на трезвую голову, а я считаю, что он выпендривается: по нему видно, что ему нравится быть здесь не меньше, чем мне. И я определённо была пьяна от атмосферы до двух стаканов бурбона, так что алкоголь почти не действует.       На фестивале я позволяю какой-то девушке нарисовать золотой краской маску на моём лице. Пытаюсь уговорить Джейка на что-то подобное, но он не поддаётся. Хотя художница и обещает, что может выбрать более сдержанные цвета. Джейк стоит на своём; может, и к лучшему.       А потом на сцену выходят музыканты, и я таю. Даже не знаю, как правильно называются все эти инструменты — безошибочно могу назвать только контрабас, трубу и гитару, — но это не играет никакой роли. Едва они начинают играть, мир вокруг меня преображается. Музыка проникает под кожу разноцветными лентами, голоса певцов окружают со всех сторон, смешиваются с запахом новоорлеанского тумана, перенося меня на столетие назад — сама не понимаю, как начинаю танцевать.       «Отдай ритму всё, что у тебя есть». Единственная строчка, которую я понимаю, и я слепо подчиняюсь призыву.       От звучания трубы по коже идут мурашки; гитарист играет что-то совершенно невообразимое. Кто сказал, что в музыке всего семь нот? Звуки будоражат мозг, и я сливаюсь, сливаюсь, сливаюсь с ними, превращаюсь в мелодию, непредсказуемую и невероятную.       Руки Джейка обвиваются вокруг моей талии, и я открываю глаза — мы по-прежнему в двадцать первом веке, а кажется, что всё-таки в двадцатом. Он забирает мою куртку и снимает свою — в толпе стало достаточно жарко. Не обращаю внимания, куда он девает нашу верхнюю одежду; сырой февральский воздух обнимает обнажённые плечи, но холода совсем не чувствую. В руке неожиданно оказывается фляжка, и Джейк заговорщически шепчет на ухо, чтобы я не попалась: на фестивале действует сухой закон.       Глоток бурбона обжигает изнутри, поцелуй Джейка — снаружи.       Он тянет меня танцевать, или я его тяну, или нас обоих тянет музыка — не знаю. Мы с Джейком — одно целое, а значит, сейчас он чувствует то же самое, что и я. Значит, ему так же невероятно хорошо, как мне. Значит, от духового соло у нас обоих всё дрожит внутри. Значит, бой барабанов пускает мурашки и по его коже, не только по моей. Я кладу руку на его предплечье; действительно, мурашки. Вокруг столько людей — а кажется, что мы здесь одни. На площади горят огни — золотые, зелёные, фиолетовые — а я вспоминаю лужайку у особняка Розенкрафтов и мягкое желтоватое освещение двадцатых годов, представляю, что здесь всё точно так же. На мне довольно короткая юбка и шерстяные чулки, но кажется, будто платье. А у Джейка вместо футболки с пеликаном — расстёгнутая у ворота рубашка.       Сознание плывёт, будто у меня снова видения, хотя эта часть жизни, кажется, осталась позади. Песни одна за другой, движения — словно действительно умею танцевать под джаз; почти не слышу, о чём поют, но неожиданно для себя принимаюсь подпевать, будто знала эти слова всегда, будто что-то во мне пробудилось ото сна.       Фляжка пустеет. Я пьяна. Не знаю, от чего больше — от музыки, танцев, бурбона или сжимающихся на талии ладоней Джейка; всё вместе закручивает внутри меня сумасшедший вихрь. И когда я поднимаю взгляд на Джейка, когда вижу его замутнённые глаза — уверена, у меня такие же — вихрь взрывается во всём теле дрожью, будто вибрация музыки от земли достигает моего сердца.       Не понимаю, как беру Джейка за руку и тяну в сторону, лавируя между танцующими; Джейк ловит меня за талию и смеётся на ухо, говорит, что мы пропустим фейерверк. И когда я оборачиваюсь и замечаю, что у нас есть свои фейерверки, он усмехается до того порочно, что мой вихрь закручивается с новой силой. Джейк обжигает дыханием мои губы и шепчет, что ждал этого весь вечер.       И я, оказывается, тоже.       Люди, повсюду люди, танцующие, целующиеся, подпевающие и пьяные. Слишком светло от окружающей иллюминации, слишком большие расстояния между домами, а до нашей гостиницы далеко. И всё-таки он находит какой-то чёртов угол, закуток, не знаю, что это, но благодарна и за это. Людской ручеёк протекает в нескольких футах от этого укромного места; я могу их видеть, а они нас, вроде бы, нет. Впрочем, Джейк кажется более обеспокоенным потенциальными зрителями, чем я — мой вихрь бушует где-то внизу живота, не давая адекватно мыслить.       Джейк зажимает меня между своим телом и стеной. Его губы замирают в дюйме от моих.       Он приподнимает меня — обиваю его поясницу ногами, позволяя подхватить под колени, опускаю руки и в два счёта расправляюсь с застёжкой на его джинсах. Благодарю собственную предусмотрительность за свободную юбку, соскальзывающую с бёдер и собирающуюся складками между моей задницей и стеной. Попытки добраться до члена моего мужа в этом положении — скомканные и суетливые, и бесит, что не могу всё сделать так быстро, как хочется; руки Джейка сжимаются на моих ягодицах, впиваются в кожу, будто подгоняя, и я, наконец, сдвигаю ткань своего белья в сторону, направляю в себя обжигающую плоть.       И на этом мой контроль заканчивается.       Толчок — Джейк вжимает меня в стену. Толчок — пожалуй, слишком резко, но я — толчок — только обнимаю его плечи, притягивая к себе, поощряя. Он шипит, чтобы вела себя тише, затыкает мне рот поцелуем, и я выгибаюсь, пытаюсь развести бёдра шире и опуститься ниже. Джейк подчиняется безмолвной просьбе, вбиваясь в меня сильнее и глубже, сминая пальцами ягодицы так, что даже больно — и боль смешивается с холодом вибрирующей под спиной стены, переплетается с жаром от скольжения члена в моём теле и с яростью выпадов. Доносящаяся музыка ласкает кожу, каким-то уму непостижимым образом сочетаясь с влажными шлепками наших бёдер и нелепым шуршанием бесчисленных бус на груди, и мой вихрь заходится пламенем.       Ещё сильнее и жёстче, едва взрывается первый залп салюта. Джейк выпускает мои губы из плена своих, и я прижимаюсь лицом к его шее, вдыхая запах кожи — все органы чувств ненормально восприимчивы, словно я на наркотиках. Залп салюта — толчок бёдер, синхронно, будто мы одновременно там и здесь, будто мы везде. Чаще, громче, сильнее, глубже — путаюсь в движениях тел и фейерверке, когда финальный залп — на половину неба, такой, что даже отсюда видно — освещает лицо Джейка всполохом золота, пурпура и зелени, и всё равно даже в этой вспышке я вижу только синеву его глаз.       Весь воздух — абсолютно весь — как от удара о водную гладь — выходит из лёгких с протяжным полустоном-полукриком, грудь обжигает пламенем, взрывающимся во всём теле, от упирающейся в стену макушки по лицу и шее, подставленной поцелуям Джейка, от сжатых в его волосах пальцев по покрытым мурашками рукам, от скрещенных за его поясницей ног — наверх, к животу, к жару спермы в моём теле.       Джейк дышит хрипло и рвано, осторожно ставя меня на землю — хватаюсь за него дрожащими руками, целую жадно, не даю отдышаться, и он смеётся в мои губы, цепляется пальцами за бусы и разрывает несколько ниток. Наигранно ворчу, а он обещает, что раздобудет мне ещё, раз уж я действительно собираюсь увесить бусами весь наш дом.       И уже потом, когда мы находим на ограждении около площади наши куртки, Джейк неожиданно хлопает себя по лбу, жалуясь, что упустил такую возможность. Ничего не понимаю, пока он не рассказывает, что по традиции девушка, которой подарили бусы во время Марди-Гра, должна показать дарителю грудь. Убеждена, что он прикалывается — не может быть такой бредовой традиции.       Он всё-таки добывает для меня ещё одни бусы взамен тех нескольких порванных. И пополненные было — и поскудневшие по пути в гостиницу — запасы бурбона подстёгивают меня соблюсти традицию, насколько бы это ни было выдумкой Джейка.       Но для этого ещё будет время. В конце концов, новоорлеанская ночь только начинается.