Orbis Epsilon

***

— Чарли, правда, у меня нет никакого желания спускаться сегодня в сад. Пожалуйста… Джерард лежит на небольшом диванчике у окна и складывает из тетрадного листа самолетик. Вокруг него три штуки таких же, две лягушки и еще нечто такое, чему он сам не может подобрать названия, а Чарли сидит у него в комнате уже минут двадцать и уговаривает выйти на улицу на что-то там посмотреть. Омега ни на что смотреть не хочет. Ему бы еще одну бутылку вина, вроде той, что он залпом добил вчера, сбежав из коридора. Снова забыться, снова уйти в алкогольную муть. Кажется, Джерард начинает понимать, почему люди напиваются. Они пьют, чтобы не чувствовать. Чтобы просто не жить. Ему вдруг вспоминается Боб и прошлое лето, когда тот пришел ночью вдрабадан, и Джерард тогда решил, что он… Рука дергается, и самолетик надрывается. Он до сих пор не может простить себе те мысли. Винит себя с того самого момента, как узнал, что именно тогда Брайар получил результаты анализов, и именно в тот день врач обрушил на него жестокую правду. Ему предлагали длительное, тяжелое лечение, чтобы хоть немного выгадать время, но он от него сразу отказался. Тогда Боб пил весь вечер. Пил, чтобы забыться и найти в себе силы вернуться домой к семье, чтобы посмотреть в глаза Хью и ничего ему не сказать. Джерард всегда думал, что нет ничего хуже темноты, которая скрывает внутри себя тревожную неизвестность, но теперь он знает — самое ужасное, что может с тобой случиться — это пустота, в которой нет ничего вообще. Одно только желание — не жить. — Ну прошу тебя! Джерард вздрагивает, когда над ним ни с того ни с сего появляется перевернутое вверх ногами лицо Чарли. Самолетик в руках рвется окончательно. — Джерард, это на пять минут всего! Ну почему ты не можешь спуститься со мной всего на пять минууут, — омежка, держась руками за подлокотник под головой Джерарда, обиженно нудит и нетерпеливо пружинит на ногах. — И вообще, мне нужен был только один самолетик, — он вырывает у него из пальцев остатки бумаги и сминает их, — зачем ты наделал столько? А лягушек я вообще не просил! Что это? Джерард недоуменно смотрит на него, впервые видя, как Чарли ведет себя подобным образом. Это вроде и смешно, а вроде и бесит невозможно как. — Ты сегодня что, не выспался? — омега поднимается и, недовольно потирая лоб, облокачивается на спинку дивана. — Что вдруг за капризы? — Это ты вредный, — насупившись, бубнит мальчик. — Так, ладно, Чарли, давай честно, — Джерард помнит их вчерашний разговор и надеется, что аргумент подействует. — Я не хочу никуда идти, потому что у меня нет желания сегодня ни с кем видеться и ни с кем встречаться. Ты же понимаешь, о чем я? — Там никого нет, — тут же заверяет ребенок, — Люди, которые после праздника все убирали, уже уехали, мистер Айеро в своем кабинете, и я слышал, как он говорил отцу, чтобы обед ему принесли туда. — А Фрэнк? — прямо спрашивает омега. — Фрэнк? — Чарли на секунду запинается и кидает взгляд куда-то за его спину, — Фрэнк уехал еще утром… — его голос, вроде как, сперва затихает, но потом сразу опять звучит бодро: — Просто… ну послушай, сегодня день такой теплый, а завтра, папа сказал, погода испортится. Если пойдет дождь, то я не смогу показать тебе то самое, — он убирает волосы за уши и делает несчастные глаза. Джерарду становится стыдно. Чарли ведь здесь совсем не с кем общаться, и он спешил к нему, чтобы чем-то поделиться, какой-то своей детской радостью… В конце концов, он просит всего о каких-то пяти минутах. — Ладно, мелкий. Так и быть, уговорил, — сдается омега и встает с дивана, лохматя макушку мальчика. Лицо того сразу же меняется, принимая счастливое выражение, и он радостно кидается к Джерарду обниматься, а потом нетерпеливо скачет у двери, пока тот лезет в шкаф за джинсовкой. — Куда ты меня ведешь? — интересуется омега, когда они, спустившись вниз, выходят со стороны двухэтажной веранды. — Увидишь, — загадочно отвечает Чарли, однако уже спустя минуту, Джерард сам все понимает. Там, куда они направляются, находится открытый бассейн, и Уэй сюда приходит крайне редко, предпочитая противоположную сторону территории особняка. В частности, сад, где среди деревьев можно хотя бы на какое-то время обманываться иллюзией одиночества и покоя. Здесь же, несмотря на обилие аккуратно подстриженных кустарников, всегда присутствует ощущение, что за тобой кто-то наблюдает с верхней веранды или из окон лестничных пролетов. Гадкое чувство. … То, что что-то идет не так, Джерард понимает только тогда, когда они выходят к патио у бассейна, и Чарли как-то подозрительно замедляется, почти останавливается. Омега тоже сбавляет скорость, машинально кладет ладонь ребенку на плечо и осматривается. — Ну и что ты хотел мне показа… Фраза, так и не оконченная, застревает в горле, а сердце летит вниз с космической скоростью. Оно начинает грохотать где-то в пятках, потому что на бортике бассейна, у самой кромки стоит Фрэнк со сложенными за спиной руками и задумчиво глядит на воду, покачиваясь на мысках. — Джерард, прости! — доносится из-под руки писк, и, когда омега резко поворачивается, Чарли уже скрывается между плотно стоящими друг к другу пушистыми кустами. — Засранец, — сквозь зубы шипит омега, намереваясь, пока альфа его не заметил, тоже драпануть, но только делает шаг, как слышит в спину без тени иронии: — Сержант, заблудился? Голос колючий, предупреждающий, однако Джерард все равно бегает глазами по кустам, похожим на лабиринты, все еще обдумывая, как бы свалить отсюда. Черт, надо было почаще здесь бывать, потому что он совсем не ориентируется на этой части территории. Омега несчастно заламывает брови и в конце концов признает, что смысла бежать нет, потому что пока он будет продираться сквозь эти ветки, Айеро десять раз успеет поймать его и вытащить за шиворот обратно. — Блять, — Джерард ругается себе под нос и, собравшись с духом, оборачивается. Фрэнк стоит все так же, с руками за спиной, но только смотрит уже не на воду, а на него. Глаза чуть прищурены, между бровей залегла неглубокая складка. Он выглядит сегодня очень непривычно — не камуфлированная футболка, а белый лонгслив в темно-синюю горизонтальную полоску… рваные на коленях джинсы, вместо военных черных скамов, на ногах — обычные кроссовки… И все же, несмотря на отсутствие формы, которая всегда делала его солиднее и старше, Фрэнк все равно не теряет своего внушительного вида. Джерард идет к нему, будто на расстрел, и ненавидит себя за то, что коленки предательски дрожат, а руки невольно скрещиваются на груди, поплотнее запахивая джинсовую куртку. — Совесть не заела, детей заставлять врать? — омега сходу нападает, не желая тратить время на гляделки. — Не тебе читать мне проповеди по этому поводу, я несколько раз пытался поговорить с тобой нормально, — в тон ему чеканит Фрэнк, разворачиваясь всем корпусом, и Джерарда едва не сносит волной ярости, которая от него исходит. Пусть он ее сдерживает, позволяет тлеть глубоко внутри, но не почувствовать ее все равно невозможно. — Не вздумай потом ему что-то выговаривать! — Не надо мне указывать, что делать, я не собираюсь поощрять вранье, — Джерарда выводит этот приказной тон, — Он должен понимать, что обман — это плохо и недостойно. — Серьезно? — ядовито хмыкает Фрэнк, задирая бровь, — Серьезно, Джерард? Ты правда так считаешь? — он откидывает ухмылку и подходит ближе, встает вплотную, складывая руки на груди, — Ты осуждаешь маленького Чарли, который привел тебя сюда, будучи уверенным, что делает доброе дело, а сам? — альфа давит, наступая, не сдерживается и хватает омегу за рукав. — Почему ты посчитал, что можешь скрывать правду и решать за нас двоих? — Я не знаю, о чем ты говоришь, — Джерард пытается вывернуться и оторвать его руку от себя, но Фрэнк только еще сильнее дергает его, прижимая к себе: — Все ты прекрасно знаешь, — шипит он, с трудом абстрагируясь от обожаемого аромата, который путает мысли и мешает сконцентрироваться. — «То, что ты чувствуешь — к любви не имеет никакого отношения». Твои слова? Расстояние между их лицами неумолимо сокращается, Джерард отклоняется назад, а Фрэнк, наоборот, нависает над ним, ожидая ответа, и готовый в любой момент пресечь любую попытку побега, отразить внезапную атаку, но… Колючий взгляд напротив неожиданно теплеет, становится мягким и обволакивающим, похожим на подтаявшее фисташковое мороженое. Джерард, смертельно устав сопротивляться, слабеет. Видит решимость в самых красивых на свете глазах и сдается. У него не остается сил выносить идущее на разрыв сердце, нет сил выдерживать напор альфы и бороться с тем, что в миллионы раз сильнее, что уже вышло из берегов и теперь тащит за собой все дамбы и затворы. Как ни старайся — оттуда не выплыть. — Но это правда, Фрэнк, — до щеки альфы дотрагиваются холодные пальцы и тут же исчезают, оставляя на коже свой призрачный след. — Это не любовь.  — Тогда что? — сцепив зубы, Айеро старается игнорировать это фантомное прикосновение, так не вовремя всколыхнувшее старательно удерживаемые эмоции. — Фрэнк, не на… — Что это, Джерард? — рычит альфа, сминая в кулаке джинсу почти до треска. На большее не решается — взбесившееся зверье, что сидит внутри, его же самого сейчас грызет, грозится глотку разодрать, если только пальцем омегу тронет, если хоть один синяк на этой прозрачной коже оставит. — Назови, я хочу услышать! Фрэнку нужно, чтобы Джерард сказал вслух то, что они оба знают и чтобы сделал он это сам. Чтобы признал, потому что если нет… — Прекрати давить на меня… — еле различимо, почти шепотом. Он ждал не этого, да и Джерард, слыша собственный голос, осознает, что делает хуже, потому что тот звучит совсем не как что-то, чему можно поверить и уж точно не то, в чем можно быть уверенным самому. Однако омега скорее прокусит свой язык, чем произнесет это чертово слово, которое жжется едкой отравой. — Даже сейчас. Даже глядя мне в глаза… — после короткого молчания, горько усмехается альфа и скользит взглядом по его лицу. Огнестрельные, ножевые, рваные борозды от отцовского кожаного ремня и те глубокие раны, которыми испещрена вдоль и поперек его душа… Пережив все это, Фрэнк ломается здесь и сейчас. — Как давно ты был в курсе, а? Джерард опускает ресницы. — Ты сам все знаешь. Последняя ступенька надежды крошится под ногами. Альфа глубоко вдыхает носом и на мгновение замирает, потому что пробирает так, что дышать невозможно. — Значит, ты просто отказался от меня, — Джерард снова это чувствует. Сила, которая связывает их, пульсирует в каждом нервном окончании. Свое-чужое — все стало как одно. — Посчитал, что если я не узнаю, то твоя проблема исчезнет, верно, Джерард? — Фрэнк продолжает сканировать его лицо, безошибочно угадывая все ответы. — Но тогда какого черта ты не прогнал меня той ночью? Я ни к чему не принуждал тебя, у тебя был выбор! — Был, — омега больше глаз не прячет. — Тогда, блять, почему?! — взрывается Айеро. — Фрэнк, зачем ты допытываешься? Тебе не надо этого знать и… — Говори! Кажется, что от рыка альфы начинает дрожать каменная плитка, а по водной глади идет рябь. Фрэнк не шутит, не издевается над ним. Он дико напряжен, омега только сейчас обращает на это внимание. Словно на эшафоте стоит, надеется, что в последнюю минуту приговор изменится и пеплом распадется занесенный над его шеей меч. Вдох-выдох. Еще пару секунд для того, чтобы решиться… — В ту ночь я позволил себе слабость, не удержался, — будто клещами вытаскивает из себя слова Джерард. — Ты тогда и так все понял, а я был влюблен в тебя по уши… — Только тогда? — тихо, без прежнего звериного блеска во взгляде спрашивает его Фрэнк. — Всегда, — шепчет Джерард. Вдох-выдох. Вечность для того, чтобы сожалеть. Они стоят в жутко неудобной позе, но едва ли кому-то есть до этого дело. У Фрэнка бабочки в животе, у Джерарда — мешанина из страха и сомнений. — Почему ты говоришь мне об этом только сейчас? — Фрэнк расслабляет пальцы, сжимающие ткань джинсовки, и его ладонь ложится на плечо омеги уже совсем в другом прикосновении. — Почему, Джерард? — Почему? — лицо омеги искажается, словно от боли, — Ты спрашиваешь, почему? Меня угораздило влюбиться в сына того, кто убил моего отца! Каково это, как ты думаешь? — он смотрит на альфу и видит, как тот растерянно поджимает губы. — Это случилось еще тогда, когда я даже не догадывался о том, кто ты, когда еще не знал о нас… — Джерард качает головой и грустно усмехается. — Принц из детских сказок… там, в Хай-Фолсе, ты казался мне именно таким. Я постоянно разрывался между вами двумя — тем, о ком мечтаю в своих снах и тем, кого ненавижу, — его голос начинает повышаться, но потом снова становится тише, еле слышным. — Мне казалось, будто я задыхаюсь… А когда я узнал о том, что мы… о нашей… — О нашей истинности, — мягко говорит за него Фрэнк, продолжая удерживать его за плечо, будто это дает им какую-то особую связь друг с другом, будто той, что и так есть, недостаточно. — Да, — Джерард кивает. — Когда я об этом узнал, то думал, что умру, не понимал, неужели судьбе было мало отнять у меня все, и она решила добить меня окончательно?.. — он замолкает, борясь со страшной обидой на жизнь, однако затем вдруг резко застывает и меняется в лице. — Послушай, к чему тебе это? — спрашивает он, вглядываясь в глаза Фрэнка и сжимаясь от внезапной догадки. — Ты поэтому остался сегодня здесь, когда должен быть с ним? Ты хочешь убедиться, что не будет проблем? — Джерард дергает плечом, скидывая с себя руку альфы и старается не моргать лишний раз, когда глаза сводит режущим спазмом. — О, не волнуйся. Я со своими чувствами справлюсь, тебе не нужно переживать. Я не буду мешать тебе и твоему… Фрэнк в один момент опять взвивается. — Выключи эту свою стерву, Джерард, и послушай меня внимательно, — он, хоть больше и не трогает, но наступает на него, и омеге вновь приходится сделать шаг назад. — Первое, чему я буду учить тебя — это слушать других. Твои диалоги с самим собой, а особенно их результаты, меня не впечатляют. — Сбавь тон! — Второе, — возмущение Джерарда остается без внимания, — не принимать в одиночку решения, которые касаются нас обоих. — Да это гребаные инстинкты, в которых нет ни грамма реальных чувств! — выходит из себя Уэй, начиная паниковать, когда понимает, что Фрэнк настроен более чем серьезно и теперь его уже просто так не переиграть. — Ты винишь меня за то, что я пытался спасти хотя бы тебя из этого болота? — Я не просил меня спасать! — кричит альфа и просит Бога послать ему терпения, которым он и так никогда не отличался. — Тобой, что, руководят инстинкты? — в лоб интересуется он у Джерарда. — Нет, но… — Тогда с чего, черт возьми, ты взял, что они руководят мной? — Фрэнк продолжает надвигаться, не замечая, что омега стоит почти на самом краю бортика. — Почему в таком случае ты выбрал его, а не меня?! — Джерарду от самого себя противно и хочется со стыда провалиться, когда альфа довольно улыбается и хрипло тянет: — Ревнуешь… — Чего?! — омега не находится, что сказать и, с досадой сжав кулаки, толкает Фрэнка от себя. Вот только Айеро остается стоять на месте, тогда как Джерард, отрикошетив от его груди, не удерживается и летит в воду. Раздается вскрик, потом громкий всплеск, и миллионы мелких брызг взмывают в воздух. Фрэнку тоже достается, но, естественно, не так, как Джерарду, который, не успев ничего сообразить и до чертиков испугавшись, нахлебался воды и ртом, и носом. Он выныривает на поверхность, отфыркивается и мотает головой, стряхивая с себя капли. Вода в бассейне подогревается, поэтому омеге совсем не холодно, однако у него горит носоглотка, хочется кашлять и противно жжет глаза. А еще ему сейчас крайне обидно. — Как водичка? — Фрэнк сидит на корточках у бортика и весело улыбается, глядя на пытающегося продышаться Джерарда. Тот видит его пока еще нечетко, зрение расфокусировано, но зато слышит очень хорошо, а потому долго не думает. Ориентируясь на очертания альфы, он резко вскидывает руку, хватает его за кофту и тянет на себя: — Сам проверь! Не ожидавший такой подлости Фрэнк теряется и с абсолютным изумлением на лице плюхается в бассейн где-то рядом с ним. — Ну и как? — первое, что он слышит, когда, кашляя, выныривает. Довольная, даже почти радостная улыбка Джерарда светится ярче отражающегося в бликах воды солнца. Отплевываясь, альфа встает ногами на дно и исподлобья смотрит на него… наглядеться не может. Волосы откинуты назад, на лоб спадают только несколько прядей, с которых продолжают блестящими бисеринками скатываться капли… Большие бездонные глаза и эти крышесносные, влажные от воды губы … — Я рад, что тебе понравилось, — с усмешкой комментирует Джерард его молчание и разворачивается, намереваясь вылезти из бассейна, но Фрэнк его догоняет и, не дав опомниться, хватает за талию и разворачивает к себе лицом. Ленивая волна с тихим всплеском разливается по плитке за спиной, в лопатки омеге чувствительно врезается твердый бортик, а жесткие ладони ложатся на обнажившуюся под водой кожу. Так правильно, так естественно, словно всегда находились именно там, словно вновь обрели то, что по неосторожности потеряли когда-то. — Больше всего мне нравишься ты, — тихо говорит Фрэнк, одним резким движением прижимая его собой к мозаичной стенке бассейна. — И вижу я тоже только тебя. Мне не нужно выбирать, вот в чем весь фокус, понимаешь? — спрашивает он как-то очень надломлено, не ждет ответа и сразу же целует его чуть приоткрытые, не успевшие от растерянности плотно сжаться губы. Целует, так, будто это в первый раз, будто жил только ради одного этого момента. Целует так, словно он же — последний. Джерард за грохотом сердца в груди едва понимает, что происходит. Голова идет кругом, тело бьет мелкой дрожью, но сопротивляется он совсем недолго, потому что ощущает вдруг, что Фрэнка точно так же, как и его самого, колотит. Трясет, как в сильнейшей лихорадке, а поцелуй его с каждой секундой становится все нервнее, все отчаяннее и… с внезапным привкусом соли. Джерард чувствует ее на губах, чувствует на языке. Теплая, она жжется, и омега, с изумлением понимая, что это принимается крутить головой, пытаясь разорвать поцелуй. — Нет, — Фрэнк бедрами удерживает Уэя у скользкой стенки, вытаскивает руки из воды и обхватывает обеими ладонями его лицо. Он упирается своим лбом в его и не позволяет отстраниться, не позволяет рассмотреть. — Нет, дай мне сначала сказать, — его кадык судорожно дергается, глаза закрыты, а по щекам пробегают ручейки. Они горячие и соленые, но сейчас очень удобно думать, что это просто вода с волос стекает по лицу. Просто вода, Фрэнк вовсе не… Джерард, полностью потерянный в пространстве, тоже прикрывает глаза. Пусть будет вода. — Ты… — Фрэнк водит большими пальцами по его щекам и старается дышать ровнее, самого себя успокаивая этими легкими движениями. — Ты придаешь словам такое большое значение, но я не могу понять — зачем? Сами по себе они — пустышки. Предназначение, истинность, любовь… — секундная пауза. — Что вообще такое, эта твоя любовь? Не по книжке, а в жизни? Просто слово, которое смыслом наполняет каждый сам. Вот это, — Фрэнк осторожно касается подушечками пальцев его скул и опускается ими ниже, к линии челюсти, — Это, — он гладит шею омеги, отчего тот, не сдержавшись, нервно сглатывает, — Это… — альфа мажет своими губами по его, заставляя их дрогнуть. — Неужели, есть слова, которые будут настолько точными, чтобы назвать все это? Неужели, они вообще нужны, Джерард? — руки Фрэнка возвращаются к его лицу, и альфа уже больше не думает о влаге, вновь собирающейся в уголках глаз. Отчего-то она больше не кажется чем-то постыдным, чем-то, что стоит скрывать. — Благодаря тебе я чувствую себя живым… живым, понимаешь? — выдыхает Фрэнк и благодарно улыбается, чувствуя, как по пальцам тут же текут чужие, не удержавшиеся на ресницах слезы. Другого ответа ему и не нужно. — У меня башню сносит от того, сколько эмоций в этом мире, и… Джерард, это все ты. По-настоящему оно работает только с тобой, а я…. Черт, — ему не хватает слов, да и не хочется больше ничего говорить, потому что все равно будет мало, все равно слишком плоско. Чувства захлестывают с головой, и Фрэнк делает глубокий вдох: — Я просто хочу держать твою руку, хочу, чтобы утро начиналось с твоих глаз, а день заканчивался в твоих объятиях…. Сердце сейчас, кажется, не выдержит и остановится. У обоих сразу. Для Джерарда не существует никого и ничего кроме Фрэнка. По венам течет чистейшая эйфория, доходящая до экстаза, который только усиливается, когда альфа неспешно, очень трепетно касается его губ. Руки омеги сами по себе смыкаются под водой вокруг его широкой талии, пальцы зажимают в кулак ткань кофты, и он, не задумываясь, отдается этому новому неторопливому поцелую. Фрэнк не давит, не подавляет собой, однако в каждом его движении чувствуется сила, уверенность, которых не было прежде. Джерард плавится, тает, когда альфа начинает легонько покусывать его губы, и совсем не хочет останавливаться, однако, как это обычно бывает, мозг ни с того ни с сего прошибает безжалостной мыслью, что тут же обретает словесный облик: — Фрэнк, ты помолвлен… — фраза режет воздух и повисает прямо между ними. Джерарду так кажется, но альфа, как ни странно, реагирует достаточно спокойно и отпускать его не спешит. Наоборот, он проводит рукой по его лбу, убирая падающие на глаза пряди, вплетает пальцы в мокрые волосы на затылке и ровным голосом произносит: — Это договорной брак, я не хотел его. Наши отцы заключили соглашение, когда мы оба были еще подростками. Ненадолго становится совсем тихо. Омега слышал все слова до последнего, но в какое-то осмысленное предложение в его голове они складываются не сразу. — Но ведь тогда это значит, что ты… — он, наконец, поднимает глаза, внутри которых сначала очень медленно, а затем все стремительнее начинает нарастать удушающая безнадежность. — Обязан… — Не думай о нем, я придумаю что-нибудь, — у Фрэнка этот взгляд раскаленным клеймом на подкорке отпечатывается. — Обязательно найду какой-то выход, обещаю, — он пропускает через пальцы волосы Джерарда, ведет ладонью вниз по его затылку и обхватывает шею, пробуя притянуть к себе. — Фрэнк… — тот упирается и аккуратно кладет руки ему на грудь, удерживая. — Я не люблю Брендона, — клянется альфа, лихорадочно принимаясь сгребать Джерарда за одежду ближе к себе, ни за что не желая рушить того хрупкого мостика доверия, что они с таким трудом установили. — Никогда не любил. Эта помолвка была вынужденной мерой, для меня она ничего не значит! — Нет, — ладони на груди альфы становятся жестче, и омега давит на него, вынуждая отстраниться. В ушах звенит, а перед глазами летит карусель из воспоминаний о том дне, когда Джерард увидел Брендона в комнате у Фрэнка, о том, каким прожигающим был его взгляд, как собственнически он держался рядом с альфой. — Нет, это слишком, прошу тебя. Дай мне время, мне кажется, я схожу с ума, — омега, все еще находясь к бортику спиной, облокачивается локтями на него и неловко подтягивается. Альфа, понимая, что удерживать его бесполезно, потерянно отступает и позволяет ему выбраться. Вода, которая в бассейне казалась очень теплой и приятно ласкала кожу, вдруг становится ледяной, когда Джерард выпрямляется на покрытой плиткой земле. Даже несильный осенний ветерок, внезапно налетевший откуда-то, заставляет содрогнуться от почти болезненного холода. Омега стаскивает с себя потяжелевшую мокрую куртку и стряхивает с нее воду. — Мы вернемся к этому разговору, — негромко звучит совсем не вопрос. Джерард, уже развернувшийся к мощеной камнем дорожке, не оборачиваясь, кивает. Фрэнк складывает руки на бортике и следит за его быстро исчезающей среди зелени фигурой. Он настолько им поглощен, что не замечает отца, стоящего на втором этаже веранды и побелевшими пальцами с силой стискивает ее мраморное ограждение. Фликс, выйдя сюда на голоса Джерарда и Чарли, видел все от и до. Впервые за двадцать пять лет он жалеет, что тогда, отстреливаясь от осаждающей их маленький город армии, он отдал приказ сохранить жизнь своему сыну, а не его папе.

***

Держа в руке кроссовки, с которых стекает вода, и оставляя на полу влажные следы своих ног, Фрэнк шлепает босиком по пустому коридору. Мокрая одежда противно липнет к телу, и альфа не может дождаться того момента, когда заберется под горячий душ и позволит продрогшему телу немного согреться. До комнаты остается всего ничего, каких-то пара метров… — Зайди ко мне. Фрэнк едва не подпрыгивает от неожиданности, услышав за спиной металлический голос отца, и все надежды на теплую ванную летят к чертям. Он раздраженно вздыхает и разворачивается. — Десять минут. Я переоденусь и… — Я сказал — зайди ко мне, — рявкает Фликс. — С каких пор ты стал плохо слышать? Уловив оттенок угрозы в тоне старшего, Фрэнк настороженно смотрит на него и больше не спорит. — Тебе вчера алкоголь так сильно расплющил мозги, что ты решил искупаться прямо в одежде? — с нескрываемым презрением интересуется Фликс, когда они заходят в его кабинет. — Нет, я случайно оступился, — хрипло отвечает Фрэнк, у которого от холода начинают дрожать губы, и его это бесит, потому что со стороны все выглядит так, будто он, как маленький, трясется в страхе перед отцом. — Случайно… — Фликс открывает шкаф и достает из него сумку-планшет, забитую чем-то под завязку. — Потому что нехер нажираться как свинья. Чем ты занимался вчера? — он буквально испепеляет сына взглядом, люто ненавидя его в эту секунду. — Какого хрена офицер моего спецназа вторую неделю подряд как нянька с тобой носится и почему Брендон был вынужден весь вечер в одиночку развлекать гостей и выгораживать тебя перед всеми? — Ты записался мне в проповедники? — морщится Фрэнк, стараясь лишний раз не двигаться, чтобы одежда как можно реже соприкасалась с кожей. — Вчера я выполнил всё, что от меня требовалось и даже больше, а вся та мишура, которая началась позже — она как раз по части Брендона, так что можешь не волноваться, думаю, он не сильно переживал. Что касается Пита, то… — Закрой рот, своему омеге будешь это объяснять, — грубо обрывает сына Фликс и швыряет сумку на стол. — Завтра вечером ты едешь в Тайби-Айленд, — прислонившись бедром к столу, он коротко кивает на нее. — Здесь все схемы, которые мы обсуждали, будешь придерживаться их. Мелкие изменения можешь вносить сам, если что серьезное — никаких телодвижений без моего ведома. Фрэнк обалдело смотрит на стол. — В смысле, в Тайби-Айленд? — альфа переводит непонимающий взгляд на отца. — Разве по плану моя позиция не в Грэе? Нет никакого шанса, что он что-то не так услышал или не так понял. Фликс всегда говорит все четко и своих решений не меняет, но Фрэнк не может взять в толк — почему отец все перекрутил в последний момент? Побережье — это хуже, чем база, оттуда хрен выберешься домой… — Планы имеют свойство меняться, — безразлично замечает Фликс, по-прежнему тяжелым и неприятным взглядом прожигая сына. — Так что в Грэй еду я, а под твой контроль уходит армия в Тайби-Айленде. Вся стратегия тебе хорошо известна, так что разберешься. Все, свободен. Фрэнк настолько в шоке, что даже не пытается что-то возразить. Да и смысла в этом никакого все равно нет. Он подходит к столу и протягивает руку, чтобы забрать с него сумку. — Переодевайся и уезжай, — не глядя на него, опасно тихим голосом произносит Фликс, прикуривая сигарету. Фрэнк замирает. У него возникает ощущение, что все, что было сказано до этого, являлось какой-то оберткой, а сама суть их разговора проявляется только сейчас. — Нечего здесь ошиваться, твое место теперь рядом с твоим будущим мужем и было бы очень неплохо, если бы ты не забывал об этом. А еще, — он выдыхает вверх густой дым и поворачивает голову, сузив глаза, — хоть мне никак не удается найти доказательства, но я на сто процентов уверен, что эта история с захватом поставок — твоих рук дело. Я бы пришиб тебя за такие фокусы, но вышло неплохо, поэтому я сделаю вид, что поверил в сказку, которая сейчас ходит по штату. Фрэнк леденеет, и мокрая одежда здесь уже ни при чем. Отец говорит спокойно, размеренно, но именно это и страшно. Альфа с детства с этими интонациями знаком и хорошо помнит, что за ними обычно шло. — У тебя слишком богатая фантазия, — сжав зубы, цедит он и надеется, что его голос звучит хотя бы вполовину так уверенно, как он бы этого хотел. — Допустим, — не спорит Фликс, вновь зажимая сигарету жесткими губами. — Однако я хочу предупредить тебя, что есть игры, в которые я не позволю тебе играть за моей спиной. Девять лет назад я окольцевал своего управляющего, потому что мне было так нужно, а тебя окольцую тем более. И Иэн, к твоему сведению, сделал это безропотно. Советую это уяснить. Потому что дважды я не повторяю.

***

— Хорошо, Торо, я понял, спасибо, — Джаред прислоняет пальцы ко лбу и усиленно трет его, пытаясь уложить в голове услышанное. — Нет, пока больше ничего не делай, мне нужно время, чтобы подумать, но на всякий случай будь готов. Возможно, сегодня нам придется прокатиться к границе, — он отбивает вызов и кидает телефон на кресло рядом с собой. — Дурдом. — Что он сказал? — Берт перекатывает в зубах зубочистку, сидя напротив и барабаня пальцами по кожаному подлокотнику. — Все плохо? — В Саванне творится черт-те что после того, как вчерашние новости дошли до старика Мёрфи, — Джаред качает головой и, подняв на брата хмурый взгляд, спрашивает: — Ты тоже знал про то, что его сыновья у него за спиной занимались контрабандой? — Слышал краем уха, — неопределенно отвечает Берт, поджимая нижнюю губу. — Мы же не лезем в дела друг друга, поэтому я особо не интересовался, пока это все нас не коснулось. Джаред понимающе кивает и, цокнув языком, погружается в раздумья. Откинув голову на спинку кресла, Берт незаметно косится глазами в его сторону и следит за сменой эмоций на его лице. Он знает, что тот сейчас, скорее всего, принимает какое-то решение и мешать ему не нужно, однако понять, хотя бы приблизительно, в какую сторону идут его мысли совсем не помешает. За столько лет, проведенных плечом к плечу, Берт научился читать его практически безошибочно. — Дьявол, я ему говорил еще четыре года назад, что отдавать контроль над половиной города в руки пацанам, которые еще вчера пешком под стол ходили — полный бред, — Джаред с досадой бьет кулаком по обивке кресла. — И теперь из-за его бестолковости мы имеем дыру в границе. Торо сказал, население разделилось на два лагеря — кто-то поддерживает братьев, а кто-то их отца. Я не удивлюсь если туда потянутся еще и те, кто пользовался их услугами… — Тогда конфликт выйдет за пределы города, — констатирует Берт. — Но, с другой стороны, тогда мы сможем хотя бы вмешаться… — Этого еще только мне не хватало, — Джаред тяжело вздыхает и поднимается на ноги, принимаясь ходить туда-сюда по кабинету. — Это же может вылиться в войну, Берт… — он останавливается и с тревогой смотрит на брата. Тот вытаскивает изо рта зубочистку, на несколько секунд задумывается, а потом, исподлобья взглянув на старшего, произносит: — Тогда, самое время заняться ресурсами. Дашь разрешение на расширение «Эпсилона»? — У нас есть, чем их пополнять? — удивленно спрашивает Джаред, но в его взгляде появляется заинтересованность. — Если позволишь, я решу эту проблему, — вкрадчиво отвечает Берт и улыбается уголком рта. — Приступай, — долго не размышляя, кивает Джаред и упускает из внимания то, как на этих словах ожесточается улыбка брата. Он даже не догадывается на что только что дал свое разрешение. Уже покидая резиденцию, Берт набирает нужный номер и, включив громкую связь, кидает телефон себе на колени. — Я слушаю, — раздается через пару гудков низкий голос. — Фрэнк, это Берт, — альфа складывает руки на руле, расслабленно откидываясь на сиденье. — Берт? — после недолгого молчания переспрашивает Айеро. — Ты номером не ошибся? Отца здесь нет. — Не ошибся, — хмыкает тот. — У меня дело именно к тебе. Мы могли бы встретиться? — Даже так… — тянет в трубке Фрэнк, и в тоне его голоса слышится усмешка. — Ну давай попробуем. Я буду завтра до обеда на базе, сможешь приехать? — Легко, — мгновенно соглашается Берт. — Тогда договорились? — Да, позвони, когда будешь на подъезде. В трубке звучат прерывистые гудки. — Конечно же я не ошибся, Фрэнк, — под нос себе говорит Берт, откидывая телефон на пассажирское сиденье. — Кем еще мне набить «Эпсилон», как не твоими солдатами, которых за полгода набегов так никто и не смог идентифицировать?

***

За папой закрывается дверь, и Брендон остается один среди груды перебитой посуды, порванной одежды и земли, просыпавшейся из треснутого цветочного горшка. Он вовремя остановился. В пентхаусе Фрэнка, где повсюду сплошное стекло и керамика, омега мог бы превратить в осколки вообще все, только тогда скрыть свидетельства своей короткой, но крайне неистовой вспышки ярости было бы уже гораздо сложнее. Брендону этого не нужно. Они с папой уехали из особняка Айеро сразу же, как только за порог вышел последний из гостей. Омега не захотел больше ни секунды оставаться там, где несколько часов подряд, испытывая дикое унижение, был вынужден улыбаться и делать вид, что все в порядке. Он держался идеально, ни одним жестом, ни одним словом не выдав своих истинных чувств. Все, как учили. Брендон знает, что ему с блеском это удалось — вечер прошел без всяких нареканий, гости остались довольны, и никто не заметил, как под конец у омеги начало сводить щеки от неизменной приветливой улыбки. Никто, кроме одного единственного человека, чье присутствие и чей внимательный взгляд Брендон ощущал на себе до самого конца. Куда бы ни пошел, с кем бы ни разговаривал — он чувствовал его везде. Натянутые до предела нервы звенели в голове так, что хотелось ее разбить, потому что альфа раздражал его страшно, однако, даже себе самому омега не признается в том, что совсем не пытался как-то абстрагироваться от него, хотя, определенно, мог бы это сделать. И вот это бесило куда сильнее самого Даллона. Поэтому первое, что Брендон сделал, когда их роллс-ройс отъехал на некоторое расстояние от особняка — приоткрыл окно и выкинул визитку, которую тот ему дал. И совсем не потому, что боится однажды не удержаться и набрать указанный на ней номер. Именно поэтому. Омега, сидя на диване и равнодушно глядя на то, как из разбитой чашки вытекает и капает на пол вода, делает негромкий вдох. Он подается вперед и, уперев локти в колени, закрывает лицо руками, задерживаясь так на пару мгновений, после чего трет пальцами глаза и поднимается. Истерика отпустила. Злость, вымещенная на вещах и папе, который с мольбой в глазах уговаривал сына бросить все и уехать с ним, постепенно затихает. Брендон, с уже совершенно спокойным, не выражающим ни одной эмоции лицом, на автомате берет веник и начинает убираться. Ни один мускул на его лице не дергается, пока он ликвидирует последствия своего временного безумия. Омеге это было нужно, он должен был спустить раздиравшее его бешенство и обнулиться. Теперь ему необходима только холодная голова. Вчера, увидев, как Пит с вмиг помрачневшим лицом быстрым шагом двинулся наверх, Брендон пошел за ним. Стоя за углом коридора, он с горькой ухмылкой слушал, как обычно циничный, безучастный ко всему и холодный, словно камень, Фрэнк унижался, сходил с ума и лужей растекался под дверью этой швали. Омеге было одновременно и противно и, очень больно. Он никогда не получал от него и мизерной доли того, что сейчас само падает на голову другому. Альфа только позволял, допускал к себе, но никогда ничего не отдавал взамен. Ни нежности, ни ласки. Даже трахая, он в большинстве случаев разворачивал Брендона к себе спиной, чтобы свести к минимуму возможные поцелуи и какой-либо тактильный контакт. Всегда жестко, всегда до синяков на ягодицах от впившихся в них пальцев. Но омега смирился, был рад и этому, готовый все повторить в любую секунду и столько раз, сколько Фрэнку будет нужно. Он убедил себя в том, что по-другому альфа не может, что не способен на какие-то иные чувства, однако теперь, с жестокой обидой и ревностью внутри, он видит, что может, что умеет и способен настолько, насколько Брендону и не снилось. Финальные три коротких слова — «я тебя люблю» добили окончательно. Дальше омега слушать не стал. Спускаясь по лестнице обратно вниз, он думал о том, что никогда еще его ненависть к кому-то не достигала таких размеров. Фрэнк сам вынес приговор этому ублюдку. Закончив с уборкой и развернув тяжелый горшок с бутылочным деревом так, чтобы трещины не было видно, Брендон идет в душ, приводит себя в порядок и надевает чистую одежду. Ни о каком сне и речи быть не может. Омега не чувствует себя ни вымотанным, ни уставшим. Он вообще ничего не чувствует. Достигает точки сингулярности, в которой не работают привычные принципы и правила. Фрэнк, появившийся дома сильно за полдень, застает его за чтением в домашнем гамаке с чашкой чая в руках. Альфа завершает телефонный разговор, который неожиданно поймал его по пути сюда, и останавливается посреди гостиной, удивляясь, что дом на месте, а в его голову еще ничего не прилетело. — Ты как? — буднично интересуется Брендон, не отрываясь от книги. — Выспался? Фрэнк удивленно поднимает брови. Концерта что, не будет? Даже не начнет высказывать ему за прошлую ночь? — Ты один? — вопросом на вопрос отвечает он и проходит дальше, скидывая с плеча отцовскую сумку и ставя ее на диван. — Папа уехал пару часов назад, не стал тебя дожидаться, — Брендон откладывает книгу, отставляет чашку на столик около гамака и поднимается на ноги. — Ты обедал? Может быть, съездим куда-нибудь? — он подходит к Фрэнку и, оставив на его щеке легкий поцелуй, складывает переплетенные руки на его плече. В плавных, неторопливых движениях омеги словно бы нет никакого подвоха. Брендон играет безупречно, идет по четко выверенному сценарию и даже не путается в тексте. Альфа все сильнее настораживается. — Ну давай съездим, — соглашается он, думая о том, что если он все равно вынужден провести этот день с Брендоном, то пусть лучше это будет где-то вне дома. — Выбирай ресторан и собирайся, я пока решу кое-какие вопросы. Омега тянет бровь вверх, но сразу же возвращает лицу бесстрастное выражение. Конечно, Фрэнк понял, что не все так просто, не дурак. Но Брендона это не волнует. Пусть сомневается, пусть задается вопросами, уже завтра он уедет играть в войну, и ему будет совсем не до того. Сейчас главное — разойтись на хорошей ноте. — Отлично, — довольно отзывается Ури. — Тогда я хочу тот, в котором у твоего отца личный зал. — Мне все равно, — Фрэнку, действительно, все равно. Тем более, с тем рестораном у него теперь и так связаны не самые теплые воспоминания. Омега улыбается и, развернувшись, собирается уйти переодеваться, но на полпути останавливается. — Кстати, — обернувшись, он кладет руку на поручень лестницы и чуть наклоняет голову вбок, — ночуешь ты сегодня, конечно же, не здесь? — Брендон… — альфа, хоть в его тоне недовольства не слышит, но все равно по привычке пытается придумать правдоподобную ложь. — Не объясняй, — омега все и так знает. — Я просто уточняю, договариваться мне с друзьями или нет. Значит, я снова иду в Эклипс. Он беззаботно пожимает плечами и легко взбегает по лестнице на второй этаж, оставляя Фрэнка мрачно смотреть себе вслед. Альфа теперь не сомневается. Он на сто процентов уверен в том, что Брендон вовсе не успокоился, получив кольцо на палец и подпись в договоре. Это просто затишье, и о масштабах грядущей бури Фрэнку остается только догадываться. Он некоторое время стоит, подергивая коленом и раздумывая, а затем снова снимает блок с телефона и набирает свою охрану, приказывая усилить за омегой контроль.

***

— Вы что, поругались? — Дэниел незаметно подходит к Патрику, что стоит у окна и наблюдает за тем, как на газоне перед домом Пит без особого энтузиазма играет с огромным белым алабаем. — С самого приезда слова друг другу не сказали. — Нет, что вы, — сразу же смутившись, робко улыбается и прячет глаза Стамп. — Все в порядке. Нихрена ничего не в порядке. Еще с ночи, когда они только вернулись домой, Пит очень странный. Много молчит, будто находится где-то не здесь и на вопросы отвечает как-то рассеянно. Видимо, это заметил и Дэниел. — Ну смотри… — недоверчиво оглядывает его омега, — Только знаешь, когда у нас с мужем тоже «все в порядке», пойти и поговорить всегда работает намного лучше, чем смотреть и вздыхать, — он кладет ему ладонь на плечо и легонько похлопывает. — Просто для размышления. Дэниел уходит, а Патрик, постояв еще немного, все же собирается с духом и идет на улицу. — Пит, в чем дело? — прямо спрашивает он, опускаясь рядом с ним на траву и треплет по загривку тут же подбежавшего к нему пса. — Хватит уже, я устал гадать и пытаться уловить твою волну. Скажи уже, это из-за вчерашнего, да? Он замирает, искренне надеясь, что тот ответит, и они в конце концов со всем разберутся. Секунды начинают тянуться, грозясь раздуться до минут. — Не знаю… — Пит на него даже не смотрит. Отлично, просто лучшее. Гениальный ответ, придуманный человечеством на все случаи жизни. Патрик уже собирается разразиться новой тирадой, но альфа неожиданно вновь заговаривает: — Не знаю, Пат, честно, — он сидит со сложенными на согнутых коленях руками и глядит куда-то в сторону теннисного корта, виднеющегося из-за садовых деревьев. — Вчерашнее — не вчерашнее, в твое прошлое я лезть больше не хочу, в конце концов я банально не имею на это права. Просто… почему именно Берт? — Пит все же поворачивается к нему.  — А почему нет? — озадаченно интересуется Патрик, строя в голове гипотезы, что не так с Бертом. — Он что, какой-то сильно особенный? — У него был муж, — с нажимом проговаривает Вентц. — Семья, Пат! У омеги отнимается голос. Он, раскрыв рот смотрит на альфу и не верит тому, что слышит. — Ты меня сейчас отчитываешь за мою мораль? — возмущение внутри растет в геометрической прогрессии. — Нет, я просто не понимаю, — ни на тон не повысив голос, отвечает Пит. — Семья это же… — Что? — почти сразу же перебивает его Патрик, ощущая знакомое мерзкое покалывание в груди. — Что, семья? Омега спрашивает машинально, будто надеется услышать что-то новое, будто альфа сейчас возьмет и скажет нечто такое, что откроет ему глаза на мир, позволит посмотреть на него как-то иначе. Но только что он может сказать? Чем может его удивить? Стамп уже давно привык на это не рассчитывать. — Это святое… Боже, он еще и выбрал самое прозаичное. Тупой шаблон. — Кому как, — Патрик подносит пальцы к лицу и трет переносицу, успокаивая себя и не давая нервам разойтись. Пит чуть прищуривается, долго смотрит на него и, неоднозначно хмыкнув, качает головой: — Правда? Не думал, что в этом вопросе мы с тобой расходимся… — он чуть опускает глаза, коротко сжимает и расслабляет челюсти и затем снова поднимает на омегу пристальный взгляд. — То есть тебе, значит, «как»? Патрик медлит с ответом. Что, если он сейчас скажет «да»? — Мы никогда не говорили на эту тему, чтобы ты делал какие-то однозначные выводы, — грубо, очень грубо. У Пита заканчиваются слова. То, что говорит сейчас омега сильно бьет по его жизненным ценностям, по представлениям о том, какой должна быть счастливая жизнь рядом с любимым человеком. Он впитывал все это, пока рос, смотрел на родителей и не представлял, что может быть как-то иначе, если повезет найти свою судьбу. У него буквально взрывается мозг от несоответствия.  — И что дальше? — спрашивает голосом, в котором разочарование ощущается за версту. — В каком смысле? — Патрику совсем не легче. — Наше будущее. — А что, семью можно создавать только, поклоняясь ей, как святыне? Либо так, либо никак? — теряет терпение Патрик, и держать себя уже почти не получается. Куда его несет, господи! Зачем он позволяет старым скелетам врываться в его настоящее и покрывать могилами то, что еще совсем недавно было полным жизни и сил? — Мне расценивать это как насмешку? — таким ледяным тон альфы не был еще никогда. Патрик почти чувствует, как их отбрасывает на сотни миль друг от друга. — Как мою жизнь, которую я не выбирал, — боль от потери связи перебивает злость. Он беспомощным птенцом, выпавшим из гнезда, барахтается на твердой холодной земле и тщетно ищет дом. — Это ты вырос с любящими родителями, для которых являлся центром мироздания, — Патрик, сжимает руку в кулак, намеренно впиваясь побольнее короткими ногтями в кожу, чтобы удержать слезы, — а у меня был вечно пьяный отец, который несколько лет подряд меня домогался и папа, которого он лупил так, что тот в итоге сбежал! Слово «семья» было для меня синонимом ада, из которого мне с таким трудом удалось вырваться, и я больше всего на свете боялся снова там оказаться! — у омеги срывается голос. — Чужие люди дарили мне доброту и поддержку, а не те, кого я даже родителями называть не хочу. Я никогда ни с кем не завязывал серьезных отношений и знаешь, почему? — глаза все-таки предательски влажнеют. — Мне было страшно, что все будет так же, как и у них. Берт был единственным и именно потому, что у него уже был муж! Вентцу не хватает воздуха. Ужас режет легкие, а перед глазами со всем буйством красок возникают иллюстрации к рассказу Патрика. — Почему ты не рассказывал мне об этом, малыш? — Пит в шоке глядит на бледное лицо, быстро покрывающееся красными пятнами, и двигается ближе, обхватывая омегу руками. — Я же ничего не знал… — Потому что хотел забыть! И потому что ты прав, это аморально! Все это грязно, — истерика все же одолевает Патрика, пробив слабое сопротивление. — Я грязный! Омега вывернут наизнанку, опустошен. Хорошо бы было, чтобы Пит вот с этими своими объятиями перестарался и придушил его, избавив от необходимости заново переживать тот кошмар. Но альфа быстрого избавления не дарит. Он только гладит его, прижимая к себе, и твердит: — Никакой ты не грязный, Пат, что ты мелешь? С ума сошел? — он не выбирает слов, потому что сказанное омегой выворачивает и его тоже. — Ты не грязный и не аморальный, а я вовсе не прав, я идиот! Как обычно, полный придурок, которому не хватает элементарной чуткости! Никогда больше не говори так, ты не виноват в том, что твои… — намеренно пропускает слово. Если Патрик не желает его произносить, то он тем более не станет. — Они уроды и вся грязь — только на них! Он покрепче обхватывает омегу и перетаскивает его к себе на колени, чтобы их тела соприкасались плотнее, чтобы собственные силы и уверенность побыстрее перетекли к нему и помогли успокоиться. Патрик так хотел стереть из памяти боль… Пит, сам того не зная, наступил на открытую рану. Омега дрожит в его руках, но душой уже потихоньку крепнет, сплетается с альфой, благодарно принимая его энергию. — Клянусь, мы начнем все с чистого листа, — с готовностью обещает Вентц, целуя его в макушку. — Я тебе докажу, что семья может быть совсем другой, и ты больше не вспомнишь о том, что было в прошлом. Ты веришь мне? Ответ звучит с небольшой задержкой. — Я верю тебе, — словно эхом шепчет Патрик, укладывая голову ему на плечо. Он поджимает ноги, сворачиваясь клубочком на альфе, и какое-то время просто наблюдает за резвящимся на газоне псом. — А вообще, — вдруг говорит он, накрывая ладонью грудь Вентца, — я даже рад, что ты обо всем узнал. Больше у меня от тебя нет секретов, и мне от этого так хорошо, знаешь? — А я так тебя люблю, знаешь? — тихонько смеется альфа и несильно щелкает его по кончику носа. — Давай, мы сейчас поедем домой, а завтра утром я завезу тебя сюда перед тем, как ехать на базу? Патрик сводит брови к переносице и поднимает голову. — Идея насчет дома мне очень нравится, но Пит, — он делает страдальческое лицо, — может, я там и останусь? Мне здесь без тебя неловко… — Пат, только две-три недели, я прошу, — Вентц берет его за подбородок и легонько целует. — Я забираю Роя с собой и без него одного тебя не оставлю. Он поможет мне, а потом приедет сюда и, если захочешь, отвезет домой. Договорились? — альфа видит, что Патрик все равно недоволен и, еще раз поцеловав, повторяет: — Договорились? — Ладно, — нехотя соглашается омега. — Но сейчас мы едем домой, потому что я хочу провести остаток этого дня только с тобой, тебе понятно? — он смотрит на него вполне красноречивым взглядом. Разве может Пит ему отказать?

***

Джерард уже не верит, что однажды все станет понятнее и как-то проще, а в сплетении их судеб наконец-то появится хоть какой-то просвет. Однако, проведя почти весь день за размышлениями, он неожиданно для себя осознал, что кое-что все-таки поменялось. Если раньше клубок только вертелся перед ним, лишь сильнее затягиваясь и создавая новые узлы, то теперь в своих руках он держит нить. Тонкую, хрупкую, но все же его часть. Да, он не сможет распутать все это самостоятельно, да, многое по-прежнему зависит не от него, но, по крайней мере, теперь омега точно не позволит спирали закручиваться со своей стороны. «Я просто хочу держать твою руку». Джерард тоже. Будет держаться изо всех сил, ни за что не отпустит и больше не станет отказываться от своего истинного счастья. Да, он пока много не понимает, да, Фрэнк по-прежнему обручен с другим, и все очень сложно. Пусть. Что-то внутри него самого теперь окончательно успокоилось, не грызет его больше и пришло в согласие с разумом. Омега подпирает щеку кулаком и, глядя в тарелку, дергает уголками губ в бессознательной улыбке. Сколько бы ни было трудностей в дальнейшем, сколько бы всего ни пришлось еще пережить… Он все равно выбирает надежду. Фликс, сидя напротив, напряженно следит за ним. Видит, как тот блуждает где-то не здесь, не пропускает возникшей на губах улыбки и стискивает в пальцах вилку, едва не сгибая ее пополам. Без всякой телепатии он знает, о чем Джерард сейчас думает, знает, почему он улыбается и потому не может справиться со сдавливающим шею бешенством. В своей голове он уже нарисовал идеальный мир, в котором его сын будет всегда рядом с ним. Он не отпустит его никогда и ни при каких условиях, будет заботиться о нем и исполнять любую его прихоть, но не потерпит никого около него и не отдаст никому. Тем более Фрэнку. Ему в первую очередь. Даже если бы на том не лежал долг перед Мэйконом, Фликс бы этого союза все равно не допустил, так как он бы не принес Джерарду ничего, кроме боли и разочарования. Альфа в этом не сомневается, потому что сам Фрэнка воспитывал. — Джерард, ты не наелся? — спрашивает Фликс, кое-как подавив вспышку гнева и глядя на то, как омега машинально подцепляет с тарелки листики мяты и тянет их в рот. — Скажи, я прикажу подать тебе еще, только не надо жевать траву, она не для этого была предназначена. Джерард, все так же не убирая кулака от щеки, поднимает на него отсутствующий взгляд и пару раз растерянно хлопает ресницами. Потом до него, очевидно, доходит и он, опустив глаза на вилку и забавно наморщив лоб, стряхивает с нее мяту. — Нет, не стоит, — он отпивает воды из скана, отставляет его в сторону и собирается подняться. — Я пойду. — Знаешь, — альфа игнорирует его последнюю фразу и ставит локти на стол, сплетая пальцы, — ты мог бы поехать учиться в Калифорнию, когда мы закончим. Они одними из первых завершили свое объединение, как штат, поэтому их университеты дадут тебе куда больше, чем наши или в том же Нью-Йорке. — Учиться? — медленно повторяет Джерард, прогоняя от себя мысли о том, что имелось в виду под «закончим». — Никогда об этом не думал… — А ты подумай, — мягко говорит Фликс, позволяя омеге считать, что у него есть в этом выбор, хотя на самом деле альфа уже все решил за него. Как только центры будут устранены и передвижение по штату станет безопасным, он сразу же увезет его отсюда подальше. — Ты любишь рисовать, у тебя это неплохо выходит. Поступишь в Стэнфорд, например… Я куплю тебе дом в Пало-Альто, это недалеко от Сан-Франциско, — Фликс внимательно наблюдает за Джерардом, который пока не выражает никакой заинтересованности. — Построим тебе там стрельбище… — брови омеги слегка дергаются, сходясь к переносице, и лицо перестает быть похожим на безучастную маску. Альфа давит сильнее: — Я могу дать тебе все, о чем только пожелаешь уже сейчас, только скажи, а когда разнесу Атланту и объединю штат, сделать это будет еще проще! — Фликса, как обычно, очень быстро заносит и понимание того, что он слегка переборщил, приходит к нему тогда, когда становится уже слишком поздно. — Мне это не нужно, — Джерард резко встает из-за стола и сжимает руки в кулаки. — Вы что… вы действительно думаете, что я смогу жить в свое удовольствие, зная, какой ценой все это… — он осекается, услышав шаги, и переводит взгляд на коридор у лестницы, из которого появляются Иэн и Чарли. Омежка, наткнувшись взглядом на Джерарда, краснеет до самых ушей, опускает глаза в пол и жмется ближе к своему отцу. — Мистер Айеро, я отдал все необходимые распоряжения прислуге, — сообщает бета и кладет ладони сыну на плечи. — Если прямо сейчас я вам не нужен, то хотел бы пойти, проводить домой Чарли. — Иди, Иэн, — оборачивается к нему Фликс. — Сам тоже можешь сегодня уже не возвращаться, ты мне вряд ли понадобишься. Лучше завтра приходи пораньше. Я выезжаю в шесть, и дом остается на тебе, — бета тут же кивает, а Айеро переводит взгляд на продолжающего смущенно мяться мальчика. — Эй, мелюзга, ну-ка подойди сюда, — он усмехается, кивком головы подзывая его к себе. Омежка испуганно смотрит на него, затем на Иэна, а потом осторожно идет к столу. — Ну что, Чарли, с завтрашнего дня вы остаетесь тут одни, — говорит Фликс с полуулыбкой и облокачивается на спинку стула. — Присмотришь за Джерардом, а? Вы же с ним друзья? Ребенок, не смея поднять на Уэя глаз, робко кивает, а тот стоит в оцепенении и, приоткрыв рот, глядит то на него, то на Фликса. Колени медленно немеют, и он, качнувшись, оседает обратно на стул. Сейчас, видя их, как оказалось, впервые рядом друг с другом, Джерард сам себе задает вопрос — почему никогда не замечал этого раньше? Вот, что зацепило его вчера вечером в омежке. Их с Фликсом схожесть… она же так очевидна… Он подвисает на неожиданном открытии и приходит в себя только тогда, когда чувствует, как шею оплетают худые руки. — Прости. Прости меня пожалуйста за утро, — быстро шепчет ему на ухо откуда-то взявшийся около него Чарли. — Я тебя люблю. — Чарли, пойдем, — словно из-под воды доносится до слуха омеги спокойный, но строгий голос беты. — Хватит шептаться. Ты сказал, что только пожелаешь спокойной ночи. Все еще заторможенный Джерард успевает только слегка приобнять мальчика, как тот, улыбнувшись, исчезает из его рук и уже спустя миг сжимает ладонь своего отца. Отца… Кто его отец? Омега думает об этом, когда Иэн с Чарли уходят, и он сам, коротко попрощавшись с Фликсом, снова поднимается из-за стола. Он думает об этом, раздеваясь в своей комнате и забираясь вместе с Тэйлом в кровать. Думает еще долгое время после, ворочаясь под одеялом и пытаясь заснуть. У кого спросить? Кому задать мучающий его вопрос? Он не посмеет. Прошедший день кажется бесконечным, а мысли, словно пчелы, носятся внутри черепной коробки и вовсе не собираются успокаиваться. Фрэнк, Чарли, война с Атлантой… В голове полная неразбериха, а сердце сжимается так сильно, что омегу начинает подташнивать. Он садится в кровати лицом к окну и, проведя руками по лицу, устремляет свой взгляд на висящую в темном небе огромную луну. Его Майки всегда крайне чутко реагирует на полнолуние, в такие ночи кошмары ему снятся особенно пугающие… Новый спазм в груди, снова к горлу подкатывает противный комок, и плюс одна тревога к переживаниям. Майки ведь никому кроме него про свои страхи не рассказывал, только ему доверял их и в этот раз, наверняка, вынужден справляться с ними в одиночку… На балконе раздается какой-то странный глухой звук, а следом слышится недовольный шепот. Джерард резко оборачивается на него и тут же коченеет, когда понимает, что дверь, как и всегда, немного приоткрыта. Не проходит и секунды, как словно из ниоткуда, за стеклом вырастает темная фигура… Вскрикнуть омега не успевает, как в принципе, и до конца испугаться тоже, потому что человек быстро проскальзывает к нему в комнату и бесконечно родным, бесконечно любимым голосом негромко произносит: — Джерард, не бойся, это я. Хочется плакать от облегчения, хочется броситься к нему и утонуть в его объятиях, но омега продолжает сидеть с широко раскрытыми глазами и смотреть на Фрэнка, который не спеша подходит к его кровати и садится рядом. — Почему через балкон? — Джерард поворачивает голову вслед за его движениями и все так же тупо глядит на него. — Я думал, первое, о чем ты спросишь — это что я тут делаю, — тихо смеется альфа, расстегивая молнию на черной кожаной куртке и лохматя другой рукой шерстку проснувшегося Тэйла. — Это единственная открытая дверь в твою комнату, — он хмыкает и кивает на балкон. — Пришлось идти к себе и перелезать через свой. — За… зачем? — глаза омеги еще больше округляются, и он инстинктивно тянет на себя одеяло, когда Фрэнк перестает гладить котенка, устремляя свой взгляд на него. Альфа молчит, отчего Джерард только сильнее нервничает. — Что происходит, Фрэнк? Как и всегда, на лице Айеро невозможно ничего прочесть и угадать, можно даже не пробовать. И, естественно, прямого ответа также не следует. — Я приехал за тобой, одевайся. — Что значит — за мной? — в голосе Джерарда все больше непонимания. — Я не могу уехать, ты же знаешь… — Я собираюсь украсть тебя всего на пару часов, не переживай, — губы Айеро трогает слабая улыбка, а рука ложится на стискивающие одеяло пальцы омеги. — Верну сюда еще до рассвета. И давай не будем тратить время, просто сделай, как я прошу. У меня есть только эта ночь, я понятия не имею, когда мы сможем увидеться в следующий раз. Сможем ли увидеться вообще. Откуда эта мысль? Фрэнк пугается ее, потому что раньше подобного даже близко не было. Десятки рейдов и осад за спиной, пойманные при захватах пули, пара из которых, действительно, могли оказаться последними в его жизни… Но альфа, ведя за собой армию, никогда не думал о том, что может не вернуться. Что, какой бы продуманной ни была атака, риск есть всегда. «Благодаря тебе я чувствую себя живым» — он сказал утром Джерарду… Он не соврал, это чистая правда, равно как и то, что все живое рано или поздно умирает. Фрэнк забыл об этом. Омега улавливает его секундное напряжение. Оглушенный тем, что происходит в жизни здесь и теперь, он сейчас не в состоянии мыслить в перспективе, поэтому осознание того, чем еще может обернуться эта война, пока щадит его и не обрушивается на голову ледяным дождем, но тревожность и крайне серьезный настрой альфы он хорошо чувствует. В одной длинной футболке Джерард безропотно вылезает из-под одеяла и, спустившись с кровати, идет одеваться. Он недолго мнется у шкафа, почему-то вдруг испытывая смущение и не решаясь стянуть с себя футболку, но потом, обернувшись, омега видит, что Фрэнк отходит к окну и останавливается там с руками, спрятанными в карманах темно-серых джинсов. На него совсем не смотрит. Такой простой, такой понятный жест уважения, но Уэю от него становится так непередаваемо тепло и спокойно… Альфа никак не проявляет себя практически все то время, пока Джерард одевается. Лишь только в самом конце, когда омега уже забирает волосы под резинку, он подходит к нему со спины и, очень легко сжав руками его плечи через ткань толстовки, негромко просит: — Надень куртку, будет не жарко. Его ладони задерживаются, возможно, чуть дольше, чем следует, и Джерарду приходится проявить всю свою стойкость, чтобы не податься назад, не откинуться лопатками на его грудь, позволяя крепким рукам обвить себя в укрывающих от всего мира объятиях. Роскошь, которую он, определенно, мог бы себе позволить… когда-нибудь. — Хорошо. А пока только так. Как бы сильно ни хотелось. Он сдергивает с вешалки кожанку, натягивает ее поверх толстовки и разворачивается к Фрэнку, тем самым сообщая, что готов. Альфа немного медлит, вглядывается в его лицо, освещенное луной, и Джерарду отчего-то чудится в его глазах затаённая грусть, но разглядеть как следует не получается. Альфа улыбается уголками губ и протягивает обе руки к его шее, поправляя чуть задравшийся капюшон. — Пошли? — он снова проводит ладонями по его плечам, опускаясь вниз и, дойдя до пальцев, осторожно переплетает их со своими. Джерард кивает… … и покрепче сжимает его руку.

***

Омега уже не помнит, когда в последний раз лазил через заборы. Он спрыгивает на землю рядом с Фрэнком и еще раз окидывает взглядом ограду, которую они только что миновали. — Мы собираемся сделать что-то противозаконное? — Джерард с ухмылкой оборачивается к альфе. — Да, — тот неожиданно подается вперед, и его губы оказываются прямо у уха омеги. — Я собираюсь увезти самое ценное, что есть в этом особняке, — шепчет он. У Джерарда щеки моментально вспыхивают огнем, и мелкая россыпь мурашек бежит от скулы вниз к шее. Он закусывает губу, старательно подавляя смущенную улыбку, и всматривается в низкие, густо растущие деревья. — Ты приехал на нем?! — Уэй замечает стоящий около одного из стволов байк и оторопело глядит на него, хлопая ресницами. — А что? Не нравится? — хмыкает Фрэнк, направляясь к мотоциклу и снимая с его ручки запасной шлем. — Или боишься? — Вот еще, — очень по-детски и совсем не правдоподобно врет Джерард, своим диким взглядом сразу же сдавая себя. — Но почему не на машине? — Причины, как минимум, три, — объясняет альфа, по-хозяйски разворачивая омегу к себе и натягивая шлем ему на голову. — Во-первых, здесь совсем недалеко, во-вторых, мне не нужно, чтобы нас кто-то видел, а спрятать тот же мустанг в этих кустах, как ты понимаешь, у меня бы не вышло. Ну, а в-третьих, — он затягивает фиксирующий ремешок у Джерарда под подбородком, — мои руки будут заняты, и я не смогу к тебе приставать, — Фрэнк весело смеется и захлопывает визор, скрывая за ним опешившего омегу. Он надевает свой шлем, затем, сняв мотоцикл с подножки, забирается на него сам и ждет, когда следом за ним усядется Уэй. — Джерард, это не велосипед, — альфа оборачивается и поднимает стекло, глядя на ухватившегося за что-то сзади омегу. — Сейчас дам по газам и слетишь сразу же. Ближе сядь и за меня держись. Джерарду, который больше всего на свете боится скорости, дважды повторять не нужно. Он двигается вперед, сжимает коленями бедра Фрэнка и крепко обхватывает его талию руками. Альфу от этих манипуляций словно током дергает. Прикрыв глаза, он пару раз глубоко вдыхает и только потом опускает визор и трогает байк с места. Как пролетает дорога, Джерард почти не помнит. Вцепившись во Фрэнка, он боится даже глаза открыть, молясь, чтобы это все поскорее закончилось, а его ноги снова оказались на твердой земле. Поэтому, когда альфа, наконец, тормозит, он почти сваливается с мотоцикла и отходит от него на безопасное расстояние. — Живой? — веселится альфа, стащив шлем. — Адская машина, — Джерард больше не пытается играть в храбрость и с неприязнью поглядывает на остывающий байк. — Я больше на него не сяду. Фрэнк запрокидывает голову, и омега впервые слышит, как он так хохочет. Очень искренне, заливисто и беззаботно. Джерард зависает, не находя в себе сил оторвать от него глаз. — Домой тоже пешком пойдешь? — между тем сквозь смех интересуется Айеро, а потом вдруг хватает растерявшегося Уэя за руку и тащит за собой. — Пошли, хватит ворчать, а то время упустим. Весь смысл этой фразы Джерард понимает только тогда, когда они оказываются на развалинах старого гигантского моста, когда-то соединявшего два берега достаточно широкого русла реки. Течения здесь почти нет, и в совершенно черной воде, словно на глянцевой поверхности, отражаются звезды и полная луна. Они будто лежат на глади — подходи и бери в руки. Омега, приоткрыв рот, замирает на месте. Настоящий бескрайний космос. — Такое бывает только в полнолуние и длится очень короткий период времени, — Фрэнк подходит сзади, вставая к нему совсем близко, и упирает руки в бедра. — Потом становится уже не так… Идем! — пальцы Джерарда вновь оказываются в его ладони, и они подходят ближе к реке, к той части моста, где он частично обвалился и теперь нависал над водой. С этого ракурса вид оказывается еще невероятнее. — Потрясающе… — невольно вырывается у омеги, и Фрэнк, стаскивая с себя куртку и расстилая ее на земле, довольно усмехается. Они садятся, свесив ноги прямо над водой, и какое-то время молчат. Джерард завороженно смотрит вдаль, а альфа ему не мешает. Он хорошо понимает тот восторг, который испытывает омега в эти минуты. Знает, как захватывает дыхание от этого идеального сочетания воды и неба, как восхищенно бьется сердце, когда глаза сталкиваются с этой необъятной вечностью, от которой кружится голова. Создается ощущение, что сидишь на каком-то обломке метеорита, а вокруг тебя — и вверху, и под ногами — огромная Вселенная. Миллиарды мерцающих звезд, туманности и целые галактики… Находясь среди всего это великолепия, земные проблемы отступают на задний план, кажутся такими незначительными и пустяковыми… — Такое чувство, что вокруг меня космос, — вторя его мыслям, Джерард запрокидывает голову и смотрит на звезды. — Это фантастика… Они повсюду, Фрэнк! — На самом деле, мы каждый день находимся среди всего этого. Даже если не видим, — альфа тоже глядит вверх, — они никуда не пропадают. Просто задумайся, каких невероятных масштабов этот мир!.. Знаешь, если бы я… — жужжание телефона в кармане обрывает Фрэнка на полуслове и в один миг рушит ту невесомую дымку очарования, в которую они оба погрузились. Альфа недовольно хмурится и лезет за трубкой, чтобы прочитать сообщение, Джерард же летит с огромной скоростью со всех этих звезд и шлепается на землю. Он не сгорает в атмосфере, не рассыпается пеплом, превращаясь в ничто, а просто банально рашибается в некрасивую, бесформенную лепешку. Его удел — вовсе не небо, а вот эта суровая, безликая реальность. — Он думает, ты уехал по делам? — горько усмехается омега, глядя в пустоту и больше не обращая внимания ни на луну, ни на звезды. Ему резко становится противно от себя, залезшего в мерзкое, вязкое болоте. — Кто? — Фрэнк убирает телефон и вопросительно смотрит на него. — Он, — повторяет Джерард и кивает на исчезнувший в кармане мобильник. — Вентц? — недоуменно уточняет альфа. — Нет, он в курсе, где я. Просто отчитался по делу, которое я ему поручил сделать. Джерард поджимает губы, соображая, что поспешил. Однако радости это особо не добавляет, потому что сама действительность все та же, она никуда не делась. — Мы с тобой поступаем бесчестно, — хрипло произносит он, заставляя Фрэнка вновь обратить на себя удивлённый взгляд: — Что за внезапные мысли? — Ты сказал, что ничего не чувствуешь к… — имени Уэй называть не хочет, словно это добавит еще больше реализма ситуации, — к тому омеге, но я видел, как он на тебя смотрел… — Ой, Джерард, — Фрэнк устало вздыхает и досадливо морщится, — зачем ты вспоминаешь сейчас о нем? Какая вообще разница… — Он тебя любит! — перебивает Джерард, которому то, что Айеро говорит совершенно не нравится. Он становится похож на того, кого омега знать бы не желал, от кого бежать хотел без оглядки. — Вот как раз он любить не умеет, — тут же парирует Фрэнк и лезет за сигаретами. Однако, достав одну из пачки, он не прикуривает ее, а просто вертит в пальцах, периодически надрывая бумагу и стряхивая табак в воду. — Ты везде оказался неправ, Джерард. Есть многое, чего ты не знаешь, и я, кстати, очень этому рад. Поверь мне, Брендон не тот, кого нужно жалеть. Избалованный ребенок, который привык получать все, что только захочет. Любыми методами. — В каком смысле — любыми? — полушепотом спрашивает омега. — В прямом. На его руках столько всего, что ты даже представить себе не можешь, — сигарета крошится, и Фрэнк выбрасывает вслед за трухой оставшийся в пальцах фильтр. Достает новую. — Я чуть не поседел, когда он увидел тебя в моей комнате. Еле уволок его из особняка и попросил отца, чтобы вы как можно меньше пересекались. Потом приезжал специально на полигон, хотел тебе все объяснить, но ты меня даже близко к себе не подпустил… Джерард забывает, что нужно моргать. Осознание приходит гораздо раньше, чем организм успевает на него отреагировать. — То есть, — он кусает губы и зажмуривается от внезапно возникшего головокружения, — это все было из-за того, что ты боялся за меня? — Естественно, — просто отвечает Фрэнк. — Год назад мне было нечего терять, поэтому я кое-как мирился с неизбежностью. Но теперь все иначе… У омеги мерзко звенит в ушах, и хочется волосы на себе рвать. Ошибка на ошибке, проёб за проёбом, он все, абсолютно все понял не так. Еще сильнее запутал то, что и так оказалось намного сложнее, чем он предполагал… Они могли бы поговорить обо всем, если бы Джерард не прислушивался только к себе. Вчера, когда альфа пришел к нему, наплевав на всех, сегодня, перелезая через балкон… здесь, прямо сейчас, Фрэнк вынужден идти на риск, чтобы просто объяснить… — Поэтому прошу тебя, держись от него подальше, — откуда-то издалека, слух снова улавливает голос альфы. — Я не могу запретить ему приезжать в особняк, но постарайся не встречаться с ним и тем более не оставаться наедине… Джерард, черт возьми, ты снова где-то витаешь? — Фрэнк сводит брови, замечая его рассеянный взгляд. — Это, правда, очень серьезно… — Обними меня, — заставляя его резко замолчать, шепотом просит омега и на сто процентов отдает себе отчет в том, что говорит. — Что? — ровно настолько же альфа уверен, что словил галлюцинацию. Но нет. — Обними меня, пожалуйста. Джерард сам тянется к нему, и до Айеро, наконец, доходит, что все происходит не в его воображении. Он обхватывает омегу руками и прижимает к себе так сильно, как только может. Позволяет тому спрятать лицо на своей шее и накрывает ладонью его затылок. Губ касаются мягкие волосы, хранящие яблочный аромат, дрожащие пальцы забираются под его кофту, и альфу охватывает чувство, рядом с которым совершенно меркнет восторг от окружающей их красоты. К чему ему восхищаться Вселенной, когда он уже держит ее в своих руках? Вот он, его мир, его космос, сосредоточенный в одном единственном человеке. — Я больше не буду вести себя как придурок, — обещает Джерард, и шее Фрэнка становится очень тепло и немножко щекотно. Он тихо смеется:  — Просто верь мне. Никого не слушай и, если в чем-то сомневаешься — говори прямо, а не делай сразу выводы, — альфа закрывает глаза, отдаваясь упоительным ощущениям, которые дарят чужие пальцы, несмело блуждающие по коже под кофтой. — Чудо, я таких дел мог наворотить… У меня уже мозги вышибать начало, пока ты бегал от меня… Джерард льнет к нему ближе, чувствуя, как тот потирается подбородком о его макушку, и аккуратно ведет ладонями по его спине. Еле касаясь, очень неспешно, будто по самым кончикам тончайших волосков. Омега двигается от поясницы все выше, выше, почти доходит до лопаток, но вдруг останавливается, подушечками пальцев наткнувшись на длинную, выпуклую неровность. Она едва различима, заметна только при очень легких прикосновениях, но все же Джерард уже не может ее игнорировать. Он дотрагивается до кожи раз, другой, а потом, не удержавшись, спрашивает: — Что это? — он проводит пальцем по борозде, которая идет почти в параллель с позвоночником. Альфа напрягается. — Она не от пули и не ножевое… — он выпрямляется и смотрит ему в глаза. — Что это, Фрэнк? — Почему ты всегда так не вовремя любишь меня поизучать? — беззлобно ворчит Айеро и хмыкает, когда Джерард смущенно улыбается. — Не отстанешь? С той же робкой улыбкой, омега отрицательно качает головой. Фрэнк делает глубокий вдох, который незаметно обрывается где-то в конце и, развернувшись к Джерарду спиной, задирает до самой шеи кофту. Белый лунный свет мгновенно заливает всю поверхность кожи, однако, кроме бесконечного количества татуировок, Уэй ничего не обнаруживает. — Я ничего не вижу… — озадаченно говорит он. — А ты присмотрись, — Фрэнк разворачивается чуть под другим углом, и Джерард негромко охает. — Господи… — омега на секунду прикрывает рот рукой, а затем тянется ею к спине альфы. Сейчас он замечает, различает на забитой чернилами коже старые, неравномерно затянувшиеся рубцы. Некоторые длинные и узкие, другие короткие, но широкие… Их так много, что пальцев пересчитать не хватит. — Это сделал он? Фрэнк кивает. — Это было элементом воспитания лет до десяти, — он мрачно усмехается. — Ремень с тяжелой металлической пряжкой. Альфа хочет опустить кофту обратно, но Джерард не дает, со все нарастающим ужасом проводя пальцами по шрамам. Есть ли вообще хоть какой-то предел жестокости Фликса? — Твои татуировки… — омега обводит по кругу обвитый змеями череп. — Поэтому их так много? — Я бы сказал, это послужило началом, — Фрэнк не шевелится. Ему кажется, что ни одна мазь из тех, которыми Иэн в детстве замазывал его побои, не может сравниться с тем облегчением, которое дарят прикосновения этих рук. — Те, что на спине, были одними из первых. Потом мне стало казаться, что эти рубцы повсюду, даже там, где их не было, и я продолжил… Струна, которая беспрерывно натягивалась внутри Джерарда все это время, не выдерживает и с хлопком рвется. У него будто собственная спина полыхает, как если бы это не Фрэнку, а ему самому ее кожаным ремнем полосовали. Боль, которую он испытывает, непередаваемая. Она уходит внутрь, заполняет весь организм и жжется невыносимо сильно. Омега инстинктивно наклоняется вперед и коротко дотрагивается губами до самого глубокого из шрамов. Альфа вздрагивает всем телом, оборачивается и наталкивается на серьезный, но очень трепетный взгляд. — Если бы я мог, — Джерард тянет его кофту вниз, закрывая спину, — я хотел бы вылечить каждый из них. — Только тебе это и под силу, — в тон ему отвечает Фрэнк и на какое-то время воцаряется полная тишина. Они смотрят друг на друга, не говоря ни слова, а потом Айеро вдруг разворачивается и ложится на землю, укладываясь головой омеге на коленки. — Скажи мне, когда у нас будут дети, ты хотел бы одного или двоих? — он хитро глядит на него и широко улыбается. Джерард с секунду сидит с приоткрытым ртом, а потом негромко смеется и в шутку бьет Фрэнка по плечу. — Что ты болтаешь? — Ну правда, — альфа устраивается поудобнее и прикрывает глаза, почувствовав ласковые пальцы в своих волосах. — Неужели ты никогда не думал об этом? — Нет, — честно признается Джерард, с наслаждением накручивая мягкий завиток на палец, о чем мечтал с их первой встречи. — Я не собирался когда-либо выходить замуж, думал всю жизнь посвятить армии, — он поднимает голову и вновь устремляет задумчивый взгляд в небо. — Меня даже отношения не особо интересовали, так что… — он замолкает, ощутив, как безымянного пальца коснулось что-то прохладное, и опускает глаза. — Я очень надеюсь, что теперь тебя все-таки это заинтересует, — произносит Айеро и тянет к губам его руку, на которой поблескивает кольцо из белого золота. — Фрэнк… — Джерард во все глаза смотрит на альфу. — Это кольцо — единственное, которое я купил сам, которое сам выбрал, и моя настоящая помолвка состоялась сегодня. Сейчас, — Айеро задерживает дыхание и останавливает взгляд на лице омеги, которое теперь заменяет ему звездное небо. — Если ты захочешь принять меня, конечно. Джерард долго не думает: — Я принял тебя уже той ночью, когда открыл дверь в свою комнату, как ты этого не понял?.. Он хочет добавить что-то еще, но слова тонут у Фрэнка на губах. Альфа целует его, притянув к себе ладонью за шею, и Джерард с готовностью отвечает ему. Возвращает поцелуй со всей пылкостью, но и, одновременно, нежностью. Застывает в этом мгновении, прогоняет из головы все мысли, все страхи и тревоги о будущем. Завтра. Он будет думать об этом завтра, а сегодня есть только Фрэнк, его губы и их общее, одно на двоих бьющееся сердце. — Нам нужно ехать, — альфа нехотя разрывает поцелуй и проводит ладонью по щеке Джерарда. — Иначе я сейчас двинусь мозгами и увезу тебя куда-нибудь, где нас потом обязательно найдут, — он невесело хмыкает. Джерард коротко кивает. Сегодня иного варианта у них, действительно, нет. Обратная дорога, вопреки всему, пролетает для него без всяких эмоций. Мыслями омега далеко и совсем не обращает внимания ни на скорость, ни на крутые повороты. Все, о чем он думает — это то, что с каждой секундой они становятся все ближе к тому моменту, когда придется расставаться. Джерард жмется грудью к спине Фрэнка и едва не плачет от того, что никак не может задержать ускользающее время. Он хотел бы насладиться каждым мигом, каждой минутой, но ожидание скорого прощания превращает все в воздух, утекающий сквозь неуклюжие пальцы. — Мы не скоро сможем связаться? — спрашивает он, когда они, остановившись в уже знакомом кустарнике у особняка, стоят около высокой ограды. Несмотря на грустный голос, в его глазах проскальзывает надежда. — Я пока не знаю, — врать омеге Фрэнк не хочет. — Я должен был быть в Грэе и мог бы даже, возможно, приезжать к тебе, но отцу взбрело в голову все переиграть, — в его голосе слышится злость, — поэтому завтра вечером я с базы сразу уезжаю на побережье. — Ясно, — Джерард печально кивает и перебирает в пальцах низ толстовки, выглядывающей из-под куртки. — Не грусти, — у Фрэнка у самого сердце рвется, но он старается держаться бодро, чтобы еще больше его не нервировать. — Я обещаю, что дам о себе знать при первой же возможности, — альфа обнимает Джерарда и через силу улыбается. Они еще долго целуются, не желая отпускать друг друга и понимая, что это придется сделать, как только один из них прервет поцелуй. Боятся остановиться и посмотреть друг другу в глаза, прочитав в них все те страхи, которые так старательно прячут внутри. Обещаешь беречь себя? — выстукивает сердце альфы. Только если ты обещаешь беречь себя, — вторит ему омежье. Обещаю беречь себя для тебя. А я — для тебя.