Отрочество.

Десять пацанов бегают по футбольному полю как вшивые по бане. Пинать мячик неинтересно, куда лучше отломить сук у растущего за забором тополя и со всей силы шмонать друг друга по ляхам. Это же добавляет интереса и экстрима к игре, потому что после удара, силы на которого ребята не жалеют, ноги жжёт ещë минут пять, а после начинают проявляться розоватые полосы, отекающие в красные борозды, ноющие от малейшего прикосновения ветра и лёгкой ткани шорт. У Антона бедра буквально полыхают от таких «озорных игр» и до мяса стёрты колени, потому что тоненькие ножки равновесия не держат, и в основном Шастун шаром для боулинга катается по полю, целуя носом спортивное покрытие, ежели как одноклассники сломя голову мчится за футбольным мячом (от него, если видит сук в руках соперника). Придётся постараться объяснить Арсению наличие ссадин на коленях, гемотом на ногах и синяков на спине. Что-то внутри подсказывает, что Попов после слов «мы играли в футбол» закатит глаза и без дальнейших расспросов отвалит. «Ему не понять подобных развлечений, он не такой старый. Максимум крапиву палкой пиздил и по лужам скакал, когда мелкий был.» Дима носится в огромной толстовке Антона и в тёплых школьных штанах, так как пакет с формой для физры оставил в прихожей на пуфике, а пачкать рубашку просто не захотел. Из зрителей пятеро одноклассников, двое из которых сидят со справкой, учительница физкультуры, точащая лясы с освобождёнными, изредка покрикивающая, когда на всë поле в очередной раз раздаётся красноречивое «Бля!», и наблюдающий за схваткой ценою в жизнь, прости Господи, Выграновский, завалившийся на поле вроде как с Булаткиным, но на деле пиздящий с кем-то по телефону, одним своим присутствием сковывающий движения Антона. Эд что-то наподобие той самой девочки-старшеклассницы, с которой конфликта как такового и не было, но общаетесь неважно. И от осознания, что эта стерва находится где-то поблизости, автоматически стушёвываешься и стараешься стать единым целым с пылью, лишь бы не заметили и, не дай Боже, не стали обсуждать. —Мне политика не ясна. Типа, тридцать минус шестнадцать чё-то не шестнадцать выходит. Тогда какого чёрта ты у него тусишь? —Позов лениво переставляет ноги и хлюпает носом от быстрого бега на фоне прохладной погоды. Солнце есть, только нихрена оно не светит и не греет. Антон за неделю проживания у Попова сам не раз успел задуматься об этом, вспоминая уроки права и свои кривые конспекты в тетради, записанные под Оксанину диктовку, так как учебник за весь учебный год ни разу не открывал. Сомневается, что он был вообще. По хорошему счёту, если опекаемый старше четырнадцати, разница между ним и опекуном должна быть от шестнадцати лет включительно. Тявкать на администрацию и как-то выяснять причины уже сделанного Антон не будет, потому что самый очевидный факт лежит прямо на поверхности, стоит всего-то ручку протянуть и зенки пошире раскрыть. —Сам ведь знаешь: отстегнут побольше да глаза закроют. Хотя биться за меня особо никто и не бился — вот, возможно, и отдали в добрые руки с букетом проблем за спиной. В подарок, а-ля возьми питомца и собери к нему коллекцию из аксессуаров, бутылочек-горшочков и шкафа шмотья, как из журналов с коллекционными плюшевыми собачками или Барби. Шастуну немного не по душе сравнение с игрушками-коллекционками, но другого на ум не приходит. Отчасти так и есть: берёшь понравившуюся зверюшку с прилавка, немного возишься с ней на кассе, а дальше делай, что вздумается, хоть опыты на ней проводи: отрывай головы и приклеивай те к металлическим каркасам паучьих лапок, меняй руки и ноги местами, спаривай с кем угодно, выкидывай в окна и смывай в унитаз. Всё, что обычно делают с игрушками без пунктика бережного отношения в голове. Дальше уже как повезёт: будет ли покупатель с уклоном в тоталитаризм, поиграет недельку-другую и перегорит, как бывает с большинством, или повезёт и понравившаяся куколка будет годами сидеть на полке, время от времени очищаясь от пыли и меняя наряды. Судя по неугомонному рвению Арсения к обучить-накормить-обеспечить, Антон находится между тоталитаризмом и удачей. И своей гордыней, ну естественно. С Поповым юноша не разговаривает третий день подряд и собирается игнорировать его присутствие дальше. Только жизнь строит козни и всячески пытается их свести, начиная от простой подписи о согласии на прививку и заканчивая заполнением бланка на олимпиаду, без которого Шастун не может участвовать, так как является несовершеннолетним. Почему на других олимпиадах не приходилось заполнять эту ересь — он не знает. Но то, что невидимая сила заставляет его тянуться к Арсению и пытается банально развести на разговор — это он знает точно. Да Антон и сам не может не общаться с Поповым, как бы не хотел. Его магнитом притягивает к мужчине, лианами скручивает руки и тащит к нему, только бы посмотреть в глаза и убедиться, что всё хорошо. С ним раньше такого не происходило и от этого немного трясутся колени. Попробовать что-то новенькое и экзотическое всегда интересно, только Шастун, будучи закалённый к похожему, всячески противится и кривит губы, отворачиваясь от Арсения, как от ложки нелюбимой каши. Антоша умный. Антоша самостоятельный. Он сам придумал план и сам зашёл к Арсению в комнату, пока тот лениво бегал глазами по строчкам в телефоне. Сам нашёл свой паспорт (он лежал на самом видном месте и сразу бросился в глаза, так что искать и не пришлось) и сам заполнил бланк. Пришлось подойти с этим листком к мужчине и попросить его поставить свою подпись, потому что, видите ли, блять, родители должны быть в курсе. Арсений плотно сжимал губы в сплошную линию, старался не засмеяться в голос от вида пыхтящего юноши, всеми силами себя сдерживающего, лишь бы не дать слабину и не позволить мышцам на лице проявить малейший намёк на улыбку. Их маленький скандал начался с того, что они битый час просто сидели по разным сторонам комнаты, метали друг в друга грозные взгляды, наполненные ненавистью и совсем немного (много) желанием спать. У Попова задница оквадратизировалась, ибо своей жопой сквозь толстый слой мягкой обивки на стуле он чувствовал деревянную доску, замурованную во внутрь. Спина Шастуна покинула чат, помахала ручкой с того света и прекрасно себя чувствовала вдали от своего хозяина, заставляя того чуть ли не в три погибели согнуться, лишь бы не чувствовать, как с каждой сменой позы позвоночник простреливает острой болью. А он ведь просто хотел скатать с ГДЗ математику и завалиться на боковую. И если бы не Попов, невовремя зашедший в комнату, Антон видел бы десятый сон, а не пытался вспомнить хорошо забытое старое. —Антон. —Да я не знаю, сказал же. —Учи, или мы так и будем сидеть? —Я через дискриминант собирался решить. —Оно не решается через дискриминант. Арсений всеми силами пытался вбить в пустую голову формулу Виета чуть ли не собственноручно, прибегая к насильственному методу, который сам не приветствовал, заталкивал руками определение из учебника, до этого сто раз повторённое. —Как ты экзамен-то сдавал? И как планируешь ЕГЭ писать? —начинал по новой, потирая сухие глаза. С божьей, блять, помощью. «Ты ещë мой аттестат за девятый не видел», — вертелось на языке, но озвучено вслух не было. Антон не придурок, что бы сдать себя с потрохами и кичиться низким баллом. Покупка мелков и чайника на последние карманные деньги, конечно, была благородным решением с его стороны, только особых плодов за собой оно не понесло. Помимо троек в аттестате по всем точным наукам, Антону довелось лицезреть перекошенное от гордости и удара инсулина в голову лицо математички. Серьëзно, эта рожа целое лето приходила в кошмарах, доводя до ручки своей физикой с геометрией. До ручки чуть не дошёл и Арсений, когда в дневнике увидел разбор стиха по литературе и сочинение по русскому. Сказал сидеть и писать, мол, утром проверит, а сам свалил к себе. Утром ссаными тряпками гонял по всей квартире, потому что Антон уснул в аккурат на середине разбора, оставив для Павла Алексеевича послание из слюны на весь лист, не написал сочинение, сказав, что можно в конце недели сдать и проснулся за пятнадцать минут до начала урока. Хорошее начало дня, Шастун оценил на минус десять отдавленных лап котам из восьми. —Неужели пара бумажек помогли им обойти закон? —Дима останавливается посреди поля, опирается ладонями на колени и глубоко дышит, переводя дыхание. Моментально выгибается в обратную сторону и хватается за горящую булку, матерясь себе под нос. —Да хуй с ним с законом, Дим! Он не в первый раз ебёт меня с этими иксами, не веря, что ничего не задано, —в сердцах выкрикивает парень. —Я, блять, говорю ему, что урок в пятницу, нет, блять, он мне заливает, что раз начали — нужно до конца довести. До хуенца, блять, заебал. Из Антона льётся как из рога изобилия и удержать его словесный поток не может даже учительница, кричащая, что идут уроки и стоит хотя бы не выражаться столь откровенным слогом, умалчивая про эхо и прекрасную слышимость в кабинетах из-за открытых окон. Антону похуй. Ему попросту не до уроков, его без смазки и слюны долбят во все щели. Он мальчик неглупый, просто с числами немного не в ладах. Он на протяжении нескольких лет стабильно раз в неделю появлялся на алгебре, и это был его максимум. Плохая успеваемость и стала причиной его страданий в десятом классе, сам бы он ни за что не сунулся в эту преисподнюю. Он грезил о студенческой жизни в шараге и подработках грузчиком, если нужны будут деньги на пиво, но никак не о лизании жопы химику с появлением Арсения. Антон шипит сквозь стиснутые зубы и хватается рукой за пах, когда удар прутом прилетает в паре сантиметров от члена и попадает в аккурат по яйцам. Вот ему и игры с самоуничтожением, даже голосовые связки и мозг напрягать не надо. Он оглядывается, смотрит у кого в руках прут и хмурится. Не теряя ни секунды, бежит за смельчаком, оказавшим покушение на самое ценное. В два счёта догоняет его, легко вырывает зелёный сук из некрепкой хватки и наотмашь бьёт прямо по спине. Усмехается своей победе и, держась за пах, подходит к Диме. Вместе они смотрят на держащегося за спину Булаткина, скрючившегося, словно червь от удара лопатой. Подросток сдерживает рвущийся наружу смех, потому что становится смешно от скрюченного лица одноклассника и пульсирующей боли, ползущей к животу. Егорка вообще с самого первого дня невзлюбился Антону. Ходит тут весь такой, воняет своим внутренним счастьем и сверкает матовой кожей без единого шрама от разбитой в детстве тарелки об бровь и пор с чёрными точками, хуйло он короче. С середины девятого класса между Шастуном и Булаткиным развязалась настоящая война. И причиной ей могла бы стать девочка, если бы геев на один квадратный метр было меньше, но тут они не вывезли и пошли в своём направлении, ибо природа удостоила родиться с любовью к хую. Пока Позов гогочет и тыкает Булаткину в ответ факом, Антон украдкой посматривает на трибуны и тушуется, сам не понимая почему. Он чувствует, как одним своим присутствием привлекает внимание одного человека, чем невыносимо раздражает его. И Антону хочется спрятаться, лишь бы не чувствовать себя так. Увиденное его совсем не радует. —Только, сука, подойди, —чеканит он каждое слово, выставив перед собой прут на манер шпаги. Егору вообще плевать, раз он со спокойствием танка надвигается прямо на Антона, будто тот ему сделать ничего не сможет. Более, чем уверен, что не сможет. Раньше не решался. Про мяч благополучно забыли, оставив его валятся рядом с воротами. Класс, как по команде, делится на две части — часть за Булаткина с Выграновским, подошедшего к скрюченному Егору, и часть за Антона с Димой, раза в два меньше, но сильнее и хитрее как минимум потому, что не они начинают пальцы выгибать. Эд улыбается во все тридцать два, привлекая внимание своим выбитым из общего строя клыком. Антон улыбается в ответ, но не от заразительной улыбки — у Выграновского она отталкивает. Родителям спасибо, что соску вовремя выдернули, и теперь в пасти Шастуна красуется два ровных ряда, а не забор из хуй знает чего. Тут уж Выграновскому не уступать. Пара лет с брекетами, определённо, сделали его прикус лучше, но Антон ещё помнит весь тот пиздец, что творился в его рту. Шутит, мол, Егорчик с Эдюшей аки Тамара с парой ходят, ведь зубами как замком скреплены. Дима каждый раз до слезинок в уголках глаз уссывается со смеху, потому что это лучшая и единственная шутка в арсенале Шастуна, которая как ножом по оголённому участку кожи проходится и режет по кости. Эду не нравится эта шутка. Эду не нравится Шастун. —Ты чё, на Егорку быкуешь? Антон закатывает глаза так, что мозг видно. Знакомьтесь: Эдуард Выграновский, местный маргинал и просто наглухо отбитый парень Булаткина, чьё имя из его уст звучит по-детски и несерьёзно. Аж смешно становится. Кому-нибудь другому. Диме, к примеру, но не Антону. У Антона в груди при одном взгляде на Егора с Эдом что-то начинает болезненно покалывать, постепенно переползая по легким, трахее и глотке с носом, маленькими, но больными иголочками впиваясь в нежную слизистую. Он думает, что это от личной неприязни и долгого противления. Он надеется, что это от веселья Выграновского. Он знает, что не попадает ни в один из предложенных вариантов. —Чё у вас за игры-то собачьи? Всё успокоиться не можете? —включает дохуя взрослого, говорит во множественном числе, но смотрит и обращается только к Шастуну. —Твоя шавка и стала зачинщиком, —из-под ресниц, но с ликованием в сердце и с железным стержнем в душе. —Ты сейчас выёбываться на него будешь? —Мудаткин, успокой свою пассию. Приласкай чтоль, он обычно от отсоса покорным становится. Антон говорит с таким отвращением, будто ему в рот уксусной кислоты налили. Проглотит — будет ожог. Не выебнется — будет болеть. Не от резкого словца, как ножом отрезанным, а от того, что промолчал. Шастун готов отдать всё, что у него есть, лишь бы смотреть, как глаза Егорки наливаются кровью, а ноздри от частого дыхания расширяются в два раза. Его так легко завести, стоит только посягнуть на то, чем он больше всего дорожит и пальчиком поманить, как «Утёночек» будет хвостиком вилять и плестись следом. «Ну давай же.» Ждёт, пока струна натянется добела, выдав максимально высокие ноты, пока канат резко дёрнется вверх, заставив балансировать на качающейся верёвке, пока терпение треснет и разлетится на миллионы кусочков. Всего-то стоит подошвой стёртого кеда аккуратно поводить по синяку, а после с силой нажать, ударить, пнуть, хрустя костями под слоем кожи. —Я понять не могу, тебе живётся хуёво или просто давно не пиздили? Дак я тебя щас быстро поставлю на место и возьму под контроль, —сам себе роет могилу, садовой лопатой закапывая до основания и ладошкой сверху прихлопывая, будто так и было. —В рот только не возьми, —парни за спиной усмехаются, —а то папашка не обрадуется. Эд смеëтся. Уворачивается от камня, летящего в его огород, подбирает и бежит с этим камнем к Шастуну, меча в прямо в лоб. Как бы он не старался, скрывать правду за неудачными шутками всегда не получится, особенно, если один в курсе. Особенно, если один стал свидетелем. Особенно, если по своей глупости сам открылся. Егор кладёт руку ему на плечо, говорит, что не надо лезть, хуже только будет. Но его не слушают. Простой жест заботы заводит давно заглохший мотор и Выграновский моментально расцветает, как одуванчик полевой. Лыбу тянет, глазами горящими сверкает, хрипит своим смехом подобно лаю собаки. И Антон, следуя за этим смехом, ступает на битое стекло, некогда бывшее полноценной мозаикой. больно. Больно бить и больно получать, хватаясь за ушибленное место, округлыми глазами наблюдая за дальнейшими действиями. Парень не останавливается. Подходит ближе и целится прямо в нос, но попадает в бровь и сгибается пополам от спазма в животе от подошвы кеда, примостившейся рядом с тазобедренными костями. Эд выпускает иголки и Антон с разбега в них впечатывается, плюётся кровью и слюной, вытекающей изо рта. Антону до мокрых глаз обидно. Он не хочет распускать руки, но вынужден, чтобы банально не упасть в грязь лицом и не опозориться на глазах подхвостов Выграновского. Пусть дьяволом в виде веснушек, как у Булаткина, тот не помечен, солнцем вполне поцелованный. Прямо в темечко, до сдвига по фазе и попыток самоутвердиться за счёт перепалок, перерастающих в войны и откровенно идиотических унижений из американских фильмов, где опрокидывают подносы с едой и ставят подножки, пробивая на ха-ха весь коридор. Булаткин стоит столбом и покачивается из стороны в сторону просто потому что сказано. Сводит брови домиком, поджимает губы, наблюдая за тем, как Эд в очередной раз попадает кулаком по зелёному покрытию вместо лица и получает за свою самонадеянность по рёбрам. Его не останавливают даже «харе», доносящиеся за спиной, и окна завуча, которая в любой момент может посмотреть в сторону поля и увидеть пародию на бои ММА с участием не двух человек, а всех десятерых, пытающихся растащить их. От Эда искры отлетают, когда Антон попадает промеж глаз, немного выбивая из привычного ритма безразборного махания кулаками. —Закончили! —«Очень вовремя», —думает Антон. —Выграновский, ты мне клялся и божился, что будешь тихо сидеть, —женщина своей хрупкой ручкой за шкирку оттаскивает парня и смотрит на него, распластанного по полю. —Так я же тихо… —дышит тяжело, но улыбается, стараясь не заржать с хуй знает чего. —Я тебе щас дам тихо! Быстро собрали манатки и свинтили, пока не увидел никто! —Вы если орать продолжите, нас и услышать могут. —Шастун, ты самый умный? —кажется, шутку она восприняла в штыки. —Тогда объясни мне, какого чёрта вы постоянно цепляетесь к друг другу, как собаки дворовые? Антон молчит. Он бы мог вывалить всё разом, но прекрасно понимает, что это пошатнёт не только его репутацию, но и заденет Выграновского, а ему, как-никак, нужно добить этот учебный год без происшествий, он уже успел настрадаться. Юноша оглядывает парня, кривящего губы потому что жжёт, смотрит на Булаткина, юлой вьющегося рядом, и смотрит на то, как Эд отмахивается от него, ибо попросту не позволит показать, что он слабее и что нуждается в чьей-то помощи. Выграновскому больно и Антон винит себя за это. —Ясно всё с вами, урок окончен. Шастун плюхается с локтей на спину, закрыв глаза. Под трикотажные шорты попадает ветер, охлаждая горячую кожу. Ему так не хочется вставать и мотать круги на тренировке. Ему так лень. Он так устал. —Ты как? Тихий голос Димы звучит так убаюкивающе и спокойно, что желание заснуть прям на улице увеличивается в сто крат. Антон смотрит на него, не менее уставшего и мокрого, хочет прогулять тренировку и проводить того хотя бы до дома, дабы просто попиздеть и успокоиться. —Вставай давай, щас пацаны придут, —Позов легонько пинает длинную стопу. Подаёт руку, тыча ту чуть ли не в лицо. Вместе они идут к трибунам. Пока подросток жадно поглощает воду из притащенной из дома бутылки, Дима скептическим взглядом осматривает Выграновского с Булаткиным. Смешные они такие, вроде любовь-морковь, как говорит Егорка, а Эд отмахивается от него. Даже сейчас чуть ли не рычит на влажную салфетку, предложенную парнем. Позов склоняется к мнению, что их амурные дела не заходят дальше улицы, а все знаки внимания — банальная показушность. Только парень понять не может: зачем так изъёбываться и строить с каждым разом более абсурдные планы, если можно просто не париться. Видно же, что Выграновский равнодушен. —Ну же, Шаст, своему новому папашке нажалуешься? —не унимается, всё продолжает прыгать, как раззадоренный щенок, стараясь оттяпать палец или хотя бы ресничку. Дима с опаской смотрит на друга, уже готовый оттаскивать его. —Зачем? —Пушто ты сам нихуя не можешь, —Булаткин, вроде как умом не обделённый, громко смеётся и отбивает парню пятюню. —Мне это членокуска говорит? —Антон лениво улыбается, убирая в пакет сложенную Димой толстовку. Он не устанет метать стрелы, целясь прямо в сердце, чтоб было больнее. Выграновский однажды ранил, показав своё превосходство, теперь очередь Шастуна отвечать. Если Эд пытается решетить насквозь моментально, то Антон подождёт удачного момента и булыжником сверху ёбнет, чтоб за десяток километров находить останки. Выграновский импульсивен, оттого и подлетает к парню почти вплотную, намереваясь высказать всё в лицо, если бы не Дима, материализующийся между ними. «Как долго ты продолжишь жить так?» Лицо Антона, будто собранное из осколков и заклеенное тоненькими кусочками прозрачного скотча, давит кривую усмешку в уголках такого же разбитого рта, когда Эд уходит с Егором, не разрывая контакта глазами хоть на секунду. —Может, тебе стоит попытаться, а то так и будете бесить друг друга? —как бы невзначай, мимолётом бросает Дима. —Он не захочет иметь что-либо общее со мной. Антон подобно змее шипит. Не может злиться на Позова, просто потому что сам словами, как бы не пытался, не может объяснить, что чувствует к Выграновскому. Что-то между безмерной тоской и острой болью. И от осознания, что Эд жопится и прыгает на стены, так как пол — это Шастун, под ложечкой начинает покалывать. —Ладно, спишемся, —парень отбивает Антону кулачок и уходит, оставляя того дожидаться тренера и команду. —Спишемся.

***

Антон прижимается лбом к стенке душевой кабины, валясь с ног от жуткой усталости и ноющих мышц. Выдыхает через рот, полной грудной клеткой набирает воздуха в лёгкие, старается удержаться в нормальном состоянии и не позволить себе расплакаться стоя под тёплой водой. За вроде как безобидную выходку пришлось расплачиваться своим ебалом, куда три раза со всей силы прилетел футбольный мяч, сбивая с ног, и собственными пальцами, отдавленными массивными кроссовками Булаткина. Свою пассию, насколько понял Антон, приласкать не получилось (та даже с тренировки не забрала), поэтому Егор включил обиженку и стал говнить Шастуну: то подножку поставит, то мячом в спину попадёт, то напиздит тренеру и тот заставит бегать по-новой. Пацан в шаге от совершеннолетия, но ведёт себя как воспитанник ясельной группы, привлекая к себе внимание, лишь бы его пожалели и похвалили. У Шастуна аж зубы сводит от такого. Преследуемый нестерпимым желанием сутками лежать в темноте, подросток выключает воду и обтирается полотенцем. Будучи распаренный и розовенький от горячей воды старается не уснуть на ровном месте, балансируя на одной ноге, пихая вторую в дырку трусов. Переодевается в синие носки с попугайчиками, серые тёплые спортивки и футболку с морскими свинками, просто потому что его как осиновый лист трясёт от холода. Прежде чем выйти в коридор, выдыхает, ибо разбудить Арсения совсем не хочется. Тихо поворачивает дверную ручку, на носочках проходит до полки с обувью, цепляет пальцами свой рюкзак, достаёт пропахшую потом форму, скинутую небрежным комком, и швыряет ту в стиральную машинку, также тихо вернувшись в ванную. Парень расслабляется только в комнате, закрывает за собой дверь и прислоняется затылком к ней. Пытается держать дыхание ровным, ноги крепкими, а разум в чистоте. Но одно неловкое прикосновение к разбитой губе подобно стеклу от взрыва, выбивает от нормального состояния. Антон зажимает рот рукой, нетвёрдой походкой подходит к разобранному дивану и плюхается лицом в подушку, сворачиваясь калачиком. Накрывается одеялом до кончиков волос, обнимает руками колени, закусывает уголок белой подушки и впервые за долгое время позволяет себе расслабиться, выпуская наружу поток из слёз. Их становится только больше, они начинают затекать в ухо, оставляя после себя лишь мокрые, пощипывающие дорожки. Он просто хотел устоять под ураганом. Он просто хотел устоять. Антон сильнее зажимается и плотнее кутается в одеяло, когда слышит, как тихонько скрипит дверь. Надеется, что это один из котов, а лучше оба, ведь он сможет зарыться в их шерсть носом и пускать сопли дальше, содрогаясь в плаче. —Ты плачешь? —шепчет Арсений, не двигаясь дальше двери. Парень моментально затихает, набирает в грудь побольше воздуха, собираясь уже сказать «нет». Из груди вырываются лишь хрипы и хлюпанье носом, что с корнем выдаёт то, как Антон «не плачет». —Не плачь, давай лучше поболтаем, —улыбается и тихонечко подходит к комку из одеяла и юноши под ним. Ложится напротив Антона, медленно, будто работает с хрусталём, стягивает одеяло с его лица и откидывает мокрую ткань к плечу, просто потому что знает, что подросток замёрзнет, если оголить участок, не покрытый одеждой. Понимает, что его безобидное прикосновение может стать большой ошибкой, довести до более паршивого состояния, и всë равно трогает. Зачёсывает пальцами мокрые после душа завитушки спутанных волос, приводит их в нормальный вид. Нежно ведëт кончиками пальцев по шее, спускается ниже. Спотыкается о ворот огромной футболки и продолжает идти вниз, поглаживая по лопатками и укладывая между ними свою ладонь, словно успокаивая грохочущую до того бурю. Антону не хочется смотреть своими красными глазами на Арсения, потому что боится, что он расстроит его. Широкая ладонь ложится на спину, поглаживая впадинку между лопатками. Простой жест для успокоения заставляет скривить лицо и затрястись в новой волне плача. И как бы ему не хотелось остановить себя, он попросту не может успокоиться, тыкаясь носом в футболку Арсения и моча ту своими слезами, спиной чувствуя мягкие поглаживания по лопаткам, затем по рёбрам, а после и пояснице. Антон не привык, что с ним возятся. Арсений носится с Шастуном, словно наседка, переживает за пацана, как мать в первые дни жизни своего младенца. «Зачем?» Крутится в голове, и Антон не может придумать ничего адекватного, кроме того, что Попов действительно маньяк и рано или поздно отправит Шастуна по частям на чёрный рынок. —У меня болит поясница, —немного успокоившись, подаёт голос. Думает, что мужчина сможет разобрать его бубнёж. —Почему? —От хорошей жизни, —смеётся Антон, шмыгая носом. Чувствует, как грудь Арсения немного дёргается, показывая, что он оценил. —Я был не прав. —Не забивай этим голову. Во взгляде — нежность, как в шоколаде с лиловой коровой. В касаниях — тепло, как в кружке молока с мёдом. В голосе — волнение, как при первом полёте. —Я подрался с мальчиком. «Мальчиком.» —Почему? —Несильно. Он слишком выделывался, поэтому мы с ним сцепились, —очередной шмыг носом. —Успокойся, —мужчина измученно улыбается, растягивая губы в ленивой улыбке. —Он же не виноват, что дурачком родился. Его пожалеть нужно, а ты плачешь. Арсений прав. Разве Антон недостаточно настрадался, чтобы реветь из-за какого-то быдловатого губошлёпа? более чем. Возможно ему просто нужно было выпустить весь пар, что копился месяцами, и немного присесть, чтоб ветер дул в лицо не так сильно, засушивая кожу. От вечного упрямства кожа на руках и лице Шастуна трескается, пропускает кровавые точки меж сосудов от которых неприятно до тихого «ай». Наверное, ему нужно послушать Арсения и пожалеть Эда. Хотя бы перестать подкалывать его больной темой, а там уже как пойдёт. Он ведь тоже неспроста кидается и скалится, стараясь ударить побольнее. Антон просто пока не понял почему.