Orbis Epsilon

***

Чем глубже ночь, тем сильнее сгущается темнота в окрестностях безмолвного Форт-Беннинга. Полная луна, что еще полчаса назад висела в небе среди звёзд, заливая верхушки деревьев холодным светом, скрылась за плотным слоем туч, отчего видимость снизилась почти до нуля. Минуты стремительно утекают, напряжение неумолимо растёт. Фрэнку холодно и очень хочется курить, однако дым, а, главное, запах табака, может выдать их присутствие, поэтому остаётся терпеть и надеяться, что в ближайшее время облака разойдутся. В нескольких метрах позади него в орешнике сидят двое альф, прислушиваясь к окружающим звуками и дожидаясь сигнала своего командира. Им обязательно нужно пройти вглубь еще хотя бы метров на четыреста, чтобы понять, стоит ли вообще двигаться дальше и искать проход, но только в такую темень опасен каждый шаг, торопиться нельзя, иначе они рискуют не только сами взлететь на воздух, но и подставить весь лагерь. Айеро поднимает голову и всматривается в небо. С одной стороны облака будто стали светлее, тоньше… Проходит десять секунд, пятнадцать… Их край медленно подсвечивается, приобретает серебряный отлив… Наконец-то. Как только луна полностью выходит из-за туч, Фрэнк, выждав еще немного и убедившись, что в ближайшее время она больше не скроется, берет в пальцы тонкую ветку, что держал поблизости, и надламывает. Потом считает про себя до двадцати и надламывает еще раз. Со стороны орешника слышится еле заметный шорох, похожий на шелест листьев от ветра. Фрэнк натягивает балаклаву обратно на лицо, ждёт, пока его солдаты подползут ближе и делает несколько жестов рукой, распределяя их по позициям. Очень медленно, ступая аккуратно и ориентируясь строго на лунный свет, они двигаются вглубь рощи. Шаг Фрэнка — шаг альф по бокам от него… Оценить ситуацию… сделать разрешающий жест… весь цикл по новой. Выверенно, практически на счёт. Им удаётся пройти достаточно далеко, по оценкам Фрэнка — даже дальше, чем планировалось, когда над самой землёй, сантиметров тридцать максимум, он замечает тонкую, тускло поблёскивающую в белом свете луны проволоку. Альфа моментально останавливается и даёт знак солдатам тормозить. — Вот она, сука, — сквозь зубы выругивается Айеро, присаживаясь над проволокой, и пальцами подзывает альф к себе. — Дальше идти нельзя, иначе точно нарвёмся, — сообщает он, кивая на натянутую между двумя орешниками растяжку. — Согласен, командир, — отвечает лейтенант, стоящий чуть ближе к нему, и указывает в сторону: — Потому что, если меня не подводит зрение, вон там, чуть правее, еще одна. Фрэнк приглядывается. Видит. — Я так понимаю, там вся роща в них. Периметр полностью заминирован, — он поправляет автоматный ремень, поднимается на ноги и командует: — Возвращаемся обратно. Здесь оставаться опасно и нет смысла. Альфа берет направление, по которому они шли сюда, однако не проходит и пары метров, как откуда-то справа слышится слабый шорох. Он резко замирает, вскидывает руку и останавливает своих солдат. Шорох повторяется, а вместе с ним раздается треск сломанной под тяжелой подошвой ветки. Фрэнк пригибается, затем совсем присаживается на корточки и пристально всматривается в темноту, пока не замечает медленно двигающуюся между деревьями фигуру в темном камуфляже. Она идет прямо на него, становится всё ближе, ближе… Еще шаг и… У Фрэнка не остаётся выбора. Он вытаскивает из кобуры пистолет, резко выпрямляется, преграждая солдату путь, и хватает его за плечи. Воспользовавшись замешательством, Айеро заламывает ему руки за спину и приставляет дуло к голове. — Только пикни — черепушку продырявлю, — он сильнее вдавливает пистолет в закрытый шерстяной балаклавой висок. — Так что будь паинькой и не дёргайся, а то… Он вдруг замолкает, улавливая носом едва заметный, но очень знакомый холодный аромат, и одновременно с этим подмечает, что альфа в руках даже не думает сопротивляться… Что за?.. Опустив оружие, он быстро разворачивает его, задирая скрывающую лицо балаклаву. — Чёрт тебя дери, Пит! Какого хуя ты тут лазишь?! Я же мозги тебе чуть не вышеб! Он подцепляет пальцами свою маску и тянет вверх, обалдело глядя на друга. Тот, видимо, тоже перепугавшись, отвечает не сразу. — Какого-какого… — наконец шипящим шепотом бурчит он. — Гад, синяков мне похоже понаставил… — сведя брови к переносице, Вентц трёт руку и кидает взгляд на тихо подошедших к ним солдат. — Я, что, блять, дрыхнуть должен был, пока ты тут под пушками ползаешь?! Щас, жди! Я предполагал, что ты пойдёшь сюда в это время, поэтому вернулся практически одновременно с тем, как вы выдвинулись. Шел сзади, метрах в пятидесяти… Думал, если что — смогу со спины подстраховать. Фрэнк стоит, по-прежнему уставившись на него, но даже не знает, что ответить, потому что, с одной стороны, хочется дать ему по роже за такие фокусы, а с другой, он прекрасно понимает, что в подобной ситуации сам не смог бы остаться в стороне. — Ладно, — наконец произносит он и тянет вниз балаклаву. — Пошли отсюда, шума слишком много. Мы обнаружили растяжки, — он кивает себе за плечо, — надо отцу звонить, пусть решает, что делать дальше.

***

— Нас там ждут, — Фликс захлопывает багажник бронированного джипа, припаркованного у полуразвалившейся стены кирпичного барака, и поворачивается к стоящим рядом альфам. — Не факт, — Фрэнк выкидывает неизвестно какой по счету окурок и сплевывает, ощущая противную горечь во рту. — Растяжки могут быть обычной обороной. У них по всей границе роща, это обосновано. — Знают, — покачав головой, хрипло тянет Фликс. — Если я и сомневался в этом после твоего звонка, то теперь, когда сам увидел, что у них делается на границе, абсолютно в этом уверен. Скажу больше — нас не засекли, нет. Это какая-то сука им стуканула про то, что готовится нападение. Тишина, замершая в ледяном предрассветном воздухе, угнетает. — С чего вдруг такая уверенность? — Фрэнк кидает быстрый взгляд на остолбеневшего Пита и снова вглядывается сквозь темноту в лицо отца. — Слишком масштабно подготовились, — отвечает старший, и, пару раз щелкнув языком, уточняет: — Это к вопросу об уверенности. А насчет того, что кто-то нас сдал… — он сжимает кулак до хруста, а его голос становится металлическим. — У меня нюх на предательство. Они стояли в обороне еще до того, как мы организовали здесь лагерь. Прошел месяц, а движения нет — значит, ждут. — Окей, но что тогда делать? Тянуть дальше невозможно, но и нападать на них вслепую нельзя, — рассуждает Фрэнк, ощущая неприятный холодок в груди. — Мы вызовем шум, и тогда вся наша осторожность пойдет псу под хвост, потому что от Атланты это не укроется… — он разворачивается и кладет руки на холодный капот джипа, устремляя встревоженный взгляд в землю. — И вообще, ты только представь, какие потери понесет наша армия еще до того, как это дойдет до столицы… — Поэтому мы не будем делать того, что от нас ждут, — Фликс достает телефон и, нажав на пару кнопок, отходит в сторону. Пит с Фрэнком переглядываются. — У меня ощущение, что грядет какой-то пиздец, — дрогнувшим голосом говорит Вентц. — Ты слышал его тон? Фрэнк молчит некоторое время, пиная носком берца колесо, потом полностью опирается о капот локтями и зарывается пальцами в волосы: — Мне больше не по себе от того, что он может оказаться прав. Что, если кто-то реально нас подставил? — Я не представляю, как это возможно, — Пит облизывает сухие губы, тут же жалея об этом, так как ночной холод моментально стягивает их еще сильнее. — Все, кто с нами в альянсе — на контроле, как ему удалось передать информацию на сторону? — Сейчас главное не как, а кто, — раздраженно произносит вернувшийся Фликс. — Через два часа здесь будет Миллер. Я дождусь его, потом поеду в Тайби-Айленд, а вы оба забирайте солдат и езжайте к себе на базу. До моего звонка — оттуда ни шагу и никаких лишних действий. — Ты снимаешь лагерь? — не пытается скрыть удивления Фрэнк. — Нет. Просто ослабим наблюдение, чтобы не светиться, — Фликс запускает руку в нагрудный карман куртки. — Посадим снайперов, будут держать границу на прицеле, — в его пальцах появляется зажигалка, и он пару раз щелкает кремнем, проверяя искру. — Завтра утром пусть Мэтт начинает расчехлять склады, а вы приводите армию в повышенную боеготовность, — устроившись на подножке джипа, альфа закуривает. — Если серьёзные потери неизбежны, и нам придется умыть Джорджию в крови — то я буду играть по-крупному. Молчание, наступившее вслед за шорохом подошв тяжелых берцев, говорит само за себя. Никаких вопросов, никаких «но» и «почему». Война, к которой они так долго шли, пороховой мглой стелется по земле. Война, которая не будет долгой, но навсегда изменит судьбу штата и погребет под гусеницами танков тысячи жизней, повернулась лицом и улыбается своей смертоносной улыбкой. Война не начинается с автоматных очередей. Не вспыхивает зарницами оглушающих взрывов. Она приходит тогда, когда зовёт хозяин.

***

Даллон старается как можно быстрее закончить рабочий видео-звонок, который вынудил его оставить Брендона одного у крытого бассейна, прилегающего к левому крылу особняка. Нажав кнопку отбоя, он снимает с себя пиджак, рубашку и, накинув халат, сбегает вниз по лестнице. Альфа спешит, не желая терять даже минуты, цепляет из бара бутылку шампанского, два бокала, однако, оказавшись наконец в гостиной, в недоумении останавливается. — Оу… Я помешал? — хмыкает Райан, вольготно развалившись на диване, и с кривой улыбкой кивает на бутылку в руках брата. — Ты догадливый, — раздосадованно бросает Даллон, всем своим видом выказывая недовольство. — Чем обязан? Райан лижет нижнюю губу, нарочно испытывая терпение альфы, затем хлопает себя ладонями по коленям и поднимается. — Значит, сегодня в Каллисто я не обознался, — констатирует он, вразвалку направляясь в его сторону и тормозя напротив. — Скажи-ка, ты, часом, умом не тронулся? — Что ты несёшь? — мрачнеет Даллон. Райан усмехается. — Всё никак не мог понять, что это ты, нелюбитель дальних поездок, вдруг зачастил в Мэйкон. Раньше даже со мной никуда не ездил, а тут… — он отводит руку в сторону. — Но, вообще, мне стоило догадаться, это было очевидно. Только объясни мне, — он перестает улыбаться, — какого хера ты спутался с будущим мужем Фрэнка? Тебе омег мало или судьбу испытать захотелось, на приключения потянуло? — Тебя это не касается, — жестко отрезает Даллон, выстраивая границы и сразу давая брату понять, что не собирается обсуждать с ним эту тему. — Вот тут ты неправ, очень даже касается, — наступает тот, игнорируя тяжелеющую атмосферу. — Не хватало мне еще троянской войны в Огасте, будто недостаточно того, во что мы уже ввязались по прихоти Айеро! И так обстановка хуже некуда, на границе вечно резня, а теперь еще и это? — Райан, мы можем поговорить об этом позже? — нервничает Даллон, поглядывая на часы. — Эта тема не на пять минут, а я сейчас занят. Прошу, уйди, обещаю, я заеду к тебе потом и всё объясню. — Нет, ты объяснишь мне сейчас, потому что каждая секунда, что этот омега находится здесь, — он тычет пальцем в пол, — это прямая угроза нашему городу! Даллон скрипит зубами, бурлит внутри злостью, но напрямую послать брата не может. Райан импульсивный, злопамятный и расчётливый, а еще крайне властолюбивый и азартный. Они никогда раньше не пересекались в интересах, Даллон сразу отказался от своего места в правлении Огастой, выбрав бизнес, так что повода для стычек у братьев не было. До этого момента. Но, справедливости ради, Райан не знает всех нюансов насчёт Брендона, кроме того, с Фрэнком у них и раньше не особо клеились отношения, так что понять его опасения можно. — Фрэнк не станет устраивать из-за него разборки, моё слово, — нехотя произносит Даллон, надеясь, что этого хватит, чтобы на время угомонить брата. — Недостаточно, — заявляет тот, больно задевая самолюбие альфы. — Если только ты не скажешь мне, что сам Айеро в курсе. Даллон терпит, напоминает себе, что там, у бассейна его ждёт Брендон… Мысли об омеге успокаивают. — Повторюсь, мне дорого время, поэтому я не стану сейчас выяснять, с каких пор моего слова тебе недостаточно, — проглатывая оскорбление, цедит он. — Фрэнку плевать на Брендона, потому что их брак — договорной. Райан засовывает руки в карманы брюк и пожимает плечами. — И что? Это дает тебе право развлекаться с ним? — он наклоняет голову вбок, разглядывая брата и подмечая, как тот зло дернул скулами на слове «развлекаться». — Не думаешь, что Фрэнк вряд ли обрадуется, если весь Мэйкон начнёт говорить о том, что будущий первый омега города наставляет рога своему жениху? — Фрэнк сам не ангел, будто ты не знаешь, — напоминает ему Даллон. — Он и в казино ко мне зачастую приезжает не столько поиграть, сколько с омегами покувыркаться. — Те омеги — не наследники центров, Айеро всё делает тихо и знает, с кем стоит связываться, а с кем — нет, — справедливо замечает Райан. — И, кстати, не припомню, чтобы после помолвки вообще видел его здесь, так что… — Именно поэтому мы здесь, а не в Мэйконе, — парирует Даллон, отставляя на тумбочку шампанское, с которого начинает капать на пол холодный конденсат. — Всё равно не пойму, какой смысл тогда делать из этого тайну? — хмурит лоб Райан. — Поговорил бы с Фрэнком, зачем вся эта морока? Если, как ты утверждаешь, ему этот омега не нужен, и у них там просто расчёт, а у вас всё так прекрасно клеится, то договорились бы. Ты же бизнесмен! — Это не «просто расчёт», это огромные деньги, — Даллону удобнее выставлять именно эту причину за главную, а о том, что Брендон сам сильнее всяких соглашений держится за Фрэнка, альфа предпочитает не вспоминать. — Не будет брака — не будет альянса центров против Атланты. — Да ну? — вскидывает бровь Райан, и голос его становится заинтересованным. — Это что, Ури держит в руках весь штат? И Айеро это допускает?!.. Даллон, в целом, согласен с его недоумением, но обсуждать дальше политические дела не собирается. Он кладет брату руку на плечо, разворачивает его и вместе с ним идет к выходу. — Ну вот как раз подумаешь об этом по пути домой. Правда, Райан, если тебе так сильно хочется обсудить, то я составлю тебе компанию, но не в этот раз, — он нажимает на дверную ручку. — Давай уже, езжай. — Ты еще пинок мне под зад дай, — скалится Райан, выходя за дверь. — Ладно, так уж и быть, наслаждайся, — он чуть прищуривается и хмыкает: — Но вообще, это, конечно, интересно…

***

За высокой стеклянной стеной крупными хлопьями падает снег. Брендон, сложив руки на бортике бассейна, наслаждается тем, как он медленно летит, красиво переливается в лучах подсветки в саду, а затем невесомо касается земли. Снегопад начался на закате, в тот самый момент, когда они с Даллоном вернулись из его клуба, куда заехали после уединенной прогулки по Огасте. …Альфа, завидев первые снежинки еще у ворот, выскочил из машины, бросив её на дороге, вытянул с пассажирского сиденья упирающегося Брендона и потащил его за собой в сад. — Даллон, я устал, куда ты? — кричал омега, смеясь и едва поспевая. — Какая усталость может быть, когда тут снег? — тот не скрывал своей радости. — Это первый снег, Брендон, мы обязаны загадать желание! — Сумасшедший!.. …В небе над ними кружили птицы, слышались голоса охраны у ворот, а снег всё падал, падал, падал… … — Загадал? — Даллон с интересом глядел на стоящего с закрытыми глазами омегу, на губах у которого таяли крохотные снежинки, превращаясь в такие же крохотные капельки воды. — Нет, подожди. — Я тебе помогу… — Ты мешаешь, Даллон! Эй, слышишь?.. Ну… ну что ты делаешь? Звонкий смех вперемешку с обрывочными, полными чистого веселья вскриками, объятия, в которых тонула вся боль, стиралась реальность и растворялись ночные кошмары… Потому что у первого снега этой зимой — горький, дурманящий вкус амаретто… — Ты — самое прекрасное, что когда-либо случалось со мной в жизни, сокровище… — мягкие губы, горячие руки на голой коже под свитером… …Они целовались посреди лужайки перед домом, оба в распахнутых пальто и развязавшихся шарфах, прижимались ближе друг к другу, отдавая и принимая тепло… Общее на двоих… …А снег всё падал, падал, падал… — Красиво? Брендон отрывается от стекла и с улыбкой поворачивает голову, глядя на бесшумно появившегося рядом Даллона. Альфа, стоя по грудь в воде, хлопает пробкой от шампанского и небрежно наполняет им бокалы, перевернув бутылку практически вертикально. Напиток струится по его пальцам, течёт по запястьям и падает в воду, растворяясь. — Красиво, — омега принимает из его рук бокал и смотрит вверх, на стеклянный купол над ними. — Здесь всё красиво, мои глаза в восторге! Он говорит искренне, даже не думая скрывать восхищения, потому что вкус у альфы, действительно, великолепный. В глубине души Брендону даже грустно, что они не встретились раньше, намного раньше, когда его сердце еще не обуглилось, не почернело, воспламеняясь лишь в одних единственных руках. Руках таких же чёрных, бесчувственных и холодных, какой стала его собственная душа. — Так оставайся, — мягким, обволакивающим голосом говорит Даллон, чокаясь с омегой бокалами, отпивая из своего шампанское и отставляя его на бортик. — Я говорил тебе, к выходным мне нужно обратно, — прикидываясь, что не понимает намёка, Брендон делает глоток и опускает глаза. — Выставка, помнишь? Альфа молча смотрит на него, затем забирает бокал и встаёт позади. — Ты знаешь, что я имею ввиду, — он оплетает его талию руками и припадает губами к изгибу шеи. — Ты можешь остаться здесь навсегда, — он с чувством вдыхает яркий ванильно-яблочный аромат, жадными поцелуями покрывает кожу, двигаясь вверх, к линии челюсти и заставляя Брендона откинуть голову себе на плечо. — Даллон… — шепчет тот, ощущая, как усиливается собственное возбуждение. Он закидывает руку назад, обхватывает альфу за шею и прижимается ягодицами к его обнаженным бедрам. Брендон чувствует, как Даллон его хочет и не будет отрицать, что сам отвечает тем же. Он отдался ему впервые еще в машине, не доезжая нескольких километров до Огасты. Они ехали по лесополосе, Даллон среза́л путь по какой-то пустынной дороге, изредка освещаемой фонарями, и Брендон, мучаясь нестерпимым желанием от самого Мэйкона, сам спровоцировал его. Они оба едва успели приспустить штаны из-за остроты возбуждения, было крайне неудобно, но трещащая по швам одежда никого не смущала. Секс получился быстрым, несдержанным, но, вместе с тем, таким фантастическим… Брендону казалось, что так он еще никогда не кричал. Заведенный терпким запахом амаретто, хриплым, страстным шёпотом альфы, он испытал самый яркий оргазм в своей жизни, отходя от которого думал, что чувство вины должно сожрать его с головой. Однако, прильнув к груди Даллона и тяжело дыша, он ощущал только лишь блаженство и совсем неожиданное, расслабляющее спокойствие… Столько раз раскалываясь вдребезги под Фрэнком, часами утоляя собой его голод, он ни единого раза не чувствовал себя таким нужным, таким значимым и любимым, как за эти несколько минут. — Давай, я отвезу тебя на выставку, подожду где-нибудь, а потом ты вернёшься со мной обратно?.. — Даллон разворачивает Брендона к себе лицом, подхватывает его за бедра и одним быстрым движением насаживает на себя. Тот от одного лишь голоса альфы был уже готов, а поцелуи только добавили возбуждения, поэтому его член проскальзывает внутрь легко, до конца, сразу же вызывая сладкую дрожь в теле и срывая с губ вздох. — Вернёшься? — шёпотом повторяет свой вопрос Даллон, отводя бедра назад и вновь толкаясь внутри омеги. Брендон тягуче стонет. — Давай… — он покрепче цепляется за него ногами и, вплетая пальцы в волосы, тянет его голову к своей шее. — Давай поговорим об этом после… Потому что нет никаких сил думать о чём-то, кроме той близости, которая греет, кажется, прямо изнутри. Брендон жадный до ласки. Он столько лет мечтал о ней, всё отдавал и отдавал, надеясь однажды получить хоть крупицу взамен, но Фрэнк всегда только брал, выжимал его до последней капли и бросал одного на остывающей постели. Омега думал, что так и должно быть, что это — нормально. Каждый раз находил, чем оправдать альфу, сидя на полу в ванной и пытаясь согреться под струями горячей воды… Но нет. Секс может быть другим, Даллон доказал ему это. Доказывает прямо сейчас. Плавясь под его поцелуями, под аккуратными, трепетными прикосновениями, в каждом из которых чувствуется стремление подарить удовольствие, сделать приятно и угодить, Брендон умирает от наслаждения и… горькой, опутывающей быстро стучащее сердце боли. Мягкая дымка миндаля обволакивает, широкие ладони бережно, но крепко прижимают его к себе, но под прикрытыми веками, словно неистребимое проклятие, по-прежнему совсем другой образ. Даже в секунды наивысшего удовольствия, в стонах и слезах блаженства омега безмолвно спрашивает у неба над головой… Почему не Фрэнк?

***

Проститься с генералом, имя которого у жителей Атланты всегда ассоциировалось с чем-то монументальным, непоколебимым, пришел практически весь город. Люди несли букеты и венки, повсюду слышались слова скорби, многие плакали… Всем казалось, что вместе с Робертом Брайаром ушла уверенность в завтрашнем дне, пошатнулось спокойствие и закончилась стабильность. В воздухе ощущалось всеобщее беспокойство. За неполные два дня подготовки к погребению Хью устал смертельно. Устал не от обычных хлопот, с которыми сопряжены любые похороны, а от нескончаемого потока соболезнований, что лились рекой с того момента, как о смерти генерала было объявлено официально. Он понимал, что люди говорят искренне, от чистого сердца, но почему-то создавалось впечатление, что в своей печали они забывали о том, насколько больно ему самому. Сетовали на осиротевшую армию, угрозу стабильности и делились своими опасениями по поводу будущего, но никто будто и не задумывался о том, насколько тяжело самому Хью, который потерял вовсе не блистательного военного, не опору города, а своего родного, любимого человека. Мужа, с которым прожил рука об руку больше двадцати лет. Он всех их выслушивал, понимающе кивал и благодарил, а потом закрывался в их с Бобом спальне и плакал до самого утра. Плакал, пока слёзы не иссякли окончательно. Больше Хью не плачет. Он держится, обещает, глядя в небо, что не станет уходить в себя, не станет топить мужа в слезах, потому что у них есть сын, есть Майки, которому он нужен сейчас как никогда и ради которого впредь будет жить. Только так. Омега окидывает взглядом парадный зал ратуши, в котором собрались на поминальный ужин офицеры со всех военных частей столицы, отыскивая глазами Майки. Находит довольно быстро — мальчик наплакался сегодня до опухших век и теперь дремлет на плече у Зака. Хью неспешно подходит к дивану, на котором они сидят, недолго стоит рядом, с нежностью рассматривая сына, потом кивком головы благодарит альфу и, накинув на плечи военную куртку мужа, идёт на балкон. — Рэй, — он окликает стоящего к нему спиной у мраморного ограждения Торо. Тот вздрагивает, оглядывается и поспешно тушит сигарету. Хью прослеживает глазами за его действием, печально констатирует: — Я помешал тебе… — Совсем нет! Я уже сам собирался уходить, здесь прохладно, — альфа ёжится, демонстративно запахивая чёрный парадный китель. Омега несколько заторможено смотрит на блеснувшие в лучах убегающего за горизонт солнца нагрудные ордена и медали, касается рукой одной из них. Пурпурное сердце. У Боба тоже такая есть. Была… — Прости, но хочу попросить тебя задержаться еще немного, — Хью отнимает руку и виновато поджимает губу. — У меня не было возможности нормально поговорить с тобой сегодня и поблагодарить тоже… Это насчёт Майки. — Он опять говорит, — угадывает Торо и улыбается уголками рта, когда Хью кивает. — Я тоже сначала не поверил. Майки спал почти всё время, как я его привёз, пару раз просыпался, пил молоко, и опять засыпал, а потом вдруг проснулся снова и начал болтать без остановки. Думаю, это всё ещё шок, только теперь он сработал в обратном направлении. — Я тоже так думаю. Ты правильно сделал, что увез его, ты бы знал, как помог мне… — вздыхает Хью, качнув головой. — Эти дни были как в тумане, я ничего не соображал и то, что Майки был у тебя, не видел всего того, что творилось дома… Это такое облегчение… Рэй качает головой в ответ и как-то неуверенно мнется. — Да, вот только… — он кладет пальцы на мраморную ограду балкона и сосредоточенно трёт её пальцами. — Знаете, когда он заговорил в первый раз… —Папа? Рэй замолкает, замечая тоненькую фигурку Майки рядом с одной из створок балконной двери. Мальчик сонно причмокивает губами, трёт и без того красные глаза и семенит к ним. — Сынок, ты чего? — Хью прижимает его к себе, когда омежка, подойдя ближе, обнимает его, утыкаясь лицом в грудь. — Зачем вышел? Замерзнешь… — На-ка, — Рэй снимает с себя китель и вешает его мальчику на плечи. — Хью, его домой надо везти, он устал. Тот не успевает ответить, как Майки вдруг поднимает голову и спрашивает: — Пап, он рассказал тебе, что я вспомнил нашего с Джи настоящего папу? Немая пауза, короткий вздох Рэя и обращенный на него вопросительный взгляд Хью. — Вот опять он, — хмурится альфа. — Об этом я и хотел рассказать. Как рот открыл, постоянно твердит про какой-то огонь, взрывы, папу в крови… — Я не вру! — вскидывается Майки, сердито оборачиваясь к Торо. — Я правда вспомнил, это ты не веришь! У него были волосы, как у тебя, а изо рта шла кровь! Там еще был Джи, и я слышал, как стреляли! Рэй цокает языком и отрицательно мотает головой. — Это шок, — уверенно утверждает он и обращается к омеге: — Он видел командира, когда у того… — альфа пропускает подробности. — Видел меня, вспомнил брата… Ему отдохнуть надо и врача бы, пусть… — Нет! — кричит Майки, скидывает китель Рэя и дёргает Хью за куртку. — Папа, пошли отсюда! Я хочу домой, хочу к отцу! Он снова на грани той истерики, что началась еще днём, когда гроб Боба увозили в печь крематория, и чуть поутихла лишь совсем недавно. Торо тянет руки к нему, порывается что-то сказать, но Хью, у которого при упоминании о муже по новой рвётся сердце, его резко останавливает: — Хватит, Рэй, не надо, — он покрепче обхватывает Майки, пытаясь завернуть его в свою объемную куртку. — Нам, правда, лучше домой. Думаешь, мы можем сейчас уехать? — Да, конечно, — отступает Торо, с тревогой следя за омежкой, и лезет в карман за ключами. — Идите вниз, я пока найду мистера Лето, предупрежу его, что отвезу вас. — Не хочу! — Майки выпутывается из куртки и озлобленным котенком шипит на Рэя. — Не хочу с тобой! Пусть нас отвезет кто-то другой, — он оборачивается к опешившему Хью. — Папа, пусть! Я не поеду с ним! — Ладно, сынок, ладно, успокойся, — спешит усмирить его омега, ласково гладя по волосам. — Поедем с кем-нибудь другим. Иди, попрощайся с Заком, хорошо? И не волнуйся, я сейчас приду. Майки, швыркнув носом, толкает Рэя и убегает, а Хью, проводив его взглядом, кладет альфе руку на плечо. — Он до сих пор видит в тебе Джерарда, поэтому так себя ведет, — мягко говорит мужчина. — Вы близко общались, а он никак не может простить брату, что тот оставил его, вот и спускает злость на тебя. Врач так объяснил, — он проводит рукой вниз по предплечью Рэя. — На самом деле Майки тебя любит, всё пройдет со временем. Пожалуйста, просто подыграй ему пока, не спорь. Торо, тяжело втянув носом воздух, кивает. Уходя и оставляя альфу одного, Хью думает о том, что, возможно, Рэй действительно ошибается. Сын, пережив такой мощный шок, и правда мог что-то вспомнить. Омега особых подробностей не знает, Боб мало что рассказал ему, когда привёл Джерарда с Майки домой, но он точно помнит, что муж говорил что-то о нападении на город и о том, что эти дети осиротели в один миг. Правда, Боб вроде бы упомянул, что у них убили отца, про папу речи не было… Но, вполне возможно, что Хью просто что-то перепутал или подзабыл. Да, скорее всего, так оно и есть.

***

— … вчера днем состоялось прощание с Робертом Брайаром, отставным генералом Атланты. Тело было кремировано и похоронено на фамильном кладбище. Как упоминалось ранее, генерал скоропостижно скончался после продолжительной болезни. На церемонии прощания присутствовали родные, близкие и сослуживцы. Патрик в оцепенении сидит у экрана телевизора и не может поверить в то, что видит. С фотографии на него смотрит такое знакомое, полное жизни лицо, которое никак не вяжется с тем, о чем говорит диктор. Омега вцепляется пальцами в покрывало под собой, чувствуя, как от ужаса сдавливает горло. — Пат, у тебя есть что-то от желудка? — Джерард, бледный, словно полотно, выходит из ванной и бессильно приваливается к дверному косяку. Патрик подскакивает с кровати, поспешно закрывая собой экран телевизора, на котором как раз высвечивается кадр с похоронной процессии. Джерард ни в коем случае не должен этого видеть. — Что? От желудка? — омега шарит рукой по пластиковой панели, пытаясь нащупать кнопку выключения. — Было что-то, кажется… Что, опять вывернуло? — пальцы, наконец-то натыкаются на выступ сбоку, и экран гаснет. Похоже, успел, потому что Джерард на его испуг никак не реагирует, а только тяжело сглатывает и переносит вес тела на другую ногу. — Видимо, вчерашний торт был лишним, — он тянет руку к груди и морщится. — Никак не проходит. У Патрика в мыслях путаница, перед глазами все еще стоит фотография Боба с черной полоской на уголке, и он мельтешит, пытаясь срочно переключиться на проблему Джерарда. Того начало рвать еще рано утром, когда Патрик жарил яичницу с беконом им на завтрак, и с тех пор он сбегал к унитазу уже раза три как минимум. — Я посмотрю сейчас, — Стамп, отлипнув от телевизора, открывает один из ящиков книжного шкафа и роется там в поисках сорбента. — Ты как ехать собираешься? Может, не стоит? Давай, я позвоню Дэниелу, объясню ему всё… — Смеёшься? — Уэй с трудом переворачивается и сползает по косяку вниз. — Это мне надо в первую очередь, ему-то что? Там мои картины, как я могу пропустить эту выставку? Патрик недовольно качает головой и подходит к нему с бутылкой воды и пакетиком какого-то лекарства. — Как знаешь, — он внимательно следит за тем, как Джерард ссыпает себе в рот белый порошок. — Час до выхода, надеюсь, оклемаешься. Однако, даже спустя час, лучше омеге не становится. Патрик, вновь потерпев поражение в попытке отговорить его ехать в Эклипс, складывает оружие, потому что Джерард упрямо стоит на своем и уверяет, что «как-нибудь продержится». Дорога до центра, которая в самом худшем случае могла бы занять у них полчаса, растягивается на полтора, потому что им регулярно приходится тормозить и открывать окна, чтобы Джерард немного продышался. Его больше не рвет, но сильно мутить всё равно продолжает. В итоге, окончательно разволновавшийся Рой предлагает ему пересесть на переднее сиденье, уверяя, что так должно быть легче. Омега, готовый уже, кажется, на всё, безропотно слушается, и это, действительно, помогает. — Мы опоздали на час, — сокрушенно замечает Патрик, когда они заходят в большой, залитый светом зал. — Ты как? Вроде уже не такой белый… — Лучше, — Джерард, охваченный приятным волнением, с восхищением оглядывается вокруг. Высокие потолки, стены цвета слоновой кости и пузатые вазы с цветами, расставленные то здесь, то там… Помещение словно парит в воздухе. На первый взгляд кажется, что в украшении зала нет никакой системы, однако стоит только присмотреться, и понимаешь, что у каждой вещи есть своё, чётко выверенное место, из-за чего и создается такой невероятный эффект объемности и легкости. — Спасибо, Пат, — Джерард устало, но совершенно счастливо улыбается и берет друга под локоть. — Мне было очень важно сюда попасть. Очень. На самом деле, не сказать, чтобы его самочувствие существенно улучшилось, но сейчас уже было вполне терпимо. В зале работают кондиционеры, поэтому в воздухе ощущается лёгкая прохлада, что не может не радовать, и Джерард не сомневается, что вскоре недомогание отпустит окончательно. Здесь столько всего интересного, что иначе и быть не может. — О, смотри, там Дэниел! — Патрик машет в сторону витрин с керамикой. — Пойдем к нему, вон, он нас тоже увидел! — дернув рукой, за которую держится Джерард, он ускоряет шаг. — Слушайте, ну вы чего так долго? — папа Пита широко улыбается и разводит руки в стороны для объятий. — Я уже хотел звонить, думал не приедете. Ты вообще в курсе, какой тут ажиотаж вокруг твоих картин? — сходу заявляет он и кладет огорошенному Джерарду руку на плечо, утягивая его за собой в соседний зал. — Я тебя сейчас представлю кое-кому, он уже собирается уезжать, но мы успеем. Джерард не успевает за ним. Он перебирает ногами, не переставая вертеть головой и уворачиваться от встречающихся на пути людей. Дэниел, как обычно, всё делает очень быстро, говорит эмоционально и не дает даже толком вникнуть в суть, отчего голова просто кипит и взрывается. Но самое важное Джерард слышит — его картины оценили. Они понравились, они кому-то, и правда, понравились! Всепоглощающая, какая-то совсем новая, незнакомая радость врывается в душу, заставляя сердце биться, как сумасшедшее. — Ларри, подождите! — Дэниел окликает омегу неопределенного возраста с добродушным лицом и милыми ямочками на щеках, что стоит с пальто в руках и, очевидно, собирается уходить. — Вот он, здесь, — мужчина подталкивает Джерарда, выводя перед собой, — автор тех картин, которые вы купили. — А-а-а, так это вы — Артур? — омега протягивает Джерарду руку, которую тот нерешительно пожимает. — Да… вернее, это моё второе имя. Первое — Джерард, — он отчего-то робеет перед этим элегантным мужчиной, который сам выглядит, как искусство и смотрится невероятно правильно среди всех этих картин, украшающих стены зала. — Вот как? Ну что ж, приятно познакомиться с вами, Джерард Артур, — плавно говорит мужчина и смотрит на Дэниела. — Представишь меня? — Да, конечно, — омега поводит плечами, распрямляя их и принимая официальный вид. — Джерард, это Ларри Янг, ты, возможно, слышал, он автор популярной серии детских книг и по совместительству соучредитель наших благотворительных выставок. Сейчас он живет в Хьюстоне и в последнее время не часто лично посещает Мэйкон, так что в этот раз нам очень сильно повезло. — Ты, как всегда, преувеличиваешь Дэниел, — смеется Ларри, в шутку шлепая перчатками омегу по руке, — потому что считаю, что это как раз мне повезло. Ваши работы прекрасны, молодой человек, — его взгляд лучится светом, когда он обращает его на Джерарда. — Я очень рад, что мы всё-таки пересеклись, и мне удалось сказать вам это лично. Дэниел, нам бы пять минут… — Всё понял, — кивает тот и берет мнущегося рядом Патрика за руку. — Пойдем, милый, мне как раз не помешает твоя помощь, нужно проследить за организацией доставки всей этой красоты новым владельцам. Омеги отходят в сторону, а Ларри, повернувшись к растерянному и крайне смущенному Джерарду, улыбается: — Присядем? — он указывает на небольшую кожаную банкетку у стены цвета кофе с молоком и, дождавшись вежливого кивка, опускается на сиденье. — У меня совсем мало времени, спешу на еще одно мероприятие, так что постараюсь в общих чертах обрисовать свою мысль, а вы уже дальше решите, интересно вам это или нет. Правила игры на первый взгляд просты, но Джерард всё равно ни черта не понимает. Ощущение, что в данную секунду происходит нечто важное, нечто значимое, однако внимание настолько рассредоточено, что сознание отказывается фокусироваться на чём-то одном, продолжая сильно отставать от реального времени. Тем не менее, Джерард снова кивает. — Тут дело такое, — Ларри кладет пальто себе на колени и проводит по ткани ладонью, будто разглаживая её. — Как уже сказал Дэниел, я пишу детские книги. Так получилось, что я остался без художника, с которым очень долго сотрудничал и уже продолжительное время не могу найти никого, в чьих работах почувствовал бы ту же атмосферу, — он всматривается в Джерарда, делая паузу, и его рука на пальто замирает. — А сегодня увидел ваши картины, и внезапно понял, что это именно то, что нужно… Джерард сейчас ослышался? Что-то не так понял или беда с желудком как-то перекинулась теперь и на его мозг? Почему ему кажется, что… — Вы предлагаете мне работу? — уставившись на омегу, он не замечает, как вслух озвучивает вспыхнувшую в голове мысль. — Вот взгляните, — улыбнувшись, тот в качестве ответа открывает свою сумку и достает из нее тонкую книжку в мягкой обложке. — Я подметил у вас характерный стиль, который очень близок к тому, что мне хотелось бы видеть на страницах моих историй. Он, безусловно, отличается от того, что вы видите здесь, — Ларри указывает на рисунки, — но, повторюсь, мне важна атмосфера. Не знаю, каковы ваши планы на будущее, и насколько вас заинтересует предложение попробовать себя в качестве иллюстратора детских книг, но я решил попытать счастье. Джерард сидит с разинутым ртом и не знает, что ответить. Действительно, не знает, потому что рисование всегда было для него лишь чем-то вроде хобби, и он никогда не задумывался о том, что это может пойти куда-то дальше. Такую мысль в его голову совсем недавно начал закладывать Фликс, но ей всё равно было еще очень далеко до того, чтобы дорасти до чего-то серьезного и превратиться из «звучит неплохо» в «а что, если попробовать». — Я… — Джерард прочищает горло, выходя из ступора. — Я даже не знаю, что сказать. Извините, это звучит очень банально, но я, правда, совсем не ожидал… — Я всё понимаю, не переживайте, — торопится успокоить разволновавшегося омегу Ларри и дотрагивается до его руки. — Это нормально, такие решения не принимаются за минуту, и, конечно же, я не жду, что вы дадите мне ответ прямо сейчас, — он, видя, что Джерард понемногу расслабляется, принимается одеваться. — Подумайте, поразмышляйте и, если поймёте, что вам это интересно, позвоните мне, у Дэниела есть все мои контакты. Главное, не торопитесь, ваш талант этого заслуживает.

***

Джерард бродит по залу, невидящим взглядом скользя по картинам. Всё случилось так быстро, так неожиданно, что он только сейчас потихоньку начинает раскладывать в голове по полочкам их с Ларри разговор. Внутри слишком много эмоций, Джерард чувствует себя переполненным ими до краёв и неизбежно возвращается к тому предложению, которое сделал ему омега. «Ваш талант»… Его талант. Уэй, в целом, знает, что неплохо рисует, даже, наверно, хорошо, но только в рамках досуга, он не учился этому и уж точно не думает невесть что о своих картинах. Карандашу в руках он без сомнений предпочтёт винтовку, в этом мире нет и не может быть ничего, что заставило бы его отказаться от оружия. Оно — часть его, встроено в мозг, в ДНК, вот только… На глаза попадается какая-то вольная зарисовка на тему Помпей, погибающих под пеплом разорвавшегося Везувия. Огонь, сжигающий всё на своём пути, спасающиеся от стихии люди и животные, мёртвые тела на пыльных дорогах, а с неба — ливень из мельчайших кусочков пемзы… В голове волей-неволей проскальзывает ассоциация с тем, что происходит сейчас вокруг. С тем, что уже есть или обязательно будет совсем-совсем скоро, когда армия Мэйкона доберется до Атланты… Понимание наступает внезапно. Оно возникает из ниоткуда, но прочно усаживается в сознании, будто там и было — Джерард никогда не возмёт оружие вместе с людьми, по чьей вине погибнут те, с кем он присягал на верность столице. Друзья, приятели, сослуживцы… кем бы они ни были. Это его люди. Его город, Фрэнк ни за что не заставит его думать иначе. Тошнота, что немного отступила, возвращается. Как назло, мимо проходит еще и какой-то омега с безумно удушающим парфюмом, от которого Джерарда начинает мутить всерьёз. Он, приложив руку к груди, торопливо оглядывается по сторонам, почти сразу замечает стрелку с обозначением туалетных комнат, и, не медля ни секунды, бросается в указанном направлении. Влетев внутрь, омега сразу же идёт к раковине, скидывает сумку и пару раз умывается ледяной водой, после чего опирается на керамическую поверхность и какое-то время смотрит перед собой, прислушиваясь к ощущениям. Желудок совершенно пустой, рвотные позывы, несильно дернув пищевод, затихают, но дурнота не проходит. Джерард набирает в ладони воду и еще раз ополаскивает лицо. Опять ждет немного… За спиной щелкает замком одна из кабинок, Уэй машинально вскидывает голову, мазнув взглядом по появившемуся в отражении омеге и опускает глаза, но через долю секунды снова резко поднимает их. Тело охватывает напряжение. — О-хо-хоу! И ты здесь? — Брендон, замешкавшись лишь на мгновение, чересчур широко улыбается и подходит к раковинам. Засучив рукава белого, в разноцветную полоску свитера, он включает воду. — Давненько не виделись. Джерарда словно цепью сковывает по рукам и ногам. Застыв с ладонями под холодной струёй, он колется об лёд чёрных зрачков, впивающихся в него через зеркало. Они режут, проникают глубоко внутрь и стягивают узлом нутро, замораживая. Ледяная вода по сравнению с ними кажется кипятком. — Да, давно, — отдернув руки и оторвав взгляд от зеркала, сдержанно отвечает Джерард. — И как же ты тут оказался? Уж кого-кого, а тебя я здесь точно не ожидал увидеть, — в тоне Брендона Уэю мерещится пренебрежение и надменность, но он старается игнорировать это, списывая всё на свои нервы. Джерард закрывает кран, вытаскивает несколько салфеток из контейнера и, как можно спокойнее, произносит: — Дэниел пригласил нас с Патриком. — А… — тянет Брендон, тоже выключая воду и, развернувшись, приваливается к раковине бедром. — Ну да, конечно. Он открыто полирует взглядом профиль Джерарда, пока тот вытирает руки, и с трудом удерживается, чтобы не схватить его за волосы и не приложить лицом о зеркало. Брендон весь этот месяц держал своих бесов на цепях, подкармливал обещаниями, но пара секунд — и выторгованного с таким трудом затишья как не бывало. Он вновь видит этого ублюдка в объятиях Фрэнка, вновь представляет, как он извивается под ним, как стонет и выгибается… Задаётся вопросом — а с ним тот так же груб, так же бездушен и чёрств? Почему-то он уверен, ответ — нет. Брендон осознает, что ему бы не цепляться к нему, не привлекать к себе лишнее внимание и сохранять видимость дружелюбия, чтобы притупить бдительность и потом ударить исподтишка, но ненависть такая сильная, такая неуёмная… Она топит под собой всё, заливает каждый уголок разума, не оставляя никаких шансов на то, чтобы просто так его оставить. Брендон сгорит сам, если позволит ему спокойно уйти сейчас. Он видит, как Джерард начинает нервничать под его взглядом, и это только усугубляет ситуацию, подпитывая зверя внутри. Атмосфера гнетёт. Уэю непонятно, почему Брендон так смотрит на него, почему не уходит, а всё продолжает стоять и рассматривать его. Жутко некомфортно, с него будто кожу живьем сдирают. Омега незаметно поёживается и нагибается к корзине под раковинами, чтобы выбросить салфетки… — Скажи-ка мне, каково это было — трахаться с моим альфой? Понравилось? У Джерарда внутренности обрываются. Он резко выпрямляется, одновременно спиной наталкиваясь на жесткую грудь Брендона, а взглядом на его прожигающие глаза в зеркале. — Что ты… — Чш-ш-ш, — Ури прижимает омегу собой к раковине, когда тот дергается, чтобы отойти. Подняв руку, он аккуратно проводит пальцами по его щеке и криво ухмыляется, глядя на лицо в отражении, что становится еще более бледным. — Чего ты испугался? Что я тебя изобью? Расцарапаю твою смазливую мордашку? Вырву волосы? — он касается красной пряди, упавшей на лоб Джерарда, и отводит её в сторону, продолжая вдавливаться в него бедрами. О, как сильно он хотел бы это всё сейчас осуществить! Сколько души он вкладывает в каждое слово, пытаясь компенсировать ими невозможность исполнить желаемое! Знала бы эта тварь… — Не волнуйся, я не собираюсь этого делать, хоть ты и обманул меня. Я ведь был лучшего о тебе мнения, даже извинялся перед тобой, помнишь?.. — Послушай… — Джерард немеет от животного страха, что пробирается под кожу. Он его парализует, сковывает голосовые связки, заставляя хрипеть. Угроза, исходящая сейчас от Брендона, не выдуманная, она абсолютно реальная и осязаемая. — Я ничего не понимаю, отпусти меня и давай погово… — Мне нравится, как ты боишься, — мурлычет Ури змеиным шепотом. — Так бы стоял и наслаждался… Но, увы, — он убирает от Джерарда руку и упирается ладонями о раковину по обе стороны от него, — у меня нет на это времени, однако, раз уж мы встретились, то я, пожалуй, всё же тебя предупрежу. Мне плевать, с кем Фрэнк трахается, я к этому уже привык, — Брендон кладет подбородок омеге на плечо, продолжая удерживать его взгляд в отражении. Терпеть тяжело, как же, чёрт возьми, тяжело! Он ненавидит в нем всё — его лицо, его запах, который сегодня по-особому отвратителен, эти огромные глаза и даже то, как он беспокойно дышит. — Но мне так забавно каждый раз смотреть на вас — одинаковых, надеющихся на что-то… Что он там наобещал тебе, м? Порвать со мной? — Ури принимается смеяться и даже делает шаг назад, однако стоит только Джерарду развернуться, как он тут же снова прижимает его к раковине и теперь смотрит уже не в отражение, а в живые, полные паники глаза. — Глупый ты. Он не может меня бросить, — с ненормальным блеском во взгляде посмеивается Брендон, травясь своей же яростью. — Их армия держится на деньгах моего отца, и, если он прекратит финансирование, то произойдёт бах! — омега резко подается вперед, клацая зубами у Джерарда перед лицом, отчего тот вздрагивает, — и весь их карточный домик посыпется. Города начнут выходить из альянса, терять свои вложения, людей… Они будут злые, очень злые… Как думаешь, детка, на ком первом они решат отыграться? Джерард смотрит на него стеклянными, пустыми глазами, и Брендон по кадрам видит в них клокочащий у того внутри страх. Ури скалится, дожидается, пока киноплёнка в зелёных зрачках замрёт, потом наклоняется к уху омеги и сладко шепчет: — Ты не получишь его ни-ког-да, — по слогам проговаривает он. — Ты понимаешь меня? Никогда. Он наиграется с тобой и пристроит к кому-нибудь из своих приближенных. Это у них семейное, — Брендон отклоняется и с ухмылкой поправляет воротник тёмно-изумрудной, практически чёрной рубашки Джерарда. — Знаешь, может, повезет, и ухватишь офицера. Ты, главное, только парфюм смени, а то смердишь, как дешёвая блядь. Улыбка пропадает с его лица, губы сжимаются в полоску, а пальцы, не сдержавшись, сминают воротник. Дыхание Джерарда учащается, его грудь быстро вздымается, а руки шарят по скользкой раковине в поисках опоры, но Брендон вдруг отпускает его, шипит сквозь зубы «сука» и, развернувшись, идет к выходу. В дверях он сталкивается с Патриком, даже не остановившись, толкает его плечом и вылетает в коридор. — Ты охренел, что ли? — прикладываясь спиной об косяк, кричит Стамп ему вслед и собирается сказать еще что-то, но потом замечает вцепившегося в раковину Уэя и меняется в лице: — Что произошло? Это же Брендон был, да? Что он тебе сделал? Джерард мотает головой, пытается восстановить дыхание, справляясь с потрясением, но Патрик уже рядом и паникует, кажется, больше него самого. — Он ударил тебя? Где? Дай, посмотрю… — Успокойся, ничего не случилось, — наконец выжимает из себя Джерард, несильно отталкивая руки ощупывающего его друга. — Ничего не случилось, — повторяет снова, но уже медленнее и тише, будто самому себе. Пара минут. Ему нужна всего лишь пара минут, чтобы прийти в себя и заставить своё тело выйти из оцепенения, а мозги шевелиться. Случившееся вдруг начинает казаться жутким видением, Джерарду очень хочется поверить, что Брендон был не более, чем страшной галлюцинацией, сотворенной его собственным нездоровым сознанием, но продолжающий мельтешить перед глазами взволнованный Патрик сомневаться не позволяет. Он суетится, мешает собрать мысли воедино и для начала хотя бы самому осознать то, что произошло. — Пат, — Джерард хватает его за предплечье и одергивает. — Я сказал, что всё нормально. Перестань. Патрик затихает, прекращает крутиться вокруг него и несколько секунд глядит в абсолютно неподвижные глаза, всматривается в нечитаемое, будто одеревеневшее лицо… Не верит ему. Что-то между ними произошло, но Джерард закрылся, ничего не хочет сейчас говорить, можно не пытаться расспрашивать. Патрик отступается. Он знает, что в такие моменты лучше оставить его в покое и прикинуться, что всё, действительно, в порядке, поэтому безропотно наклоняется вниз, чтобы поднять брошенную им сумку, и кивает на дверь: — Ладно, пойдем тогда. Я искал тебя, чтобы сказать, что выставка скоро закроется, так что можем уезжать, но если ты хочешь еще погулять, то… — Нет, — Джерард отрицательно мотает головой, — поехали домой, я устал. Он забирает у Стампа свою сумку, вешает её на плечо и под его пристальным, изучающим взглядом расправляет помятый воротник рубашки. — Ко мне? — засунув руки в карманы брюк, спрашивает Патрик, когда они выходят в коридор. Джерард, не раздумывая, кивает.

***

По дороге до пентхауса Джерард молчит, а Патрик, оставив его на заднем сиденье в одиночестве и перебравшись вперед, о чём-то негромко беседует с Роем. Он периодически поглядывает на друга в зеркало заднего вида и намеренно затрагивает всё новые и новые темы в разговоре с альфой, чтобы не оставлять тому возможности приставать к Джерарду с расспросами. Прислонившись головой к стеклу, Уэй смотрит перед собой и ни разу за всё время, что они едут, не просит остановить машину или открыть окно. Патрик уже даже решает, что его недомогание прошло, однако, как только они возвращаются домой, Джерард, вяло жалуясь на жажду, залпом выпивает стакан воды, а потом сразу же опять бежит к унитазу. Патрик слушает его мучения за дверью, решительно берет с вешалки куртку и идет обратно к лифту. — Возьми, — вернувшись, он заходит в ванную, где у стены на полу, с откинутыми назад волосами сидит вымотанный Джерард, и протягивает ему картонную упаковку. — Там есть инструкция, но, если не поймёшь, я объясню. — Что это? — омега приоткрывает глаза и отрывает затылок от кафельной плитки. Он еле поднимает руку, берет упаковку и вчитывается в надпись на ней. Внезапно его глаза испуганно распахиваются. — Нет, Пат! — он отбрасывает коробку от себя. — Зачем ты принёс это?! Я не… мне не нужно! — Хорошо, если не нужно, — Патрик нагибается, терпеливо поднимая упаковку с пола. — Значит, он ничего не покажет. Просто проверь, прошу тебя, — он берет ладонь Джерарда в свою и вкладывает в неё тест. — Да глупости! — Уэй пытается выкрутить руку, но Патрик держит её крепко. — Пат, это смешно! Ты это решил потому, что меня тошнит? Фигня, сказал же, это из-за вчерашнего торта! — Замечательно, — всё тем же спокойным голосом говорит Стамп, не выпуская ладони друга из своей. — Тогда нечего переживать. Давай, приятель, пять минут — и в сторону. — Не буду, — упрямится Джерард, ощущая зарождающуюся внутри паническую дрожь. — Что за бред?! Убери это, пожалуйста. Патрик поджимает губы, вздыхает и спрашивает напрямую: — Скажи мне честно, вы предохранялись? Джерард кидает на него пугливый взгляд, сталкивается с его твердым и сразу же отводит глаза в сторону, потупившись. — Ну? — чуть повышая голос, подгоняет его Стамп. Еще один короткий взгляд, и Джерард едва слышно лепечет: — Д-да… Да, конечно… Это «да, конечно» совсем не успокаивает и не звучит убедительно. Больше похоже на то, как если бы Джерард только что узнал о том, что люди во время секса вообще предохраняются. Патрик подавляет в себе желание выругаться, своей рукой решительно зажимает в ладони Джерарда тест и не допускающим возражений тоном требует: — Делай. — Пат… — чуть ли не скулит Уэй. — Джерард, у тебя запах изменился, чёрт возьми! — теряет терпение омега. — Я не говорил тебе, не хотел пугать, потому что сначала думал, что это, может, парфюм или мало ли там что, но за эти несколько дней, что ты у меня, он не исчезает! Поэтому давай, не занимайся ерундой, это не шутки. Упаковка в кулаке Джерарда издает хруст, а сердце в груди пересчитывает все рёбра. Первой начинает дрожать рука, потом губы, а мгновение спустя его уже всего колотит, как под током высокого напряжения. Он за секунды теряет власть над собой, позволяет панике завладеть слабым телом и уже ничего не может с ней сделать. Вязкое, само в себе путающееся сознание будто взрывается. Омегу словно кто-то снимает с паузы, нажимая на кнопку «плэй». Беременность. Патрик говорит о его беременности и тем самым будто обрушивает ему на голову вселенную со всеми её звездами, планетами и чёрными дырами. Джерарда накрывает истерика. Как такое вообще могло произойти?! Нет, он не дурак и с точки зрения физиологии понимает, чем может закончиться незащищенный секс в течку, но его ситуация ведь совсем другая! Он много лет сидел на блокаторах, перестал их принимать совсем недавно, как за столь короткий срок его организм успел бы восстановиться? Это невозможно! Кроме того, как сказал Фликс, у его папы были проблемы, они с отцом очень долго не могли стать родителями, значит и у Джерарда может быть такая же наследственность… Он убеждает себя, приводит новые доводы, почему всё это — просто ошибка, однако не успевает успокоиться, как мозг разносит страшной мыслью. Но что, если Патрик всё-таки прав? Если внутри него сейчас действительно растёт жизнь? Ещё сегодня утром Джерард, возможно, как-то и пережил бы эту новость, совладал бы с собственными страхами, но теперь, после всего того, что ему сообщил Брендон… Он ни на секунду не поверил в то, что Фрэнк от него откажется, даже особо не вслушивался в это, находясь шоке от того, что омега сказал мгновением раньше. Договор. Соглашение, из-за которого для Фрэнка этот ребенок станет приговором! Он убьет его, ведь альфа ни словом не обмолвился об условиях, Джерард и представить не мог, что лежит на кону! В одиночку он, может, и справился бы, придумал, как сделать так, чтобы Фрэнк навсегда от него отвернулся, уберёг бы его… Но, если тест окажется положительным, то это конец. Истинность не обманешь. Малыш свяжет их еще сильнее, у Фрэнка не останется никаких шансов, чтобы… Не обращая внимания на то, что Патрик всё еще стоит рядом, Джерард принимается лихорадочно вскрывать упаковку теста, избавляясь от защитной плёнки. Словно срывая чеку с гранаты, он отдирает красную ленточку и почти рвет картон. Видя, что дело пошло, Патрик поспешно уходит, но Джерард и этого не замечает. В голове только одна мысль — не допустить. Ему нужно как можно быстрее узнать правду. Пока еще есть время.

***

Омега выходит из ванной минут десять спустя. Былой решимости больше нет, в глазах — страх и беспомощность. Рубашка расстёгнута и спадает с одного плеча… Как раз того, на котором виднеется бурый рубец от ранения. — Что, так и не сделал? — аккуратно спрашивает Патрик, сам до головной боли испереживавшись за него за эти минуты. — Сделал, — неслышно шелестит Джерард и несчастно глядит на друга. — Я боюсь смотреть, Пат… Я не могу… Он там, рядом с раковиной. Я не смог перевернуть… Патрик тянет его к себе, обнимает за плечи и проводит ладонью по спине: — Хочешь, чтобы я посмотрел? Джерард молча кивает. Постояв так еще с полминуты, Стамп отстраняет Джерарда от себя, сжимает его плечи ладонями, подбадривая, и идет в ванную. Секунды, что друга нет, кажутся для омеги столетиями. Как приговоренный на плахе, он ожидает своего часа, не имея сил даже вздохнуть нормально. Так, толкает воздух в лёгкие какими-то жалкими урывками, а когда видит вернувшегося Патрика с цифровым тестом в руках, и вовсе забывает, что нужно как-то дышать. — Что там? — с замершим сердцем спрашивает он. Стамп проглатывает ком в горле, опускает глаза на маленький экран, вмонтированный в пластик и, собравшись с духом, протягивает тест Джерарду: — Пишет, три-четыре недели… Уэй, потянувшись было рукой, замирает, потом медленно прикрывает глаза и с долгим, шумным вдохом закрывает лицо ладонями. Грудь рвет от переизбытка кислорода и сдерживаемого истерического крика. — Блять, Фрэнку рожу начистить мало! — Патрик, выйдя из коматозного состояния, сжимает пластиковый футляр в кулаке. — Ладно, ты, но он-то! Он должен был думать! — Прекрати, Пат, кто там о чём мог думать? — голосом, лишенным силы, говорит Джерард, присаживаясь на краешек стола и стискивая его пальцами. — Это же… Это не объяснить, я… я не знаю… Это просто… Нет никаких запретов, нет понятий можно-нельзя или правильно-неправильно… Вы — целое, и только это важно… — уставившись в пол, омега качает головой и закусывает губу. Он верил, до последнего верил, что пронесёт, хоть и где-то на подкорке, анализируя своё состояние в последние несколько дней, уже понимал, что вероятность положительного результата пугающе велика. Его слегка мутило по утрам еще с начала недели, постоянно одолевала сонливость, а беготня на кухню за очередным пирожком или бутербродом не прекращалась даже глубокой ночью. Джерард просыпался то в крошках, то с недоеденной шоколадкой в руке и каждый раз ненавидел себя, ощущая в желудке тяжесть… Хочется плакать, хочется забиться в угол, закрыть глаза и представить, что ничего не случилось… Хочется бросить всё и убежать далеко-далеко, спрятаться где-то на краю мира, чтобы никто никогда их не нашёл. Хочется оторвать руку от стола и прикоснуться к животу, провести по нему ладонью… Задержаться на миг, почувствовать там, в глубине, пока еще совсем неощутимое присутствие кого-то живого, представить слабое, еле слышимое биение крошечного сердца… У Джерарда нет такой привилегии. — Может, не всё так страшно? — Патрик бесшумно подходит к нему и слегка дотрагивается до колена, привлекая к себе внимание. — Впереди еще почти год, это немало… Незапланированная беременность — это, конечно, хреново, но ведь ты не один, — он чуть сильнее нажимает рукой, качнув колено омеги. — Фрэнк точно тебя не оставит, а пока я буду о тебе заботиться, помогать… У Джерарда, чёрт возьми, нет такой привилегии! — Пат, — Уэй встает со стола и, подняв лицо кверху, упирает руки в бёдра. Он даёт себе еще некоторое время перед тем, как произнесет то, отчего захочется умереть здесь же, прямо на этом месте. — Помнишь, когда у меня началась течка, ты сказал, что звонил врачу, — он поворачивает голову и смотрит Стампу прямо в глаза. — Можешь дать мне его телефон? Патрик, сдерживая облегчение, энергично кивает и лезет за трубкой. — Правильно, надо пройти осмотр, чтобы тебе назначили витамины, рассказали, что можно, а что не… — Как думаешь, они делают аборты? — отвернувшись к окну, перебивает его Джерард. — Если не больше четырёх недель, то я ведь смогу обойтись медикаментозным? Он оборачивается, видит, как ужас искажает бледнеющее лицо друга. — Джерард, нет… — телефон едва не выпадает у Патрика из рук. — Он не родится, — твёрдо говорит Уэй, и от его ничего не выражающего взгляда у омеги мороз бежит по коже. — Если ты не поможешь мне, то я сам найду, где это сделать. — Но это же не только твой ребёнок… — Патрик с каждым мгновением всё явственнее осознает, что Джерард не шутит и вовсе не ослеплён паникой. Он понимает, о чем говорит, таким уверенным и решительным омега его еще никогда не видел. — Фрэнк должен знать о нём, он — его отец, в конце концов! Ни одной эмоции не проскальзывает на лице Джерарда. Он будто неживой, будто умерло в нём всё и кровь пересохла в венах. — Если Фрэнк откажется от брака, отец Брендона прекратит финансирование их армии, и альянс распадется. Мэйкон разнесут в клочья, их разнесут, — в стеклянных глазах Уэя что-то вздрагивает, когда он ловит взгляд осевшего на кровать Патрика. — Если бы я мог, Пат, я бы сбежал. Если бы не Майки, клянусь, я исчез бы сегодня же, потому что будь у меня иной выход, я ни за что бы не решился убить своего… нашего… Его. Голос Джерарда осекается. Он опускает глаза на свой плоский живот, виднеющийся в распахнутых полах рубашки, и вновь подавляет желание прикоснуться к нему рукой. Ему нужно как можно меньше думать о том, что внутри него жизнь, не привязываться к этому комочку, иначе он не сможет сделать то, что должен. Должен, и как можно быстрее. Джерард сам берет телефон у Патрика, который по-прежнему сидит на кровати в каком-то ступоре, сам без труда отыскивает в немногочисленных контактах нужный и набирает номер. Отвечают почти сразу. Он записывается на ближайший приём, договаривается о том, чтобы все нужные обследования сделали одним днём, а потом равнодушно выслушивает указания по подготовке, которые ему дают. Врач еще долго говорит что-то о необходимости хорошенько обо всём подумать, взвесить и обсудить с отцом ребенка… Что в процессе обследования можно будет отказаться… Джерард сухо благодарит, уверяет, что всё понял и завершает звонок. Патрик с безнадёжностью на лице следит за тем, как он откладывает телефон на стол, как, упершись в стеклянную крышку ладонями, сгибается над ней и тяжело дышит… Он не может ему ничем помочь, не может слов правильных найти, потому что даже очень хорошо постаравшись, Патрик не поймёт, каково это — решиться на убийство собственного ребёнка. Ребёнка от человека, которого любишь больше жизни. Джерард тем временем выпрямляется, берёт со стула свою сумку и собирается переложить её поближе к кровати, но вдруг замирает. Он медленно запускает внутрь руку, достает оттуда книжку в мягкой обложке, которую ему оставил Ларри, и долго смотрит на неё. Сумка падает на пол. Джерард, покачнувшись, проводит по бумаге ладонью, обводит пальцем забавное изображение щенка, играющего на лужайке с мячиком, касается ярко-жёлтых лучиков солнца… Трепетно, дрожа всем телом, задерживает руку над маленьким мальчиком с тёмными, до плеч локонами. Стальная корка, которой он сковал себя, защищаясь, с надрывным треском ломается. Пол приближается слишком быстро, слышится шелест страниц, а на мягкий ворс ковра падают крупные горячие слёзы. — Господи, Джерард! — Патрик дергается, вскакивает с кровати и кидается к воющему на полу раненым зверем омеге. — Господи… — тоже плача, он сгребает его в охапку и прижимает к себе. Джерард умирает от боли. Омежьи инстинкты берут своё, и он оплетает руками живот, словно от самого себя пытаясь защитить своего малыша, которому не суждено увидеть свет. Этот ребенок не сделает свой первый вдох, не откроет глаз и не почувствует тепла любящих рук… Не назовёт Джерарда папой, не будет лазить по Фрэнку, пальчиками изучая его татуировки и дергая за мягкие волосы… Не сделает первых шагов, не скажет первых слов… Никогда — единственное, что есть у этой крохотной нерожденной души. Никогда.