Отрочество.

Если бы не плавающий график работы и какое-никакое разнообразие в ней, Арсений бы давно ебанулся. Не так, как ебанулись все великие люди, родив на свет свою лучшую идею и украсив еë вычурным глаголом, а так, как ебанулся бы Арсений: по-своему и с перчинкой. Хотя от этой перчинки скорее осталась бы маленькая скукоженная песчинка, ибо Арсений бы просто перегорел как лампочка в задрипанном подъезде, нуждающемся в ремонте и восстановлении. Его жизнь, по факту, не сказать чтобы скучная, но и интересного в ней мало. Все его развлечения — попытки попасть неудачным дизайном платья в урну, выбор в магазине яблок помягче и надежда каждую пятницу на то, что его старая табуретка вернëтся к нему от соседей с пятого этажа в целости и сохранности. Ему на полном серьëзе кажется, что у них жизнь с белкой интереснее и насыщеннее. Даже если и так, он не горит идеей попробовать спиться с ними, по крайней мере не таким образом. Казалось бы, нахрена просыпаться утром, сонной мухой гулять по квартире в поисках шмоток, клевать носом в автобусе и засыпать на ходу в обычный рабочий день, если у тебя посреди недели законный выходной и абсолютно нет планов, способных как-то потревожить или напрячь? Вот и Арсений не знает. Продолжает не знать и когда просыпается от колющей боли в онемевшей руке. В затёкшую до боли шею жарко дышит лежащий чуть ли не под ним Шастун, пуская слюни на чистую футболку. Так начиналось порно, которое он смотрел пару дней назад, и было бы вполне логичным воплотить жопораздирающую видеозапись в жизнь, но ёбнуться носом в подушки и всю оставшуюся жизнь позорно додрачивать в холодных душевых, держа кусок мыла в руках, Арсений желанием не горит. Несколько минут просто лежит, старается заставить работать тяжёлую ото сна голову и понять, кто он и где он. С «кто» определяется почти сразу, наворачивать круги по квартире с философскими размышлениями не придётся, понимание к «где» приходит тогда, когда по горячей шее катится прохладная капля слюны. Попов, натура тонко и болезненно чувствующая, испытывает некую брезгливость и кривится, силой не порываясь вытереть мокрое место, а после толкнуть Шастуна подальше, чтоб за слюнями своими следил. Он распластал свои конечности по широкому дивану, благо что всем телом сверху на Антона не навалился — просто залез на фактическую половину парня. А тот, почти скатившийся жопой на пол, упирается лицом ему в шею и не контролирует поток слюней из открытого рта, льющийся, кажется, без остановки. Так открыто на него ещë никто слюни не пускал. «В анапанасати очень важно найти правильное место и принять удобную позу. Место должно быть тихое, уединённое, чтобы никто вам не мешал во время практики. Для медитации рекомендуется сесть в позу лотоса, блять, Шастун, у меня такие лотосы на руках расцветают, ты бы знал» — мысленно шипит Попов. Медитация для, вроде как, успокоения, не помогает. Только больше обостряет чувства, колючими иголочками переползая с руки на плечо. Он очень хочет встать и размять затёкшее тело, похрустеть косточками и широко зевнуть, но не хочет будить пацана от слова совсем. А не разбудить его будет довольно проблематично, учитывая как он свернулся клубочком на его руке. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское и не пытается поднять свою сраку с дивана. Арсений медленно, со всей данной ему грациозностью и гибкостью переворачивается с бока на спину и просто лежит, рассматривая узорчатую плитку на потолке. Звенящая тишина режет по ушам, пробирается сквозь свистящее дыхание Антона и затягивает в себя, призывая закрыть глаза и поваляться лишний часик. Но сердце так быстро бьётся, что Арсений не то, что поспать, полежать спокойно не сможет. Когда кислотно-зелёные цифры отсчитывают ровно пять минут, он очень медленно двигает ноги подальше от Антона, червяком ползëт ближе к краю, заранее выпутавшись из одеяла, ставит одну из них на пол, на второй просто сжимает пальцы до хруста костяшек. Антон спит. Продолжает свистеть заложенным носом и пускать слюни на подушку. Арсению немного обидно от того, что он, обычно хорошо читающий людей и ищущий характерные для них мелочи в действиях, за два месяца так и не понял, крепко спит мальчик или нет. Один раз тот как-то жаловался на подозрительную активность соседей ночью, может даже просыпался, но больше не упоминал об этом. Мужчина ставит крестик в голове на то, что обязательно узнает, после поворачивает её и смотрит на умиротворённое лицо Шастуна, освещаемое белым светом фонарей. Красивый. Не какой-то редкой и вычурной красотой, как всякие Дорианы Греи, а совсем обычной, «своей». Такой, какая определяется строением черепа и количеством мяса под кожей. И Арсений, как человек, в своё время штрихующий эти черепа под копирку и разными ракурсами, находит Антона очень даже симпатичным без пушистых ресниц, которых из-за темноты в комнате не видно, насыщенного цвета зелёных глаз и чистой кожи, дополняющей образ успешного человека. Попов видит красоту в засохшей слюне на подбородке, в нелепо открытом рте и в складочке на щеке от подушки. А потом его что-то мысленной бьёт по башке, и спонтанный уклон в искусство растворяется нарастающей болью в руке. Если Арсений не поторопится, рискует в будущем получить инвалидность и убывание веса на весах. Сцепленные до скрежета зубы так и норовят треснуть от давления, а вена на виске неприятно пульсирует: Арсений держит свободную руку рядом с плечом Антона, и со стороны это смотрелось бы нормально, будь они во вселенной Гарри Поттера. Но они не в фильме, и даже не в книге, а Арсений всё также продолжает держать растопыренную ладонь рядом с плечом пацана аки маг ебучий, надеясь не коснуться его и выпутаться из собственной ловушки. Костлявые рёбра с каждой минутой давят всё сильней, своей остротой грозясь к хуям проткнуть кожу, либо за паранойей откинуться под подростком Арсений не замечает, как перестаёт поступать кровь. Но факт того, что очень больно, остаётся фактом. Он, приложив огромные усилия и пропитав чистую футболку литрами пота, всё же вынимает свою руку, перекатываясь с бока на спину, со спины на другой бок, и сбито дышит только лёжа на животе, сжимая-разжимая онемевшие пальцы левой руки. «Сука.» Достижение «Грация кошки, звучность картошки» уже в копилочке с такими же тупыми и ненужными наградами. Арс сидит на диване, подперев ладонями подбородок, и просто пялится в стену, переводя дыхание. А когда встаёт, чтоб выйти из комнаты, вся его уверенность в себе карточным домиком летит в дверь, от удара громко её захлопывает и под недовольное «мяв» поселяется в пятках, кажется, навсегда. «Сука.» Ранее заработанным достижением ему прилетает по лбу, после несмело вьётся пушистым хвостом рядом с ногами, когда Шастун перестаёт глубоко дышать, громко шмыгает носом и переворачивается на другой бок. Где-то в углу комнаты умирает один Арсений Попов. Уже стоя за дверью, Попов с гордостью может сказать, что он солдат и испытание прошёл. В армии бы позавидовали его осторожности, но он не служил. И нет, не по причине гомосятины или судимости, он просто вовремя схватился за голову и стал учиться. С утренней рутиной в виде помыться, покормить котов, приготовить завтрак, Арс справляется удивительно быстро. Пока выжидает полчаса до времени, после которого просыпаются все нормальные люди, переписывается с Матвиенко, уже едущим к нему, и пытается отговорить его от спонтанного желания увидеться с утра пораньше. Тот гордо стоит на своём, заливает про то, что соскучился, пока Арсений стоит за дверью комнаты Антона. Без зазрения совести хлопает рукой по выключателю, отпинывает брошенный посреди комнаты носок (свой же) и скалой нависает над диваном. Антон продолжает спать. Даже когда Попов трясёт мальчишку за плечо, говорит, что небо падает, Антон продолжает спать. Крестик в голове тут же растворяется, а шлепок по лицу звучно отлетает от стен. Антон просыпается. —Даю тебе десять минут на раскачку, после буду холодной водой поливать. Подъём, солнце, —громко тараторит Арсений почти около уха, чтоб уж наверняка. —Солнце ещё спит, —подросток констатирует факт: на улице ещё темно, он не воспринимает это «солнце» на свой счёт, поэтому вслепую шарит рукой по ногам в жалких попытках найти одеяло. Одеяло с дивана переползает на руки к мужчине с надеждой, что из-за холода мальчишка хотя бы откроет глаза. «Хер тебе, Попов, уруливай отсюда со своей шарманкой.» —Сколько время? —сонно бурчит Шастун. —Два еврея, вставай и дуй на кухню есть, со вчерашнего утра голодный ходишь. —Я в школе ел, —нагло врёт и не краснеет, но Арсу об этом знать необязательно. —Давай-давай, шевели лапками. Арсений складывает одеяло и кидает его обратно на диван, нисколько не боясь того, что Шастун опять заснёт — тот сидя трёт глаза. В голове рождается приятная мысль, что он победил и сделал невозможное: за три минуты поднял ребёнка, которого пушечный выстрел не разбудит, не говоря уже про нашествие зомби и взрыв планеты. Арсений определённо выиграл эту жизнь, пусть и прибегнул к насилию. Но сор из избы ведь не выносится, да? Да и Шастун никому не расскажет, наверняка даже не вспомнит о смачной пощёчине. —Не хочу я есть, —по-детски канючит Антон, показушно отодвигая тарелку с дымящейся гречкой подальше от себя. Арсений на это баловство просто закрывает глаза и двигает тарелку обратно, мол, жри давай, я что, зря с бубном скакал рядом с этой гречей? Антон лишь делает громкий шмыг носом, трёт слипшиеся после сна ресницы, после подпирает щёки ладошками, гипнотизируя взглядом тающее масло на каше. —Ты худой до ужаса, так что жуй давай. —За маму и папу не ел, —мальчишка расплывается в язвительной ухмылке, принимаясь помешивать сахар в чае. —Не говори так… —Я просто констатирую факт, —легко, будто на отъебись бросает Шастун, одновременно пожимая плечами. «Он просто констатирует факт.» Арсений не знает, что сказать. Он успел заметить, как Шастун своими вроде как «безобидными» шуточками для окружающих, целится ровно в милипиздрическую точку на огромной красной мишени и попадает ровно в центр, выбивая десятку. Арсений иногда думает, лучше бы Шастун его в открытую нахуй посылал и всячески хамил, но не переводил стрелки с себя на остальных. Либо же ему стоит перестать под «всех» подставлять себя. «Они не узнают, если он не скажет. Они выпадут, если он откроет рот. Ты же выпал» Ему, глядя на Антона, в голову почему-то лезет мем «шиза догоняй». Только вместо шизы написано Арс. Костлявый Антон на грани анорексии и с недовесом в шесть килограмм, судя по медицинской карте, — смехота да и только. Всем составом посмеются: и Антон со своими тупыми подколами, и Арсений с чрезмерной ранимостью, и администрация детдома, обычно щёлкающая еблом со своим желанием содрать побольше. Попов оценил первоклассное ссаньё в уши и профессиональный пиздёж, наверняка даже незаметный для полиграфа. Вместо болезненной булочки с маком с интересом ко всему новому и неизведанному — запуганная сухая булка с изюмом, выращенным в пессимизме и апатии, сверху посыпанная сахарной пудрой для сладости и презентабельного вида. Надеяться на то, что ребëнок из детдома будет сущим ангелом и внебрачным сыном Золушки — одно и то же, что и верить в нло: можно, но оно того не стоит. Вот и Арсений, скептик по жизни, не верил, а теперь, живя с Антоном и пиная его для выполнения домашки, может смело сказать, что ему повезло. Ахуеть как, ибо Шастун просто временами огрызается и выпускает иголки, в среднем на контакт идëт лучше, чем дети из отзывов на вумен.ру и яндекс.зен. Свой говножопый характер Антон показывает тогда, когда Попов ощутимо перегибает палку или, как сейчас, для красочности диалога. Арс не знает, что говорить в этом случае, и от своего незнания просто пялится на котов, хрустящих кормом. По Антону сложно сказать — смирился ли он с тем, что остался один, или нет. Арсению хочется верить, что да, и что эти колкости просто отрицательная черта характера или на крайний случай переходный возраст, мол, пройдёт скоро. Всё ведь проходит: и прыщи, и траур о близких, и бренность бытия. «И посттравматическое расстройство, тьфу-тьфу-тьфу.» —Слушай, Арс, мне очень неудобно тебя просить… У тебя есть сотка, я потом отдам? Парень стоит одетый и умытый, параллельно что-то печатая в телефоне. Каким образом он потом отдаст, Арсения как-то не особо волнует, он от потери ста рублей не обеднеет. —Это у вас такая школьная форма? Узкие чёрные джинсы вытянутые на коленях и огромная серая кофта с горлом навряд ли сойдёт даже за спортивную форму. Вот в детстве Арсения за отсутствие формы могли лбом к стенке поставить и холодным дулом к затылку прикоснуться. Так и было, так и жили. Раньше было лучше: и трава зеленее, и небо голубее, и форма школьнее. —Никто ведь ничего не говорит, чего ты, —нежно улыбается, зашнуровывая кеды. —Я ничего, а у тебя по уставу должна быть форма. —Слушай, моралист фигов, не бузи, —«Не бузю. Жу. Не докапываюсь, короче», —Ты выходной сегодня? —Я реалист, малявка. Вали уже, пока не опоздал. Арсений толкает подростка в спину, чтоб тот побыстрее покинул узкую прихожую и добрался до школы, не нарвавшись на администрацию и пиздюлину от учителя. Беспокоится, как-никак. —Так выходной? —Угу, удачи! —Желают неудачникам! —уже из подъезда орёт Шаст. Мужчина закатывает глаза и цокает.

***

Матвиенко смеëтся. Заливисто так, до слезинок в уголках глаз. Говорит, что очень ценит чувство юмора Попова, ему бы на стенд-апы с такими-то шутками. Не переспрашивает, с первого раза прекрасно понимает всë. И продолжает держаться за живот, дыша глубоко и спокойно в слабых попытках успокоиться. У него не получается. Серëжа уже выдавливает из себя. Арсений никогда не любил в нëм эту тупую привычку сначала ржать как лошадь, а после думать, сраным лего выстраивая нужные фигуры из подручных средств для более чёткого изображения. Он недоволен. Ни поведением, ни отсутствием кофе, ни молчанием Попова, а ситуацией в целом. Арсений — сука. Арсений — гондон. Арсений — падла. Арсения жалко. Ему бы палитру и холст два на два вместо простых карандашей и чёрного стилуса для планшета. Хочется верить, что хотя бы так он сможет раскрасить свою жизнь, но хочется и можется — два несовместимых глагола, и в этом случае они никак не могут переплестись между собой. Даже с очень маленьким процентом вероятности это невозможно — им двоим известная, как собственные имена, аксиома. —Всё же до меня не доходит, нахуй ты пошёл на это. Тебе своих спиногрызов мало? —успокоившись, спрашивает что-то дельное. —Сторонники чайлдфри продвигают своё движение в массы? —ехидно улыбается Арс. Всё же Матвиенко полностью оправдывает свой знак зодиака. Арсений захлёбывает носом кофе и расплёскивает добрую половину горького напитка по полу, когда Матвиенко пихает его ногой в бедро. —Мы ведь даже не пьяные были. Даже не поддатые. —Это было полностью трезвое и взвешенное решение. —Взвешенное на целых пятнадцать лет, —корректирует армянин. —Ему шестнадцать. —А, ну это в корне меняет дело! —Не бузи, —надувшись, бурчит Арс. —Ты вообще зачем сюда припёрся? —Я тебе макеты принёс. —Ну так и пиздуй отсюда, потому что макетов я не видел. —Ну так ты мне кофе сделай и будут тебе макеты. —Всё равно, —орёт Матвиенко с коридора, —почему именно он? Неужто девок не было? Арсений встаёт в дверном проёме с котом в руках и, как заслуженный антагонист всех супергеройских блокбастеров, наглаживает его, собираясь вывалить на Серёгу длинную тираду о несправедливости жизни и отсутствии правосудия в прогнившем до земного ядра мире. —Этот мальчишка дорогого мне стоил… —Серёжа было открывает рот, собираясь сказать, что вопроса Арсений не понял и сейчас пытается по своей излюбленной привычке спрыгнуть с крючка и увильнуть с темы, как мужчина вполне серьёзно (впервые на памяти Матвиенко) отвечает ему, —Он показался мне каким-то… необычным что ли. Вот он — тот самый случай, когда наружность вполне оправданно зовётся приятной. —Только не говори, что… —Сплюнь, —перебивает мужчина, развеивая все подозрения. —Совсем уже ебанулся к тридцати годам? —Попов пожимает плечами, мол, так получилось. —Почему отпрыска поменьше не взял, типа новая жизнь и нормальное воспитание? У этого-то в голове явно не цветные машинки и мультики перед сном. Арсений и сам не раз задумывался. В какой-то момент провёл параллель, разделив одно шаткое предположение на два, и всё мигом встало на свои места. Он понял, что эмоции детей бьют через край. Если им страшно, то их колотит от ужаса, что приводит к истерике. Если грустно, то до выпученной губы и стеклянных глаз. Если стыдно, то до проявления мазохизмы со сладким чувством удовлетворённой мести ради сюсюканья. Арсений такое не любит. Серёжа в контингенте остальных взрослых смотрят на детей как на существа подозрительные, нуждающиеся в воспитании, нередко и в исправлении, хотя бы до определённого возраста, пока всё не сдвинется с мёртвой точки и не пойдёт под откос, утопая в болоте нравоучений и правил. Он уверен, что дети не нуждаются в воспитании. В том смысле, когда объясняются правила этикета, стандарты общения с людьми и застёгивание пуговиц на рубашке до горла, просто потому что так ходят все. По его доводам, а также доводам уймы литературы, прочитанной холодными одинокими вечерами, он точно знает: дети получают воспитание и исправление только в обществе. Его же задача просто объяснить что такое хорошо, что такое плохо, и почему с некоторыми лучше не общаться. У Попова неплохо получилось бы воспитать новую личность, поделившись своими взглядами и советами, если бы было желание. Но он пошёл более лёгким путём, забив огромный болт и воспользовавшись тем, что предоставляет ему государство. Ему до горящих глаз было интересно, и сейчас его положение вполне всех устраивает. И самое главное — его. Шастун обыкновенный, простой как пять копеек. Ему много не надо: просто где-то поддержать и помочь советом, а где-то в открытую ткнуть пальцем. В одном Антоне можно найти более десяти отличий между возрастами детсадовской группы и выпускного класса. Из собственных мыслей, затянувших плотной трясиной, Арсения вытягивает пиликанье телефона. Антон Хочешь стать обладателем премии «Отец года»?

Вы Что мне для этого нужно сделать?

Антон Ты вообще собирался на улицу сегодня выходить?

Вы Говори уже.

Антон Короче, рядом со столом стоит пакет, в пакете форма для физры На столе лежит учебник физики Я за тебя полы неделю буду драить, если привезёшь Привезёшь? : < Арсений закатывает глаза, выдыхает «ой бляяять» и ставит локти на столешницу, пока Матвиенко сюрпает кофе со стороны стула. Пожалуй сейчас он понимает все прелести родительской жизни и вспоминает про пачку резинок под кроватью. —Планы меняются, мы едем в школу, —успокоившись, подаёт голос мужчина. Серёжа порывается было возмутиться, но его недовольство тонет мыльной пеной в шуме воды и звяканье кружек. —Твоя кровинушка проебалась? В Матвиенко летит мокрое полотенце.

***

С Русланом хорошо. Не так, что бы очень, но хорошо. У него своеобразные взгляды на жизнь, но припизженному Арсению нравится. С Русланом он не думает про заносчивого Серёжу, про Антона, оставшегося на ночёвку у друга, про горящие дедлайны на работе. Подставляя шею под поцелуи и выгибаясь от мелких мурашек и холодных рук, Арсений может спокойно выдохнуть и расслабиться, успокаивая искры от оголённых проводов. Заказчик проебался с тканью? Пожалуйста, перезвоните позже. Замечание в дневнике? Не делай так больше. Прорвало трубу в квартире? Я заплачу вам за компенсацию. «Только, пожалуйста, не сегодня.» Рано или поздно он ведь должен был позволить себе немного отдохнуть от бумажной волокиты и давления на мозг, маленькими молоточками стучащим по черепной коробке. Почему бы тогда не сделать это сегодня, совершенно забыв про проверку из опеки и родительское собрание в школе? Хуй с ними, ещё есть время. И всяких мероприятий будет не одна штука, и внеплановые совещания ещё раз повторятся. Он сейчас слишком устал. От всего. От самого себя, от проблем, растущих в геометрической прогрессии, от жизни, летящей со скоростью локомотива. Руслан говорит, что в арсовых мешках под глазами можно спрятать весь кокаин Мексики, ни грамма не просыплется. И он прав. Для образа немного невменяемого он вполне умён и логичен, особенно когда дело доходит до Поповских тараканов. Он выслушает, поддержит и подставится. Потом снова выслушает, поднесёт горящую зажигалку к сигарете и снова выдаст что-нибудь заурядно умное в силу своей политкорректности. Арсений бы ответил ему, будь у него силы, но сейчас он способен только устало откинуться на подушки и в немом стоне открывать рот, сводя брови к переносице. Руслан поднимается мокрыми поцелуями от паха к животу, обводит языком рельеф пресса, покусывает припухшие соски и напоследок чмокает в кончик носа, пристраивая голову на груди. Желает спокойной ночи и закрывает глаза, вслушиваясь в ровное сердцебиение Арсения.