Отрочество.

Антон гипнотизирует глазами дверь так долго, будто она вот-вот должна проявить на своëм лакированном дереве сочинение, совпадающее с его мыслями и взглядами, или хотя бы раздеться. И как бы долго Антон не смотрел на эту дверь, за которой кипит активная жизнь, лишь редкими звуками около неё возвращая в реальность, та не меняется, вдруг открыв портал в другую вселенную. Не меняется и Антон, когда ручка тихо поворачивается, и на пороге уже стоит Арсений, замерший на месте под пристальным взглядом пацана. Тот в задумчивости сгрызает кожу с губ и бегает пустым взглядом по Попову, явно не понимая, где он. Где-то определённо не в этой комнате. Глубоко в себе и своих мыслях. —На, —на стол с тихим стуком приземляется тарелка с нарезанным на дольки яблоком и разделанная мандаринка. Потому что Антон опять не поел ни в школе, ни как пришёл из неё. А Арсению больно смотреть на выпирающие рëбра и позвонки. —И выпрямись. Забота, чтоб, как сказали ещё в детстве, не было сколиоза и горба. Антон расправляет плечи, боковым зрением смотрит на тарелку с фруктами, после провожает взглядом Арсения и слишком громко для человека, который недавно пытался слиться с интерьером комнаты и прикинуться одним из предметов мебели, говорит: —Стой. Мужчина дёргается от неожиданности, но поворачивается. Антон, до сих пор находясь в раздумьях, засматривается на силуэт облокотившегося Арсения, будто он Иисус во плоти или новое чудо света. Какая-нибудь Сверхновая, сжигающая слизистую и всë вокруг своими искрами. У него взъерошенные волосы с небольшим чёрным хохолком на макушке, расслабленное лицо и яркие глаза с неподдельным интересом в зрачках и с полной уверенностью в Антоне. Он смотрит так, будто действительно верит в литературные способности пацана. Он смотрит так, будто действительно не сомневается в его умениях. Он смотрит так, будто действительно верит, что у него всё получится. И если бы Антон не успел прожить с ним три месяца, не стал бы сомневаться в вере в него. Только вся поповская вера заканчивается на внимании при разговоре, потому что это вежливо, и наводящих вопросах, ибо показаться со стороны персоной самовлюблëнной и пофигистичной — табу. Он же, вроде как, любит светить. —Можно я посмотрю? —негромко спрашивает Попов, боясь спугнуть неожиданно пришедшее вдохновение. Антон ничего не отвечает, потому что молчание — знак согласия. На листке в линейку нарисованы гипсовые шары, заштрихованные слишком сильно и с неправильно положенными тенями, прямоугольники с такой же штриховкой и уродливые цветочки с пятью лепестками. И среди этой какофонии рисунков можно прочесть что-то действительно дельное и логичное, соответствующее теме сочинения на первой строке. —Ты не мог вставить банальные примеры из книжек Толстого? —Использование примеров Толстого — богохульство, а я в бога не верю. Достоевский со своей любовной лирикой лучше, но все его примеры с трагичным финалом и жестокостью по отношению к себе. Арсений недолго молчит, нависая над парнем и продолжая читать. —Толстой гениален. —Угу, генитален, —мужчина цокает и мог бы дать несильного подзатыльника, но покушение на светлое — вдохновение — должно караться законом, по себе знает. —Любовь ведь нельзя брать с примера, это что-то своё, что должно само придти. Или свалиться на голову, как наковальня в мультиках. Ставит точку в последнем предложении, заканчивая свою неожиданно пришедшую мысль, и ещё раз перечитывает тему: «Что такое любовь?». Пять баллов Добровольскому за чёткое следование темам уроков и ненависть к Серебряному веку. —Я же не могу брать за основу диснеевские мультики со счастливым финалом, чай, не маленький. Шастун, как бы странно это не звучало, полностью доверяет вкусу Павла Алексеевича, спокойно идёт с ним на контакт и адекватно воспринимает его критику, даже вслушиваясь в то, что тот говорит на уроке — большая редкость, с его-то породой. Антон до боли сердечной любит Добровольского, потому что у них много общего. Они оба ненавидят русскую литературу за её подробные описания дубов и истерики на полтома, оба склонны к излишне чёрному юмору, оба могут спокойно понимать друг друга по мимике. Павел Алексеевич, пока что, единственный, кто добился шастуновского внимания, опозорив в первый день работы на весь класс. И каким бы сентиментальным не был Антон, он оценил это. Ещё Шастун уважает Павла Алексеевича за ненависть по отношению к сказкам и за то, что он не отпиздил его тетрадкой по творческим работам за упоминание Навального как защитника интересов людей и его патриотизм к современной буржуазии. А это, между прочим, многого стоит. Хорошее было сочинение, Антон его потом сжёг. Ибо оно было слишком похоже на зарубежные произведения, состоящие исключительно из глаголов со скоростью поездов в метро без обратного пути. Английская литература равносильна пиздецу, (или Антону просто так везëт), потому что смысла в ней как такового нет: главный герой не сдох, тема педофилии и бедности не поднята, концовка как будто оборвана на середине. И что, извините, с таким набором делать? Вот и Антон не знает, обычно запихивая все книги с нерусскими писателями подальше под диван. Ещë зарубежная литература это сказки, да такие, после которых только повеситься на розовой фате невесты хочется. Он, конечно, знает, что все концовки переписаны на более добрые и счастливые, но текст от этого краше не становится. Антон, вообще, любит читать, но в большинстве случаев названия не соответствуют содержанию, описание как будто настрочено на скорую руку чисто для галочки, а сам сюжет оставляет желать далеко лучшего. Шастун может смело выëбываться, не боясь проиграть в вызове «попробуй высри сам» как минимум потому, что его сочинение, написанное на пьяную голову, стало призëром в районном этапе какого-то конкурса про мировую культуру. А это, между прочим, придало целый вагон уверенности, ибо от блевания за школой он отрываться не собирался. Добровольский за шкирку затащил в кабинет, по головке, конечно, никто не погладил, но купончик на триста рублей в Буквоед дали. Антон в тот же вечер купил книгу и в который раз разочаровался в ней, высказывая учителю всë своë недовольство. С любовью к курению и сну может посоревноваться один только учебник в красной обложке, как книга Рекордов Гиннесса, потому что такой хуйни читать пока не доводилось. Антон готов биться за свои каракули до выбитых зубов и отбитой головы, пока та не перестанет моментально генерировать новые идеи и выстраивать в голове предложения. Дай парню любую тему — в миг пустит свои мысли на самотёк и за короткий срок настрочит связанный текст. Гордится своей писаниной, что пиздец. Однако как бы сильно Шастун не любил Добровольского и литературу в целом, сочинения с темой соплежуйства, как сейчас, он ему никогда не простит. Не потому что не может ничего написать, а потому что также, как и литератор, не понимает всю психологию русских романов. Но за то, что он любимчик, ему многая откровенная хуета сходит с рук, ибо в этом говне они разбираться будут либо так же оба, либо не прикоснутся к нему вообще. Арсений успевает дочитать до примерного наброска описания чего-то светлого, что греет душу, когда на написанное в его присутствии ложится ладонь. На просьбу полчасика посидеть на диване и поиграть в роль музы, ведь, цитата: чё ты, Арс, ты же актёр, помоги дитю с филологическими наклонностями, соглашается. С ним как-то спокойнее и легче, чем в звенящей тишине пустой комнаты, которая так и давит на мозг этим «Что такое любовь?». Антон знает, что это такое, но ворошить прошлое и тем более вставлять его в сочинение на два листа желанием не горит вообще. Вся его любовь — обман и истерики со скрипящими от давления друг на друга зубами. И что-то внутри говорит, что повторение такой любви равносильно акту быстрого саморазрушения. А с Арсением чувствуется вся мягкость и нежность, как в дольках мандарина на тарелке. С ним удивительно спокойнее, чем с Выграновским, и одно воспоминание о нём вызывает лишь застенчивую улыбку и быстрый стрёкот сердца, в отличие от неконтролируемо нахмуренных бровей и белых костяшек на кулаках. Образ Попова отпечатывается под веками и не выходит у Антона из головы полчаса безостановочной писанины, ведь это больше, чем просто силуэт. Ведь это он — Арсений, способный одним своим присутствием зажечь все огни мира и согреть в ту же секунду, не прилагая особых усилий. «У Арсения что не сторона, то неизведанность.» —Веришь вообще в неë? —всё же решается спросить Попов, всё это время смотря ему в спину. Опять скрючился. —В любовь? —Арсений кивает и тут же осекается, угукая вслух, так как мальчишка не смотрит. —Думаю, что вся любовь заключается в привыкании и принятии чужих взглядов. Ты вот живёшь с человеком долгое время, но продолжаешь после его ухода заваривать чай на двоих или добавлять столько ложек сахара, сколько любит он. Любви как таковой ведь нет, есть прилегающие к ней. Целый комплекс процессов, на фоне которого и понятие влюблённости тлеет. —Меня всю жизнь учили, что любовь — это доверие прежде всего. А всë остальное уже надумано теми, кто не любил никогда, для красочности слога. Антон поворачивается лицом к мужчине и за долгое время впервые смотрит прямо в глаза, стараясь тем самым докопаться до правды или просто докопаться. —Ну и какого черта ты предлагаешь мне брать пример с Толстого, если сам его нормально привести не можешь? —победно усмехается, откидываясь на спинку компьютерного кресла. —Ты-то не сможешь сказать, что это такое. —Ты не так глуп, как кажешься на первый взгляд, —Арсений ехидно улыбается в ответ, показывая тем, что сдаваться не намерен. Только вот он уже проиграл и даже не заметил этого. —Я далеко не глупый, просто у меня ветер в голове и подростковая дурь не выбита. А так я вполне интересный собеседник. «Это как посмотреть.» —Так что ты напишешь в сочинении? Полезешь в книги Достоевского искать мораль и что-то ценное? —Запихну в примеры своего папашку, верующего в светлое фьюче, —Арсений опять закатывает глаза. Антон же тихо смеётся с этого, понимая, что в некоторых аспектах жизни не очень хорошо влияет на него. К примеру, приучил его к дурной привычке. —И как пример приведу его неудачную подростковую влюблëнность в повариху. —Антош, что за вольность? —широко улыбается, укладываясь боком на диванные подушки. —Я не маленький. —Никто и не называл тебя маленьким. —Ты всегда меня называешь Антошей, когда пытаешься выставить маленьким, —дует губы Антон, жуя дольку мандаринки. Та брызгает своим соком на ранки на губах, щиплет их, вынуждая скривить гримасу. —Тош, я называю тебя так, потому что это умилительно-ласкательное обращение к тебе. —Себя поласкай. И то, что ты старше, не делает тебя взрослее. —Мой возраст делает меня авторитетней в твоих глазах, —Арсений поднимается с дивана, неспеша продвигаясь к коридору, —а ещë воспитывает в тебе уважение к старшим, желание им потакать и равняться на них. На меня, —на последних словах откровенно смеëтся, скрываясь за шкафом, разделяющим коридор на две части. —Это кто тебе такое сказал? И что за наезд на Фёдор Михалыча? Куда ты пошёл? Вернись! Попова Антон догоняет уже на кухне, прихватив с собой пару долек мягких яблок. Чувствует приятный запах чего-то жареного, обходит Арсения боком, так как кухня узкая, а тот от плиты стоит далеко, и плюхается на кожаный уголок. —Она вела историю и была самой красивой женщиной на тот момент. Лучшей среди грымз со всей школы. —Самой красивой женщиной была, есть и будет Мерилин Монро. Арсений говорит, что каждый смотрит со своей колокольни. С ростом Антона ему никакая колокольня не нужна, на него и так смотрят, задирая головы к верху. Но сам факт того, что Арсу когда-то симпатизировала женщина, пусть и старше, приводит в культурный шок. Антон, если честно, думал, что на противоположный пол Попов никогда не позарится. —А ты когда-нибудь любил? —спрашивает парень, заинтересованно подперев щёки ладошками. —Ну… Я не особо научился разбираться в своих чувствах… —Ну Арс! —Если доказательств нет, то и любви не было, —Антон зло пыхтит, всем своим видом показывая, если он не получит нужного ответа, то фаталити будет гарантированно. —Любовь — это ведь особое состояние души, при котором ты весь мир любишь. Конечно любил, был грешок. Парень в душе смеётся, вспоминая соседа-алкаша и остальных пьющих. У каждого жёны, которых они вдобавок ещё и пиздят. Он вот никого не пиздил, но до женитьбы как-то не дошло. И у Арсения, судя по отсутствию кольца на пальце и длинных волос по всей квартире, тоже. —Расскажи, —глаза заинтересованно блестят, а локтями Шастун чуть не залез в тарелку. В сметану на картошке всё же вляпался. —Они все были очень красивы, —лица их расположены так близко, словно Арсений рассказывает какую-то тайну, за которую тоталитарное правительство его повесит на глазах у прохожих. Он мягко улыбается, подняв глаза к потолку. Антон знает, что означает такой взгляд. Он сам так делает, когда пытается вспомнить, что было раньше, —Сначала думал, что с каждым буду раз и навсегда, но вечного ничего не бывает. —Почему каждым? Арсений чуть наклоняет голову, и Антон без слов сразу всё понимает. Были догадки, но как-то несерьёзно. —Самыми долгими были отношения с девочкой со школы. Она была на три года младше, а у меня в голове, кроме Питера и профессии актёра, имелось ещё желание вдоволь набегаться. Она прощала мне всё, но опять же, у всего есть предел. Я благодарен всем людям, с которым был знаком, за то, что они просто были, потому что без них не было бы меня. Арсений не поворачиваясь выключает кипящий чайник, Антон же жуёт свою картошку с такой скоростью, словно переваривает всё услышанное. Так и есть. Таким откровенным Арсений ещё никогда не был. Даже Матвиенко говорит, что из пьяного Попова клещами информацию не выудить — только выжидать, пока сам созреет. А тут он взял, да рассказал. И по нему видно, что он ни капли не жалеет о сказанном. Скорее окунается в ностальгию. —Всё же ты веришь в любовь. —Надеюсь, что и с тобой рядом будет человек, с которым ты в неё поверишь. Съязвить что-то вроде «надейся» не позволяют остатки совести. Если бы Антон пустился во все тяжкие и не знал ничему цену, обязательно бы всю откровенность Арсения разбил бы одним махом. И сейчас делать этого откровенно не хочется. Не из-за серьëзности момента, а от уважения. Мужчине наверняка было непросто переступить через себя и вывалить наружу почти всë, что было внутри. На это нужно немало сил и храбрости, чтоб не быть засмеянным. Учитывая Антона, который гогочет как конь даже с тихого чиха. Арсений ещё немного рассказывает что-то из своей студенческой жизни, и Антон слушает его с таким интересом, что картошка изо рта валится. Кроме Павла Алексеевича он с такой заинтересованностью слушает только Оксану с её сплетнями, чтобы успеть обсудить каждого. Попов добровольно входит в клуб интересов Шастуна, скромно присев на самый дальний стул в углу в тени, чтоб не было видно. Проблема в том, что пацан отчётливо видит его силуэт в темноте и старается запомнить каждую деталь до чёртового расположения родинок на щеках. И ему это так нравится, что сложно не заметить этого бредового фанатизма. Теперь Антон знает, что добавить в сочинение.

***

—Я знаю о нëм всë. Знаю, что означает его многоточие в чате. Знаю, что означает его молчание. Знаю, что означает его нерасторопность. Я знаю его как облупленного, а он продолжает прилюдно смеяться, будто всё происходящее — представление в театре. И ржёт он не потому что ему смешно, а пушто у него истерика без солд-аута и зрителей в зале. Его проблемы в хуй никому не упёрлись, только он этого понять не может. —Он просто нравится тебе, и потому ты бесишься. —Бешусь я потому, что уже как два часа мог съесть свои твистеры, а не пялиться на твою голую жопу. Антон раздражённо бьёт занавеску в примерочной и отворачивается, в который раз пытаясь выискать в магазине женского шмотья что-то интересное. Но ни обезумевших мамашек с плачущими детьми, ни старых бабок с садовыми галошами, ни знакомых как назло нет. И это бесит его ещё сильнее. —Я не влезаю в них, —хнычет Оксана, прыгая на месте в попытках влезть в джинсы на три размера меньше повседневного. —Это потому что надо меньше жрать. —Это потому что не нужно размером штанов выëбываться. Котелок вроде варит, а на простые вещи тебя приходиться наводить, —пыхтит Шастун, откровенно злясь на Суркову и еë неудачные попытки в минимализм. —Какой размер на тебе? Новые принесу. —Там нет большего размера. —Ты сомневаешься во мне? Парень сам поворачивает девушку к себе спиной за петельку и отгибает ткань на талии, рассматривая бирку с размером. После оставляет подругу одну и идëт в отдел джинс, заранее пожелав себе удачи в бою с чëрными солдатами. Это был не расизм, просто афроамериканский по отношению к штанам звучит ущербно и колхозно. Когда джинсы нужного размера, цвета и фасона надеты, Оксана по-новой заводит свою шарманку, работающую на последнем издыхании под аккомпанемент скрипов и устрашающих звуков. —Так почему нет? «Женщин бить нельзя, женщин бить нельзя, женщин, сука, бить, блять, нельзя.» —Ты глупая или что-то? —девушка цокает, недовольно закатив глаза. «Чë у вас всех за дебильная привычка цокать?». —Тебе напомнить, чем эти совместные посиделки закончились в прошлый раз? Антон смотрит на Оксану, повернувшуюся лицом и надувшую губы. Не прав, конечно, что чуть ли не орëт на неë своим громким шёпотом, но прав в своих словах, а это (в данный момент, когда мозг пытаются просверлить со всех сторон) может сыграть на руку. —А я вот помню. Помнят и воспитатели в детском доме, помнят и все учителя в школе. Расквашенную в фарш рожу Антона сложно было выкинуть из головы. До сих пор помнят ещё и Эда, который со сломанной рукой и надломанным зубом три месяца ходил, также помнят его злую мину, когда рука неправильно срослась и еë пришлось заново ломать. Два раза, ибо на момент срастания кости он снова умудрился её сломать. Не лазьте, дети, пьяными по деревьям, у учёных всë же есть сомнения, что вы произошли от обезьян. «Он уж точно, пушто такого примата в зоопарке нужно поискать.» Антон вообще не жалеет об этом случае. Он бы добавил сильнее в сто крат, была б возможность. —Почему вообще нельзя без него? —хороший вопрос, Антон и сам не раз им задавался. Ответ тут же всплывал на поверхность, думать вообще не пришлось. —Так выглядят ваши ловушки Джошкера или ты меня пытаешься на несуществующем пиздеже поймать? Я за него в рот брать не буду. Оксана складывает губы писей и смотрит с таким отчаянным выражением лица, будто она разведёнка с прицепом из семи пиздюков. —Илья с ним корешит, вот почему. Если бы не эта сука, я бы с радостью пошëл. Сейчас Антонова радость максимум, как может измериться, так это в какой-нибудь завалявшейся конфете на дне рюкзака и сигарете с кнопочкой. Ни того, ни другого он впихнуть в рот не может. Все конфеты он сожрал ещё на перемене, а работники магазина навряд ли одобрят курение в общем зале. —Давай быстрей, ты заëбала. —Не знаю, брать их или получше что-нибудь посмотреть? —Оксана крутится возле зеркала, явно любуясь своей задницей в новых не её (пока что) джинсах. Антон осматривает её, совершенно не стесняясь открыть штору нараспашку. В конце-концов у него есть весомый аргумент, что никому она не нужна и никто не смотрит. В плане выбора одежды ему априори проще даже со своим ростом, и совсем немного жаль Суркову с её фигурой анорексички после обжора. —Они нравятся тебе? —кивок. —Очень? —ещё один. —Знаешь, с чем будешь носить? Со многими вещами сочетаются? Действительно нравятся тебе? Точно нужны и ты их не бросишь «до лучших времён»? А вот сейчас? На все вопросы Оксана отвечает положительно, следовательно, одной проблемой меньше, осталось только заплатить за джинсы и кофты, взятые скорее для декора шкафа, ибо такую хуету откажется носить даже Арс. А у него, между прочим, рука набита на вещи с приёбом. Уминая твистер с сырным соусом за обе щеки, Антон и подумать не может, что творится у Оксаны в голове. А у неë там нейроны взрываются от поступления новых идей, напоминая чем-то минное поле с кучей ловушек. Куда ни ступишь — тут же подпалишь очко. Суркова делает так, как считает нужным, и продолжает свои доёбы. «Сука тупая», —только и может вставить Шастун. —Антош, скажи мне честно, если бы Эд предложил всё начать сначала, ты бы согласился? И смотрит, как на врага народа. Шастун впадает в ступор. Как бы да и как бы да, но как бы нет, если вспомнить, что пришлось пережить. И он не особо горит желанием снова отсиживаться у Макара, помогая ему с сабиками для машины и работами для универа. Такого позора ещё раз он тупо не переживёт и не сможет доходчивым языком объяснить, что произошло. Как полгода назад замкнётся в себе и будет стараться абстрагироваться от внешнего мира, постепенно увязая в своих чувствах, как в трясинном болоте. Хотел выбраться, да не смог. Не хватило сил, энергии и просто желания. Так и останется на дне, планируя не пускать в подушку рыбок по ночам, а пялить в потолок без малейшего желания подниматься с кровати. Точно знает: Выграновский не собирается на него смотреть, а Антон не планирует убиваться из-за него. Он выше (во всех смыслах) этого и свободного времени не так много на всяких там губошлёпов. —Нет. Я, бля, ни шагу больше к нему. Пусть с Мудаткиным нахуй идут. «Уроды.» —И правильно! А к Ильюше ты идёшь, чтобы он понял, кого потерял. Антон немного ахуевает с «Ильюши», но вслух об этом не говорит. —Знаешь, что обычно происходит с теми, кто старается доказать, кого они потеряли? —Оксана опирается грудью на столик и по-детски широко открывает глаза, полностью готовая услышать великую мысль от маэстро любовных дел Антонио Шастенес. —То же, что и у вас с Ильюшей. В гогочущего мыслителя прилетает один огурец в майонезе.

***

Арсений Антону нравится. И как бы сильно Шастун не любил ярких и харизматичных людей, Арсений первый, кто, как русалки в море, что-то напевает и утягивает за собой. Антон не сопротивляется. Наоборот, сам тянется к нему, пусть в первые дни строго-настрого запрещал себе даже кивать ему в ответ. Попов определëнно знает, как найти подход к людям. И к Антону он подошëл вплотную, буквально дышит ему в затылок и говорит: слушай меня. Пацан слушает. Слушает и смеëтся, как не бывало раньше ни с одним из так называемых родителей. Смотрит и вникает, стараясь анализировать и искать необычные решения, самостоятельно подстраиваясь под Арса. Делает и думает в точности также, как и Попов. Всë, лишь бы угодить Арсению. Скидывает свою привязанность к нему на нездоровое явление, как бывает в книжках на полке и фильмах на сайтах. Думает, что недостаток внимания уже перерос в синдром дефицита внимания, и хочет себе мозг от подобных мыслей вырвать. Он не болен. Не может. И пока паранойит, не замечает, что все книги с пометкой об ограничении возраста и в жанре детектив, а фильмы сняты как триллеры. Ему кажется, что он постепенно тонет в Арсении, как в воде, только у него совсем не хватает времени, чтобы спокойно сесть и подумать над этим. Когда же это происходит, он отрубается, потому что устаëт как собака. Но ответить на простой вопрос «почему?» самостоятельно смог. По пунктикам себе расписал, выбивая каждый на подкорке мозга, чтоб запомнить и постараться не утонуть ещë раз. «Потому что не переживу. Потому что было уже.» И закончилось плачевно для восприимчивого Антона. Арсений днëм весь такой заводной и весëлый, ему тридцатник, а в задницу будто моторчик вставили. Шастун может только завидовать его спортивности и выносливости, так как сам он уже на третьем кругу по стадиону задыхается. Засыпая с Арсением через стенку, Антон каждый вечер видит обратную сторону медали. Совсем тусклую и не блестящую: нужно всматриваться, чтобы разобрать гравировку. Каждый раз топая ночью на кухню попить водички, Антон сквозь щëлку двери видит одно и то же: пустой взгляд, отстранëнность от мира и грустная мина. Телевизор постоянно включëн скорее для дополнительного освещения, лишь бы не провалиться в трясину своих же мыслей. Парень уверен, что Попову не интересно размножение гиппопотамов с турецкими сериалами после полуночи, доказательством своих же догадок является тихий звук, максимум вывернутый на троечку. Арсений тупо смотрит сквозь телевизор, и Антону в такие моменты безумно хочется забраться мужчине в голову, лишь бы увидеть его мир изнутри. Уверен: там нет розовых очков и единорогов, там темно, как в жопе, и лишь какие-то действительно важные события слабым светом освещают путь до мозжечка, чтоб загнаться с троекратной силой. Чтоб не выбраться вообще. Орудуя утюгом по гладильной доске, Антон волком смотрит на лежащего на спине Арса. Даже маска из белой глины — или что это за херня — не скрывает серость лица. Наоборот делает его более выразительным и синим, подчëркивая остроту скул. —Что с твоим отцом? Антон автоматически резко выпрямляется, игнорируя закаменевшую спину. Таращится так, словно Арс ему не вопрос обычный задал, а что-то вроде «Антош, я, оказывается, могу рожать» сказал. Весь его вопрос звучит крайне некорректно и абсурдно, но Антон понимает любопытство Арсения и неумение нормально формулировать предложения в расслабленном состоянии с какой-то косметической фигнëй на лице. На лбу обезьянка, хлопающая в тарелки и тупо качающаяся туда-сюда. Не готов он был к таким вопросам, и с чего вдруг такой резкий порыв залезть в пизду поглубже, не понимает. Нормально же общались, как говорится. —Скажем так: он вышел за хлебом, но я по сей день вижу его из окна. Арсений со своим ебанутым строением мозга и любовью к всяким странностям не понимает, что ему сказали. Вернее понимает, но не может подобрать слов, чтоб уточнить. Он вообще планировал омолодить свою кожу, если верить производителю глиняных масок и выяснить какие-то непонятные для себя вещи из личного дела Антона, а не шарады разгадывать. Самой главной шарадой является то, куда делся второй родитель. —Он типа... объявлен пропавшим без вести, но я его как бы видел недавно. Около полугода назад, месяцев десять может. Фиг знает, он был очень похож, прям очень, —стараясь разгладить пересохшую наволочку, пахнущую куревом благодаря личностям, скрюченным над гладильной доской. —Хочешь сказать, что он живой? —у Арсения трескается засохшая корочка между бровей. —Живее всех живых. Типа прям огурец. «Пошути ещë. Конечно, блять, нам же смешно постоянно. Считай, со своим будущим ты уже определился, клоун недоношенный.. » —Он звонит тебе, интересуется как дела да всë такое? Антон отрицательно мотает головой, откидывая в сторону свои трусы. Или это были трусы Арсения. Они уже не удивляются, когда ходят не в своей одежде. Еë так много, что можно обменять на бутылки с водой и раздать по одной каждому голодающему ребëнку Африки. —Я не очень разбираюсь, но разве ты не должен с ним быть? —Я никому ничего не должен — это а, а бэ: он прав родительских лишëн, разве не читал? —Антон жмëт на кнопку подачи воды на утюге и случайно попадает струëй в Арса. —Прочитал, если б об этом хоть слово было написано. Расскажешь поподробнее? —Пусть для тебя это будет тайна, покрытая мраком. Антон цепляет пальцем резинку трусов и кидает те Арсению, потому что чëрных с утками у него точно не было. У него вообще утки отвращение вызывают.