Отрочество.

От небольшого снежка озноб пробирает всë тело. Так, что тепло, до этого накопленное под пуховиком, мелкими каплями скатывается по шее, затем течëт вниз по позвоночнику и впитывается уже в поясницу, оставляя за собой лишь фантомное чувство некогда бывшего холода. Снежок с камнем внутри попадает в бровь и пускает по розовым стёклам очков трещины. Мелкие, но держащие на себе всю основу. Такие, казалось бы, неприметные со стороны, но очень важные — случайно надавишь пальцем, а после будешь выковыривать этими же пальцами осколки из глаз, стараясь не моргать и не закрывать век, чтоб не загнать их глубже. Антону едва исполняется пять, когда его лицо, как у настоящего мужчины, украшает небольшой шрам на брови. Он от радости хлопает в ладоши и, едва стянув зимние ботинки, бежит на кухню показать папе свою схожесть с ним. Тот с глубоким знающим взглядом смотрит на чëрные нитки, торчащие из-под кожи, ведëт большим пальцем по брови, стараясь не задеть ранки, треплет светлые волосы мальчика, устало улыбаясь. В его глазах можно увидеть галактики, он невероятно мудр и, Антон уверен, может предсказывать будущее. Мальчик улыбается, глядя на отца. Не устало, как папа, а до ярких лучиков вокруг глаз. Так, что его можно вкрутить вместо лампочки в коридоре и он прогорит не мигая лет десять. Маленький шрам на брови делает Антошу необъяснимо счастливым и гордым, ведь он «будет похож на папу!». Но сквозь мелкие трещины мальчик, до этого ни разу не смотревший на суровую реальность без розовой пелены в глазах, впервые видит, как медленно рушатся здания, машины истерично визжат клаксонами, а ветер сбрасывает с крыш тяжëлые кирпичи прямо на землю, проламывая ровную плитку асфальта и, если повезло меньше, головы. Антоша диким зверем мечется от стены к стене, стараясь не поддаваться своим капризам и слабостям, терзающим изнутри. Страх в детском понимании может быть только в ужастиках и страшных снах. Но на первые подписываешься сам, включая телевизор после одиннадцати, а последние приходят только если не лечь вовремя в кровать. Он не лëг вообще и теперь монстр, которого раньше видел исключительно во снах, пришëл к нему. Не открывая глаз, Антон гордо выстаивает всего одну ночь. Нечто тëмное, рычащие на оттопыренное ухо, подначивает приоткрыть дверь и зайти за невидимую черту, чтоб уталить детский интерес, жрущий изнутри. Оно говорит, что ничего страшного не происходит и всë идëт своим чередом — так надо. Антоша верит ему, ковыряя кутикулу, и открывает дверь. Соврал. Антон терпеть не может лжецов. Спустя время, упав в литературу с головой, «нечто тëмное в душе» будет сравнивать с есенинским Чëрным человеком, сидящим в углу комнаты и устрашающе ухмыляющимся, приходящим только ночью, когда, если верить всем легендам, паранормальные твари активизируются. Краем его действий было редкое оборачивание через плечо для проверки медленно дышащего одеяла и цепляние ладошками за свои волосы, пытаясь их вырвать не ради драматичности, а за собственным успокоением посредством причинения боли. У него трясутся руки от холода. Как и положено всем детям, Антоша ходит пешком под стол, обменивается с мальчишками из садика коллекционными карточками и грезит о новых выпусках журналов с Человеком Пауком, чтоб поскорее вернуться в садик и рассказать ребятам, с которыми общается, о всех преимуществах любимого супергероя, завоевавшего сердце. Он смотрит по телевизору на скачущего паренька в маске с открытым ртом и одной колготиной на ноге — собирается в садик. В другое время, кроме утра, смотреть любимый мультик просто не хочет. Не может. Ещё Антоша загадочно улыбается, как все злодеи из мультика, когда все дети отвернутся: играет в игру, являющуюся любимой по сей день. Только если всем злым злодеям нужно излишнее внимание для популярности и первые места в списке топ-3 самых злодейских злодеев, Антоша же добрый злодей, которому излишнее внимание к своей персоне не нужно вообще — ему одному нравится играть. О Молчанке мама рассказала мальчику, вручая большую шоколадку и обнимая трясущимися руками. Говорит, что это от тяжëлой работы, ей приходится пахать как в последний раз, если она хочет идти вверх по карьерной лестнице. С помощью новой должности мама сможет покупать мальчику больше карточек, если он будет просто слушаться. Антоша слушается, прикладывал палец к губам, напоминая ей, что игра продолжается. Мальчику нравится Молчанка. Маленький секрет, о котором знает только он и мама, в голове ребëнка делает похожими их на агентов из ФБР. Их миссия — хранить молчание и таинственно улыбаться, пока никто не видит. Антоша молчит о том, как крепко обнимает напуганную и уставшую сестру, как папа иногда сильно покачивается и держится за стены, как мама утром бежит с ночных смен домой, чтоб отвести детей в садик и опять убежать на работу. И он ничем не отличается от остальных ребят в группе, потому что любит играть. Ведь в садике никто не говорит о том, как их любят, вся любовь измеряется поцелуями в щëчку перед уходом родителей до четырёх часов и в новых ярких карточках с супергероями. Мальчик считает себя особенным и чуть более любимым, чем остальные дети, только потому что его не дразнят карапузом благодаря высокому росту и своей загадочности, как у Чëрного Плаща благодаря игре. В остальном маленькие Антоша с Алиночкой не были обделены нежными поцелуями, блестящими карточками и плюшевыми собачками. Только одна игра, скрывающая за собой десятки скелетов, вызывает к старшему ребëнку неподдельный интерес и желание общаться. Антоша мягко отказывает или держит интригу, а после закрывает глаза ладошками и считает до десяти. И если Алина, набегавшись за весь день, рано засыпает и редко просыпается от шума, то Антон видит немного больше, чем положено среднестатистической пятилетке. Возможно именно небольшое отличие, «особенность», как еë называл мальчик, от обычных семей и ребят из садика и стала отправной точкой, после которой Антон покатился по наклонной со скоростью локомотива, едва успевая удерживаться на ногах и не прочёсывать носом асфальт. Спустя десять лет Шастуну не нужно озираться на кровать и проверять дышащий комок из одеяла, не нужно носить бадлонки с неудобным горлом и ходить по коридору на носочках. Он давно вырос. Возможно тогда, когда ему исполнилось пять. И пять не как число после четырёх, не два плюс три, не название магазина. «Пять» — как нелюбимое число. «Пять» — как триггер. «Пять» — как оголëнный провод. Вечно бьëтся небольшим разрядом тока и пробирает до костей. Антон вырос и находится на дне с этой ëбаной пятëркой, оставшейся шрамом на брови — воспоминание о самом счастливом периоде, если верить норвежским учëным и всем пиздострадальцам. Если случайно коснëтся шрама, то моментально недовольно скривится и сморщится, как от неприятного запаха. Такого, какой обычно бывает в какой-то жопе, проще говоря ебатории, едва ли напоминающей квартиру. Ведь кривиться — всë, что он может. Ему нет смысла даже руку одëргивать, если она будто свинцом приварена к глазам. Антон как дурачок держит зенки широко открытыми чтоб — не дай боже — не заснуть. Засохшие петуньи и цветастые чашки не делают ремонт со сталинских времён уютным от слова совсем, даже не добавляют романтизированной эстетики всей большой и необъятной через каждую десятую квартиру. Старые обои, протëртый грязный линолеум, скрипящие табуретки с каждым новым взглядом на них переносят в «пять» и подобно пиявкам проникают под кожу, высасывая нормальный настрой на сегодняшний вечер. Антон, пожалуй, не любит похожую обстановку не из-за брезгливости и удушающего запаха сигаретного дыма, а от страха снова вернуться туда. Ведь у него, достаточно узнавшего из книжек, в голове складывается именно такая картина под тезисом «проблемные семьи». И эти два слова вызывают столько отвращения, будто его помоями с головы до ног окатили. От собственных мыслей, надвигающихся, как Титаник на айсберг, спасает разве что маячащая перед носом тëть Наташа и Макар, ткнувший пальцем между рёбер. —У мня глва кужица, —пытается чётко выговорить Антон, но подставленная под подбородок ладонь мешает. Лучше бы он пьяный был, чтоб чувствовать себя более раскованно и свободно, а не сидел и сжимался, как яйца на морозе, пытаясь пристроиться в более удобном положении. —Да ща я, —где-то из другой комнаты орёт Андрей. Антон, конечно, знает, что гардеробу Бебуришвили может позавидовать любая модница их окружения, это все знают, но не до такой же степени, чтоб одеваться почти час. За этот час шастуновская куртка до внутренних стежков пропиталась едким запахом дешёвых сигарет и медицинского спирта, разбавленного водой, который они цедят из небольших кружек в белый горошек. Где-то в коридоре мелькает красный шёлковый халат, едва ли прикрывающий самое нужное, и светлая макушка с туго накрученными на крабик волосами. Антон провожает взглядом розовые тапки на худых ногах, выдыхает и распрямляется, касаясь лопатками стены сзади. —Антоша, ну чего ты? Хочешь, чаю тебе сделаю? —улюлюкает прямо над ухом бодрый женский голос с приятной слуху хрипотцой. —Не, спасибо, тёть Наташ, мы сейчас уйдём, —Макаров выгораживает Антона видя, как тому совершенно некомфортно ютиться на маленькой кухне в тумане сигаретного дыма. Ему и самому хочется на свежий воздух, но встать и открыть форточку на старом окне, впуская морозный воздух в душное помещение — максимум, что он может сделать. «Боже, храни Макара». Шастун гипнотизирует взглядом отстающий от стены кусок старых обоев в ублюдский цветочек, пока тётя Наташа крутится возле него и пытается развести на разговор. Она упёртая, раз с первого раза не поняла, что Антону немного не симпатизируют милфы и в целом персоны за сорок. Единственный старик, с которым очень даже интересно, сейчас пидорасит квартиру и разгребает залежи своих грязных носков, скопившихся в ванне. Но тот ещë более-менее попадает под категорию молодëжи и не пытается в открытую катить яйца, эта же не оставляет и малейшего шанса на спасение своего добра, а себе возможности в открытую пойти нахуй. Ëё подруга торчит в туалете добрых двадцать минут и что-то парню подсказывает, что та утопилась в унитазном бачке вместе с розовым ëршиком и стаканом, прихваченным за компанию. Местами треснувший от старости линолеум хрустит под ногами и Антону очень жаль, что он снял ботинки: тапки в этой халупе водятся только в единственном экземпляре, и те уже заняты. Новые белые носки с чëрным отпечатком стопы можно смело кинуть в мусорку, а на новый год подарить набор моющих средств для полов. Дарить одну белизну, украшенную небольшим бантом, как минимум опасно, ибо в этой квартире всë, что прозрачного цвета и имеет своеобразный запах, зачастую оказывается выпитым. В этот раз подобный фокус может стоить кому-то печени. Илья встаёт из-за стола и заворачивает за угол, где, вроде как, находится комната Бебура. Тётя Наташа тут же активизируется. Антону просто хочется чихнуть с такой силой, чтоб мозг через нос вылез или чтоб сопли перекрыли проход к его дыхалке. Ибо удушающим запахом кислятины перегара пацан больше дышать не может. —Устал, да? —она двигает наполненную кружку со следами колец от чая под руку, —Печенюшки? Вкусные, вчера только взяла, уже почти всё съели. Пакет с малиновыми решётками приземляется на стол, и женщина садится обратно на диван к Антону, смотря на него по-щеначьи большими глазами, будто ждёт чуда. Хотя в её понимании чуда то сидит перед ней и брезгливо посматривает на грязную чашку с чёрным чаем. —Я правда не хочу, поел недавно... —Ну, тогда покурим? Покури со мной, —женские руки сразу скрываются в растянутых карманах халата и выуживают оттуда пачку синего Винстона с зажигалкой внутри. «Если у тебя нет денег даже на нормальный чай, то на какие гроши куплено удовольствие в лице Винстона и пузырей?» Антон было собирается открыть рот, чтоб сказать, что и курить он не хочет, как на губах чувствуется вкус бумаги. Узкая ладонь ложится Антону на бедро, тонкие пальчики поглаживают вверх-вниз, пока Шастун с охуевшими от происходящего глазами смотрит на старую газовую плиту и пытается притвориться слепым. Выходит у него почти хорошо. Благодаря облакам дыма от предоставленной зажигалки он как минимум не видит еë лица. Максимум будет лишь когда он свалит со всеми частями тела на себе. После (себе же клянëтся) поставит свечку онлайн за здоровье семьи и свою неприкосновенность в первую очередь, ибо от подобных сюрпризов ему становится до тошноты некомфортно. На кухню, споткнувшись о порожек, заходит пропавшая на двадцать минут Екатерина. Выглядит та ненамного лучше Наташи, но последняя хотя бы на лицо приятная, ежели эта. У Антона уже начинает кружиться голова от алкашей на один квадратный метр. —Курите, да? «Нет, блять, на баяне играем.» —Натах, а пойдëм погуляем? —рука на антоновой ноге сжимается на сгибе и он чувствует, как отросшие ногти впились в джинсы. Если провести чуть выше, то можно смело менять локацию на более мягкую и уединëнную. Прокуренный туалет, к примеру, отличное место для такого, Шастун в фильмах видел. —Андрюшка уйдëт и пойдëм. Ты с ним пойдëшь или, может, хочешь с нами остаться? —Пойду, —Шастун как придурок качает головой, вцепившись пальцами в кружку с чаем (ранее медицинский спирт) до побеления костяшек, пока на его яйца активно совершается покушение с ограблением. Грабить будут невинность, что в этом такого? Шастун если и проблемный, то точно не до траха за гаражами под аккопанемент улюлюкающих звуков корешей и таких же отбитых, кто трахается за гаражами. Просто напоминаю, что девственником быть модно и совсем не стыдно. Наташа грустно улыбается и продолжает орудовать рукой по его паху, то сжимая пальцы, то разжимая их там, где находится головка. Стыдно признаться, но природа и бушующие гормоны делают своë дело. Щëки тут же вспыхивают, будто свëклой помазали. Немного не это представлял Антон, собираясь подождать Бебура с Ильëй на кухне. Вот совсем немного не это. В коридоре — наконец-то — появляется Макар, сейчас чуть ли не за ангела принятый Шастуном. Кивком головы подзывает к себе и смеëтся уголком губ, смотря на Антона, сидящего с глазами срущей кошки. Тот тут же встаëт, напугав Екатерину, ставит кружку на стол и перешагивает через ноги женщины. Антон вообще за любой движ, кроме движа в штанах. Бережëт своë целомудрие насколько это возможно в условиях недотраха с женской стороны отдалëнной от предпенсионного возраста. —Простите, тёть Наташ, но мне пора бежать, —Антон напоследок натянуто улыбается, чтоб не показаться эгоистом, и идëт к Макару с такой скоростью, будто ему в задницу подожëнный Корсар вставили. —Красавчик какой, негодник просто, —слышит уже за спиной. «Скудные у вас, тёть Наташа, понятия о красоте, раз на малолеток тянет.» Из подъезда парни вываливаются все разом и также разом чуть не летят друг на друга, заскользив по льду. Кеды и кроссовки — идеальная обувь для гололëда, во время которого администрация города посыпать дорожки песочком не планирует. Только зайдя за угол дома, полностью скрывшись от глаз столь прекрасной женщины, Антон может спокойно выдохнуть и расслабиться, насколько вообще позволяет погода и ровно никакое сцепление между ногами и землëй. Идут за Андреем плечом к плечу, стараясь не грохнуться на ровном месте, пока тот ведëт Антона с Макаром за машиной тире корытом, спизженным то ли с металлолома, то ли с дачи деда вместе с дедом. Шастун особо не шарит, просто идëт за компанию, так как с утра пораньше завалился к Илье. —Бебур. —А? —отзывается парень, разворачиваясь к Антону лицом. Тут же нелепо машет руками, потеряв равновесие на какое-то время. —А что... Что это вообще было? Типа, с тëткой твоей что? —Кризис среднего возраста и разгульный образ жизни. Всех рано или поздно это настигнет, даже тебя, —разводит руками Андрей, отворачиваясь. —Не горю желанием лапать малолеток, —обиженно пыхтит в ворот куртки Антон, сопоставляя свою будущую холостятскую жизнь со сказанными словами. У него в голове немного не сходится реальность и фантазии, но подумает он об этом немного позже. Через лет никогда, к примеру. —Это мы ещë посмотрим, —смеëтся Макаров, —ты пока на верном пути с Утиными историями. —Так. Ты на моей стороне или чьей? —На твоей, Тох, конечно на твоей. Как ты мог про меня другое подумать? —Действительно. —Но опыт у тебя уже есть, —с видом сраного эрудита констатирует Бебур, самодовольно задрав голову. —Ой, да идите вы. У нужного места уже стоит тачка и пятеро человек рядом, раскуривая две сигареты на весь круг. Типичные представители ауе-забивного высера природы и родительской халатности. Юные фонкеры. Юный фонкер: вали боком на шестëрке деда и слушай пердëж с древнекитайским сабиком в багажнике. Таких дохуя и больше по всему миру, но Шастуну иногда кажется, что все обрыганы сие «золотой молодëжи» водятся только в его компании. Антон, как только позволяет плохое зрение, сразу замечает худющую как палка фигуру Выграновского. Тот пусть и стоит спиной, одним нахождением где-то в радиусе десяти метров красной точкой на мудак-радаре мелькает. Парень резко опускает глаза вниз, стараясь не смотреть на него и не поскользнуться на льду. Такого позора с фееричным падением назад себя он точно не переживëт. И нет, не потому что его после не соберут. Где Выграновский, там по закону всемирного тяготения и Булаткин топчется неподалëку. Шастуну просто интересно: кто проявляет инициативу в их отношениях и тащит весь утопающий корабль на себе. Ставит сотку на Егора, будучи хорошо зная Эда и его позицию по жизни «на похуях». Выграновский, как они подходят ближе, цепляется своей рукой за шастуновскую в знак приветствия и несильно еë сжимает, как обычно делают при поддержке. И либо Антон немного тупенький, либо понял всë верно и давление на ладонь принял за предупреждение. Поджимает губы и думает встать за Илью, прячась будто за каменную стену. Те самые чуваки, которые в пустыне между двумя знаками с самым близким путëм к воде и самым дальним к забиву выберут последний просто потому что zabiv it's my life, искоса поглядывают на них, делая вид, что им вообще плевать на происходящее. Даже Илья, служащий опорой и поддержкой долгое время, застыл с сигаретой у рта как фриц в окопе в ожидании развития дальнейших действий. Шастун и Выграновский в некотором смысле похожи на башен-близнецов: раньше их было двое, а теперь про них нельзя шутить. И если Шастун почти смирился со своей участью бывшего, то Выграновский принимает все упрëки слишком близко к сердцу и кидается на каждого как мелкая собачонка, тявкающая на прохожих. А щеночек Егорка лишь подпëздывает рядом, сливаясь при каждом удобном случае в закат или домой. Со своей компанией Антон за спиной называют Егора Мудаткиным, а после сразу прикусывают языки. Просто потому что в это время постоянно появляется Эд со своим ручным бобром, а в культурном-прости-господи-обществе про ебланов либо хорошо, либо никак. Книга об Эде называлась бы «Я познакомлю вас с болью, подставив вашу голову под поезд», — современная версия «Анны Карениной», где в роли самой Анны выступает Выграновский, только в конце не сиганув на рельсы, а скинув на них Шастуна. Эд, как и все псевдо фемки со своей ненавистью к мужикам, идеально подходит под эту роль. Про Антона — «Я и сам не ожидал, но мои петухи снесли вам два яйца». И если бы не юношеский максимализм с чрезмерной гордостью, очень даже возможно, что всë закончилось на счастливой ноте без ансамбля из ударных инструментов по лицу. Все, абсолютно все, находящиеся рядом, стараются не сводить глаз с этих двоих хотя бы потому, что однажды их стычка довела одного до перелома лучевой кости, а второго до компрессивного смещения шейных позвонков. —Эта? —Макар показывает пальцем на синюю машину, больше напоминающую шкатулку для ниток. Выграновский кивает. Антон с Макаром переглядываются, скептически поднимая бровь. «Говно?» —спрашивает один. «Определëнно говно» — подтверждает второй кивком головы. Пока Эд, словно примëрзший к земле смотрит на Макара, Макар ковыряется под капотом. После, приложив усилия, захлопывает крышку и смотрит на Антона, постепенно погружаясь в себя. —Волк говно не скажет, волк его покажет, —коротко комментирует Антон, смотря на кусающего губы Илью. Сомневается. Случайно смотрит на нахмуревшегося Эда и резко отводит взгляд. В его глазах Выграновский как воплощение всех смертных грехов, на которые не хватит смелости их совершить. И самый главный: переступить невидимую черту, будучи удержанным той самой гордостью, что вперëд родилась. Антонов хорни кошмар. Андрей указывает пальцем на вмятину на бампере, Эд сам говорит про царапины с левой стороны, Макар обнаруживает прожжëнные бычками сиденья, и Антон, честно, изо всех сил себя сдерживает, чтобы не спросить, откуда эта развалюха. «Опс.» —От деда досталась. —Она вместе с дедом Афганскую войну прошла? —ëрничает Шастун, всë никак не унимаясь. —Чë-то не нравится, могу тыщу скинуть. —Скинь, —активизируется Макаров. —Две, —тут же включается Бебурившили. —Ну ты не наглей... —Полторы, —подтрунивает Шаст. —Либо полторы, либо иди нахуй. —Да бля... —недовольно шепчет парень. Внимательно рассматривает свой же товар и, почесав переносицу, соглашается. Макар отбивает пятюню и победно ухмыляется. —С меня пиво, —шепчет он. —Замëтано. —Запрыгивайте, девочки. Когда Шастун садится, поднимает голову и сталкивается глазами с Эдом. Тот изредка кивает, слушая болтовню Егора, с таким воодушевлением рассказывающим что-то, что любой поэт такому восхищению позавидует. Выграновский упорно смотрит на Антона, даже когда Илья отъезжает на приличное расстояние. У Антона в голове пусто. У Антона в голове перекати поле. У Антона в голове поселился Эд, медленно тянущий сигарету. И он больно закусывает губу, лишь бы не думать о нëм, и тут же переключается на Андрея, что-то говорящего «Только не опять, пожалуйста.»

***

Антон пытается сосредоточиться на своих мыслях, фоном смотря какой-то фильм про географа и его любовь к высокоградусной выпивке, пока вырисовывает небольшие домики с референса на Пинтересте. Он слышит, как громко смеëтся Матвиенко, кажется, поселившийся у них, как гудит стиральная машинка и разговаривает Попов, вещая что-то крайне заумное про договоры и отчëты. Голова сейчас забита вообще другим, все его мысли — гиперактивные, не могут собраться воедино и разбиться по группам, чтоб было проще. Образовывающиеся на бумаге линии лишь усложняют задачу, но заканчивать он не планирует. Страх потерять свой скилл растëт с каждым разом, когда он меняет карандаш на книгу. В итоге ни на первом, ни на втором сосредоточиться не может и просто пропускает мимо ушей всë прочитанное и закрывает глаза на страшные скетчи. Дёргается, когда дверь широко открывается и ударяется об стену. —Антон, значит, прогулял уроки уже в третий раз на неделе? —Арсений облокачивается на дверную раму, держа телефон у уха. И по одному его взгляду чуть сощуренных глаз Антон понимает, что в данный момент его жопу от разрыва спасает только классная руководительница, трещащая, как грёбаный мопед посреди ночи. У Попова специально вывернута громкость звонка на максимум, чтоб Шастун мог расслышать каждое слово. Он слышит даже через наушники и саундтрек фильма как всю его семью проклинают до двадцатого колена. Чётко разбирает то, какой он хуёвый и управы на него нет, как нахамил классухе и спорил с ней, как прогулял уроки и опоздал сегодня на математику. Старая пизда ремнём бы проехалась по шастуновской заднице, и как только Антон это слышит, его прекрасные и ранее нетронутые спрессованной кожей булки инстинктивно поджимаются. Что-то ему подсказывает, что живым из комнаты он не выйдет. Арсений ещё какое-то время тупо угукает, смотря Антону прямо в глаза. У того они пересохли, ведь моргать он от холодного взгляда мужчины как-то забывает. —Я могу всё объяснить! —вскакивая со стула, кричит Антон, как только звонок заканчивается. —Конечно, мать твою, ты объяснишь! От быстрого перемещения и собственной криволапости Антон впечатывается пузом в стол, дёргается от разъярённого Попова как мяч от удара, и выбегает из комнаты, не забывая прочесать своим плечом стоящий в прихожей шкаф. —Иди сюда, —орёт Арсений, пытаясь ухватиться за кусок огромной футболки Антона. —Ты грохнешь меня, если я подойду. —Конечно грохну. Шастун! —Смысл мне, ай, сука, тогда подходить, если я хочу до завтрашнего дня дожить? Антон рад своим длинным ногам настолько, что благодарно трёт колёнку, которой ударился. Держится руками за плечи Матвиенко, вышедшего на ор, и просто уклоняется от слабых попыток Попова треснуть ему. Антон всё же горит желанием съебаться покурить, а не съебаться к чертям из квартиры с авоськой за спиной. —Успокойся! Давай поговорим! Эта старая кляча на всех гонит, мы её всем классом шеймим. Ну ты прикинь, она каждому родителю звонит и отчитывается о всех смертных грехах, будто они не узнают, —с надрывами говорит Антон, пытаясь переорать ржущего в голос Серëжу, который активно пытается перестать быть преградой между ними. —Видимо, мне повезло и я стал счастливым обладателем золотого, сука, словца, твоей любимой классной, —орёт Арсений, хватая со столешницы полотенце. —Щас ты у меня за всë оправдаешься. Шастуну совсем не нравится, что Попов скручивает мокрое полотенце. Он знает, что будет больно, уже имеет опыт с подобным видом оружия. Тут весь секрет заключается в ловкости и гибкости, и Антон ракетой успешно пролетает между обоими. —Да я те отвечаю, Арс! —Какая честь! —Матвиенко где-то хохочет, —Господин Шастун соизволил фамильярничать! Сколько ждал, а нужно было всего-лишь мину угрожающую состроить. Злой Попов = орущий Попов. Пиздец злой Попов = конец света для одного ушастого пацана в розовой футболке. —Причина прогула? —Да ты умом тронулся, Арс! —Шастун не успевает отойти и получает по спине, —У нас историчка заболела, урок в расписании забыли отменить. Эта ёбнутая после уроков сверху орала, ну пожалей же хоть ты меня, ну, —тараторит он. —Гну. Я тебе сверху ещё и за маты пропишу, камикадзе хренов. Опоздал почему? —Арс, Арс, Арс. —Всего две минуты! Она ни разу не орала до этого! —Да все на тебя, бедненького, озлобились, —в глазах Арсения можно разглядеть сверкающие молнии, вспыхивающие каждый раз, как Шаст пытается что-то сказать. —Попов, бля, успокойся. Матвиенко оттаскивает Арсения за футболку на безопасное расстояние — к раковине подальше от окна. —Ну он же мелкий ещë, чë с ним сделается за три прогула? —Я не мелкий. —Три дня по семь часов, Серëж! С его положением драть будут меня. —Ты сам на это подписался. —То есть это ещë и я виноват? —недовольно выделяя голосом последнее, спрашивает мужчина, волоча мокрое полотенце по полу и идя за Матвиенко. —Я такого не говорил, заметь. Арсений впадает в ступор, нависая над обувающимся Серëжей, пока Антон с точно таким же выражением лица стоит у окна на кухне и смотрит в спину Попову. «В смысле "в его положении"?» Да-да, Арсений Сергеевич, с этого момента поподробнее. Гадать просто так бессмысленно. —Так. Я пошëл, уже поздно. Ты, —указывает пальцем на стоящего за Арсением Антона, —будь хорошим мальчиком и не выделывайся, а ты, —на Арсения, —держать яйца в кулаке, а не кулак на лице. Понял? Понял. И уходит, оставляя их в тишине. Такой звенящей, будто после долгого прослушивания музыки в наушниках их вытащили. Попов стоит не двигаясь, накручивая на палец полотенце, пока Антон продолжает смотреть ему в затылок и искать в нëм что-то. —Что значит «в его положении»? —наивно спрашивает Шастун, словно значением слова интересуется. —Антош... —мужчина глубоко вдыхает, —понимаешь... —Если ты хочешь про детдом что-то сказать, то давай не на пальцах. —Конечно, —Арсений улыбается. —Ты просто детдомовский, а все твои проëбы заносятся в личное дело. После достижения нужного количества проëбов трясут меня, мол, придите в школу, ваш опекаемый ëбик, а после откройте дверь для проверки жилищных условий. Достаточно понятно? У Антона с одной части мозга мартышка стучит тарелками, а с другой орëт суслик. Объяснение на пальцах больше похоже на признание того, что он в родной семье приëмный и от него много лет скрывали правду. —Эй, ты чего завис? Чай будешь? Слабый кивок. —То есть тебя могут вызвать на разбирательство? —уже сидя за столом, подогнув ногу, переспрашивает пацан. Реально как с ребёнком. —То есть да. Не хочу никуда идти потому что мне хочется самому себе доказать, что я хороший, что ли. Даже не хороший, а могущий кого-то воспитать и сделать лучше. Я серьезно не знаю, как это по-нормальному объяснить. —Не бездарный? —Арсений поджимает губы и отворачивается. —Но ты ведь справляешься, —наивно спорит, широко раскрыв совиные глаза. Арсений отрицательно качает головой. —Судя по всему не справляюсь. Две кружки со стуком ставятся на стол, обдавая паром лицо. —Ну хочешь.. Хочешь я скажу, что больше так не буду делать? —тихо посмеивается Антон вместе с Арсением. Звучит как детский лепет. —Будешь же, я знаю. —Давай забьëмся, что не буду? —протягивая кулачок, Шаст отвлекается на пришедшее сообщение на телефон. Потом посмотрит. —На крови ты, конечно, клясться не будешь, так что давай. Попов протягивает свой кулак, и они одновременно стукаются ими, нелепо улыбаясь. Где-то в другой вселенной у Антона рушатся планы и появляются новые интересы. Где-то в другой вселенной Антон меняется. ОxanaxА Пойдëшь на нг к Макару бухать? «Блять.»