Отрочество.

—Прошу тебя, в глаз себе ножом не ткни, —в который раз повторяет Арсений, украдкой поглядывая на чистящего на протяжении часа картошку Антона. Большая часть продукта уходит ему в рот, остальное, кажется, будет почищено примерно никогда, грозясь быть съеденным без остатка. Тридцать первого Антон привычно не ощущает пресловутого новогоднего настроения. Из домашних дел он занимается тем, что подворовывает с доски Арсения колбасу — тот как старый дед ворчит, что полпалки докторской, нарезанной студенческой нарезкой пропала из-под носа. Антон лишь качает головой и выпрашивает ещë два кусочка для домашних. Собственно, больше Антон ничем не занимается, кроме как на мозги капает и иногда подпевает песням с телека. Арсений также не питает особой любви к Новому году, никогда не питал, не задалось у него с этим. Поэтому над украшениями особо не заморачивались, поставив повыше маленькую пластиковую ёлку, дабы та случайно не оказалась на полу; пришпандорили дождик к корпусу телевизора так, чтоб тот каждый раз сползал на середину экрана от быстрой ходьбы; дождиком поменьше обмотали ручку туалета. Из остатков Антон соорудил бывшую мишурную петлю в свою комнату. Бывшую, потому что смотрится очень неорганично на фоне томиков Цветаевой и Есенина. Теперь громадный голубой дождик кинут на стол и страдает от покушения кошачьих зубок на себя, после оказываясь в кошачьем лотке в частично переваренном виде. —Как думаешь, как они определяют победителя? —Антон кивает головой на небольшой навесной телевизор, мотающий прошлогодний выпуск Karaoke Star по федеральному. Смотрит на поющего актёра, и с данной только ему осторожностью не отрезает себе палец острым ножом. Мужики в доме пока остались, и при полном наборе конечностей (пока что). И если один из них — самый тощий и громкий, не заткнётся и не вытащит шило из задницы, число инвалидов на ближайшие два квадратных метра пополнится на одну штуку. —Не знаю, я планировал уже картошку начать резать. Ты всë? Ну Анто-о-он. Арсений разочарованно вздыхает, устало потирая красные глаза. В пластиковой миске лежат пять почищенных и разрезанных на половинки картофелин. И этого мало для кастрюли оливье, ведь, цитата великих людей: я неделю потом готовить не буду, это ли не счастье? Счастье у каждого своё, и у Арсения оно измеряется в жареных пельменях, времени на приготовление коих уходит больше, чем на мясо по-французски, и салатах на новогодние праздники. Он вообще немного с ебанцой, — на таких, если верить астрологии и всем законам физики, внимание принято не обращать. И даже здесь Арсений пересëк финишную черту, из раза в раз сверкая похлеще звезды на центральной ёлке. Антон, до этого уткнувшийся в телек, сейчас глупо хлопает глазами, медленно пережёвывая картошку, старается всеми возможными способами не провоцировать, чтоб Арс не ругался. Тот и не ругается: спокойно берëт нож, заранее отваренную морковку и начинает чистить еë, чтоб не ждать, пока Антон закончит. Стоит поспорить о том, кто больше жалеет, вызвавшись помочь. Антон выстрадался по максимуму, прожужжав все уши про тупую одноклассницу, которая залетела во второй раз, и затёкшую спину с руками, ведь помогать готовить — не языком пиздеть. Особенно, если навык готовки последнее, что удостоится познать, и простые макароны превращаются в бога всех пастафарианцев. —Я вот думаю, что они для телека просто так говорят, а на самом деле никаких путёвок не дают, —всё же продолжает мучать картошку. Самостоятельно ведь в добровольцы вызывался, умирая со скуки. —Ты собираешься куда-нибудь? —Арсений как-то пропускает всё, что сказал пацан, задумавшись о своём. Он в последнее время выглядит тихим и ходит, будто в воду опущенный. На все вопросы Антона о своём состоянии лишь отмахивается, тут же улыбаясь, чтоб парень не беспокоился из-за пустяков. Тот и не беспокоится, каждый раз щуря глаза и поджимая губы. Видит, что что-то не так. И это «не так» ощутимо повисает в воздухе тяжёлым облаком. —А ты отпускаешь? —Меня Серёжа звал, можешь со мной пойти, если хочешь, —улыбается Арсений, заранее зная ответ. —К Серёже? —Антон вздёргивает бровь, мол, ты дурак или как в голову пришло подобными словами при детях разбрасываться.—У него сексистские шутки в инсте, а ещё он хач. И ещё он Гниду не любит, —после упоминания Гниды тут же оборачивается к окну, радуясь за спящего на подоконнике кота. Шастуну каждый раз больно становится, когда Матвиенко шикает на кота, привалившегося к его обоссаным, как их однажды назвал Антон, ботинкам. Калоши ни разу за последние пару лет не были ни обоссаны, ни обблёваны, а повышенный интерес к обуви объясняется тем, что Матвиенко до этого наступил на кошачью метку и притащил её в дом. Сам виноват. И когда в него тетради летят, и когда Антон на него обижается. —Так, он армян — это раз, шутки у него действительно тупые — это два, на Книда он бычится постоянно, у него травма — это три. Однажды обоссаный неприученным к лотку котом кроссовок на травму смахивает только в том случае, если моча была радиоактивной и оставила от палёной баленсиаги ровное нихуя. В век технологий и стиральных машинок кроссовок можно было постирать, что и сделалось в тот же день, а не ущемлять одного из котов во всём. За малышей мстит теперь Антон, огрызаясь на Матвиенко каждый раз, как тот решает доебаться до него с вопросами про школу и просьбой показать рисунки. Ни того, ни другого Серёжа ни разу не слышал и не видел, потому что все хачи ассоциируются у Антона с чем-то нехорошим. И это нехорошее в одно время почти поселилось в арсеньевской квартире, когда у последнего был завал на работе и полыхали ярким пламенем дедлайны. —Даже не армянин, —усмехается Шаст. —Он даже в национальности неполноценный. Попов сразу схватывает, на что было обращено внимание. —Антон, что за пассивная агрессия по отношению к людям другой национальности с низким ростом? —сам пытается сдержать улыбку, ведь ущемление говнюков по типу Матвиенко не принимается в обществе и он, как прилежный отец, должен заставить своего отрока сожрать банку чёрной гуаши. О, у Антона есть пара вопросиков к людям другой национальности. Украинцам, к примеру. —Было бы смешнее, если бы ты добавил, что не учил меня такому, —Антон смеётся, прикрывая рот рукой с ножом, пока Арсений пытается не испепелить его взглядом. —Не нравится он мне, мутный какой-то. И я даже не про цвет кожи. Я вообще с ребятами на хате планировал сидеть, отпустишь? —Что за ребята? Адреса, номера телефонов, имена, девичьи фамилии матерей? «Три цифры на обратной стороне карты и мы переезжаем жить в Анапу. Я имëн-то у половины не знаю, о чëм речь вообще?» —Зачем тебе это вообще? —Чтоб я знал, в какие дебри переться, чтоб тебя из жопы доставать. «Ты ещё просто не знаешь, из каких жоп мне приходилось выбираться без чьей-то помощи.» —О-о-у, как это мило, ты беспокоишься за меня, —парень расплывается в широкой улыбке, хихикая с порозовевшего скулами мужчину. —Всё нормально будет, я так уже не в первый раз делаю. —Переживаю за тебя, дурачка. Шастун по-детски показывает Арсению язык, уминая очередную картошену. С набитым ртом и пухлыми щеками его оставляют без контейнера, вместо него впихивают десяток яиц. Их, Арсений уверен, Антон точно есть не будет, хотя бы потому, что выдави в него майонеза, и на стол можно будет подавать свежеприготовленного Антошку. До одиннадцати они доживают чудом, благо существует интернет и сайты с фильмами без лицензий и подписок. Возможно, американский ремейк британского сериала про многодетную семью долбоёбов далеко не то, что принято смотреть заветного тридцать первого, но «Ирония судьбы» и «Один дома» давно стали заезженными, а последний слишком переоценён. Всех всё устраивает, особенно Антона, который за всю жизнь Новый год в том понятии семейного праздника, которым тот клишируется не первый год, встречает раз шестой. Чтоб именно с родителем (пусть и не биологическим), бутербродом с ненатуральной красной икрой и несменной на протяжении второго десятка лица на экране. Удары курантов Антон с Арсением считают дуэтом, пока строчат на заранее подготовленных стикерах желания. Парень долго думает над своим желанием, совершенно не зная, что написать, и на последней минуте, последний раз пробежавшись беглым взглядом по комнате, всё же придумывает. Арсений дал добро на бокал шампанского и Антон, пытаясь не спалить настрадавшиеся днëм пальцы, успевает зажечь бумажку до двенадцати и выпить бокал в два глотка, мастерски делая вид, что никогда до этого не пил. Выходит совсем плохо как минимум потому, что Антон как-то спалил себя и признался в том, что побухивает. И кто его знает, был ли Шастун в тот момент с вертолётами в голове. Ну, а с кем не бывает? Бывает со всеми и Антон не исключение. Сам Арсений, пока Шастун отплëвывается от подгоревшей бумажки, трясётся, как припадочный, улыбаясь от уха до уха, смотря на эту неуклюжую шпалу, едва догнавшую его в росте. А после, ловко перегибаясь через подлокотник дивана, вытаскивает увесистую сине-бело-чёрную коробку. Антон было открывает рот, чтоб пошутить про Газпром и сбывшиеся мечты, как тут же затыкается, стоит Арсу повернуть коробку. Сказать то, что у него вытекли глаза при виде надписи PS4 на обороте — ничего не сказать. Пацан на секунду задумывается о том, что его подарок в сравнении с арсеньевским выглядит как сраная самодельная открытка. Даже когда уходит в свою комнату, мнётся перед Поповым с ебучей печаткой, продолжает так думать. Потому что никто не носит печатки в двадцать первом веке — это раз, тридцать кусков на фоне восьми, ради которых познал основы фриланса, выглядят как кусок говна — это два. Но Арсений рад. До солнечных морщинок рядом с глазами, до горящих бликов в радужке, до чертовски широкой и белоснежной улыбки. Рад настолько, что сначала пытается задушить подростка объятиями, а после крутит рукой с печаткой перед носом всё оставшееся время. Серебро идёт Арсению. Следом сообщениями и звонками (только у Попова) взрываются телефоны. Шастун машет крестнице Арсения, здоровается с его сестрой и неловко улыбается его маме, стараясь не краснеть ушами от комплиментов, льющихся в его сторону. Больше всех, конечно, Антона нахваливает восьмилетняя девочка, и Арс честно пытается изо всех сил не засмеяться, но подтекст в шутке про кольца становится последним, после чего мужчина не может успокоиться минут пять. В двенадцать как по команде начинается обстрел. Пока весь дом пялится на салюты, они успокаивают Книда и Ареса от громких звуков. Шастун искренне ненавидит каждого, кто считает своим долгом слить деньги на свистящую хуйню и поставить взлетать ту под самые окна, чтоб ебануться побыстрей от инсульта. Через тридцать минут Сергей Борисович вызванивает Арсения Сергеевича, и они вместе с Антоном Андреевичем собираются в гости. Арсений к Матвиенко, Антон к Макарову. Пока звенит январская вьюга и не видят люди друг друга, пацан наоборот ищет приключений, сильнее сжимая снежок в руке. Как только Арсений оборачивается проверить его, ибо долговязая фигура продолжительное время не маячит в поле зрения, ржёт на всю улицу над Поповым, испугавшегося прилетевшего в лоб снежка. Тот в долгу не остаëтся: подбирает комочек снега, когда-то бывший снеговиком, и кидает тот Антону за шиворот. Мстя это ведь блюдо, которое подают холодным, да? Вот Арсений и охладил, разбив снежок одним давлением на куртку. Правильно Шастун сделал, что шарф не завязал и не застегнулся, выëбываясь своей приспособленностью к низким температурам. Сейчас, глядя на его жалкие попытки не выдать того, как его сиськам холодно, он чересчур натянуто улыбается, тыча Арсению факом в ногу. Тот показывает фак в ответ. Подбегая к Арсу со спины и толкая в сугроб, прыгнув сверху, он не думает про то, что со спины нападают исключительно крысы или педики, и про то, что арсов телефон тоже полетел в сугроб. Арсению также на это по барабану, когда он пихает голову Антона в снег и отбегает к тротуару, истерически гогоча и расталкивая пьяненьких прохожих. —Много не пей и за временем следи. В шесть чтоб вернулся живым и невредимым, —отдышавшись, Попов читает нотации, проверяя кольцо на пальце. Не потерял. —Ты что, я же не пью. ЗОЖ и все дела, цирроз печени там, гастрит. —Выпей хотя бы столько, чтоб твоё «не пью» не закончилось обнимашками с белой керамикой. Всё, постарайся дел не наворотить, я не намерен тебя вытаскивать из пизды. —Есть, сэр, —Антон шутливо отдаёт честь, ударяет кроссовок о кроссовок пятками и разворачивается, ускоряясь в шаге, чётко держа направление в район разбитых малолеток и склеенных стариков, ибо у Оксаны, если верить её гневным сообщениям, все носки промокли.

***

—Диг ми нау, энд фак ми лейтер, —Антон вываливается из узкого и скрипящего от каждого движения лифта, фальшиво не попадая в ноты. Ах, если бы его слышала преподавательница по вокалу в садике, она бы истошно визжала «А я говорила, Шастун, что пение тебе не дано». Антону похуй как и на суку, которую в пять лет в лицо так и назвал, ведь он не крыса, чтоб за спиной пиздеть, так и на её вокал, ведь Оксана принимает его медвежьи пыхтения в любом виде, блея похлеще драной овцы. —Энд синг ит ту тюн оф, фаггот, фаггот, фаггот, —длинные кудри, набрызганные лаком с блëстками для долгого сохранения образа, лезут в рот, изрядно растрепавшись от тряски головой. Суркова отплëвывается от них, меняя руку с подарочными пакетами на другую. Они, совершенно не стесняясь, громко смеются на весь подъезд, распугивая дедов Морозов и Снегурок, давно упившихся советским шампанским. Долго стоят и звонят в потрёпанный жизнью звонок, ведь какому-то умнику приспичило закрыться на ключ. Снова пропевают первые строчки припева за неимением хорошей памяти. —Оу, диг ми нау, —Антон широко улыбается, обнимая Макара, укутанного в красную мишуру, пока Оксана старается зачесать волосы так, чтоб в глаза не лезли. Антон от её кудрей и стойкого аромата цветочных духов весь обчихался, так что пусть и она теперь мучается. Примостив свои ботинки на единственный не занятый угол большой обувницы, Шастун поглядывает на искрящие глаза подруги, пока та обнимает радостного Илью. Кажется, она готова повиснуть на нëм и болтаться до конца своих дней, ведь ей, такой миниатюрной, нравятся люди выше и больше еë самой. Шастун отдаёт Илье красиво замотанную бантом вафельницу с Авито, стараясь не сдаться под напором несерьëзности и не засмеяться. Его лицо — сама невозмутимость, ибо у Макарова можно найти абсолютно всë, начиная с монтировки и заканчивая жестяной банкой из-под печенья с нитками. На сие чудо техники Антон наткнулся случайно в рекламе, долго не решаясь перейти на сайт. Продавец обещал высшее качество и вкусные завтраки; что там было написано дальше, Антон уже не читал. Главное, что вафельница не пахнет гарью, не выглядит грязной и ломаной, а Макар любит поесть — больше ему и не надо. Илья, как только отлип от Оксаны, стискивает в своих руках Шастуна, вместе с ним старается не упасть в тесной прихожей. Его скетчбук с пачкой акриловых карандашей уже покоится у Антона в руках и последний всеми силами старается не запищать от радости, ведь знает, что формат А4 с плотными листами стоит необоснованно дорого, вгрызается Макарову в плечо. Оксана протискивается между ними и убегает в гостиную, кишащую людьми и бутылками. Пацану искренне интересно, как проводит свой досуг в архитектурном Макар. Тот рад видеть ушастенького Антошку и рассказывает даже больше, чем требуют вопросы Шастуна. Дойдя до гостиной, Антон чуть не выменивает у Ильи место в университете, успешно предложив свою роль школьника. Он бы хотел днями и ночами кропотать над правильной штриховкой, а не заучивать до головокружения формулы из геометрии. Ничего нового и особенного в комнате не появилось, исключая бесчëтное количество алкоголя, залипающих в телефоне людей, явно младше восемнадцатилетнего возраста и кучу снэков, часть из которых активно хрустит и застревает в зубах. Всë такие же три наброска недоделанных гипсовых голов на стенах, натюрморт вазы, постепенно пускаемый на палитру, плакат — вишенка среди скучных обоев: картина «Битва при сухостое», нарисованная с Антоном. Всë, как было когда-то год назад, когда Антон, заняв своё любимое место на диване с банкой дешёвого пиваса, погибал вместе с Макаром. Взяв цитрусовую Балтику, Антон отбивает кулачок Позову, сидящему с девятиклассницей Катей. Парень, не отвлекая молодых от светской беседы, быстро интересуется, как у Димы дела и переключается на Оксану, успевшую обцеловать половину женского состава пьянки. Ценности в виде перепросмотра новогоднего поздравления от вождя у них нет, да и зачем, если единственная запрещëнка во всëм доме в лице политической позиции всегда в сердце. Социальные максималисты, что с них взять. Единственная традиция, которой все участники сборной солянки придерживаются каждый год — поздравление друг друга. Должно же быть хоть что-то хорошее на празднике семьи. Встав со всеми присутствующими в круг, Антон, пока его очередь не наступила, успевает рассмотреть каждого, отметив их крестиком в голове. Единственный, кого он не обнаруживает, не собирается, видимо, проходить вообще, только какого чëрта здесь забыла его неугомонная пассия — вопрос без ответа, ведь всем глубоко поебать. Семнадцать человек в старой бабкиной квартире слишком дохуя, только никого это не останавливает. Илья с особенно красивой Оксаной пытаются разобраться с инструкцией к по приколу подаренной вафельнице, которая отчаянно отказывалась идти с ними на контакт и помогать с приготовлением вафель. Разбирались, правда, наедине и уже который час, так что ходили по квартире подозрения, что вафлями там и не пахло. Дима включает в себе спящего до этой поры альфа-самца и активно катит свои шары к Кате, заваливая ту фразами из фильмов и цитируя ей мемы, ведь лучше когда ты один, а не когда ты два и второй вообще не аллё. Андрей с Дариной играют в лесенку, чередуя бутылку с Антоном, ведь он одинокая шпала, которая наблюдает за бухущей в хлам Ирой, сосущейся с каким-то парнем девочкой и за теми, имена которых он не хочет называть, поэтому анаграммирует их Бибой и Бобой. А ведь когда-то его так называли… Буквально за час Антон напивается до состояния, в котором не может стоять без опоры. Все без исключениями находятся в нëм же. Илья с Оксаной уже перешли в ту стадию, в которой можно не прикрывать рот рукой при смехе, строя из себя леди, а выпустить своего внутреннего зверя — умирающую косатку. Дима тоже перешëл в активное наступление и закрылся с Катей на кухне. Пить чай с вафлями, ведь Макар с Сурковой пропадали не потому что трахались, а действительно шаманили над чудом техники. Андрей с Дариной благополучно свалили домой, не сложно догадаться зачем, ведь после второй рюмки Дарину понесло на дедовские анекдоты, а матушка наказала Бебурившили вернуть мадам в целости к трём. Те, чьи имена нельзя называть, закрылись в другой комнате. Дальше антоновская фантазия пускается в пляс, но за рамки дозволенного не заходит. Пытаясь разглядеть сквозь калейдоскоп ярких огней гирлянды коридор, идёт, держась за стены. Пацан запирается в ванной и сразу припадает к крану с холодной водой, плеская ею в лицо в попытках немного протрезветь. Получается, если не брать в расчёт разболевшуюся голову и сухость во рту. Руки пахнут металлом от всего клада на пальцах, Антон специально старается ударить себя по лицу, чтоб немного развеять ясность ума, но получается у него ровно нихуя и этими ударами он быстрее сотрясение заработает. Повсеместно грядёт такое чувство, словно больнее уже не будет. Будто сбывается, сбивая с некрепких ног, обвивает плющом, обличает во всëм. Не страшно. Не больно. Всë это ненастоящее, временное. И яркие круги вокруг скоро пройдут, и слабость в теле. Усевшись на стиральную машинку в очень неудобной позе, зажмуривает глаза, сдавливая их пальцами, и дышит ртом, каждой клеточкой тела ощущая приятную уязвимость. Ему бы домой пойти, а не обтираться по ваннам, стараясь оставаться в сознании и не задремать. Антон совсем не замечает, как резкий поток тёплого воздуха проникает в холодную комнату. Ему немного не до этого — он в стельку ужран и чувствует себя куском мяса без костей — таким же мягким и бесполезным. —Ты норм? Этот хриплый голос Антон узнает из тысячи, если не из миллиона. Эд материализуется во всей своей возможной красоте: короткая стрижка с блёстками в волосах, слишком яркие губы от вина на фоне узкого белого лица, мешковатая футболка, закрывающая костлявое тело, и массивные кроссовки на высокой подошве, чтоб все видели, что ничего безопасного из себя он не представляет. —Я покурю здесь? —вопрос риторический, ведь Выграновский уже завалился в ванну лицом к Шастуну, пытаясь поджечь самокрутку. —Бледный ты весь, точно норм? Антон одними губами произносит: да, порядок, а сам прислоняется затылком к прохладной плитке на стене, прикрывая глаза, в который раз за ночь пытаясь абстрагироваться от мира. Почему Выграновский курит в ванной, валяясь в белом корыте без воды, Шастун вообще хуй его знает. У него есть проблемы посерьёзней в виде подступающей к горлу тошноты и учащённого сердцебиения. —Столько бегал от меня, и вот, здрасте. «Хуем по пасти.» В ушах ничего, кроме звенящего шума и пердящих басов попсовой музыки. Шастун если бы мог, перенёс бы себя по щелчку пальцев в лес, где слышна лишь тишина, а не это и голос Эда под похрустывание тлеющей самокрутки. —Эд. Тот заинтересованно поднимает голову, мол, чё тебе надо, и его моська с сомкнутыми в одну линию губами смотрится комично, учитывая расставленные ноги по обоим бортикам ванны. Антон, когда-то основательно взявшийся за изучение формы головы и правильные черты лица в рисунке, а также вспомогательные линии для портретов, смело может сказать, что Эд не подходит под канонные стандарты красоты: вечно разбитые губы в половину лица; крупный нос, в будущем испорченный татуировкой; мимические морщинки между бровями от того, что вечно хмурится; нагоняющий панику взгляд всё из-за тех же бровей и тени от них; чернильные рисунки на шее, больше смахивающие на партаки, если быть откровенным. Выграновский даже рядом со всеми кумирами Антона не стоит, но всё же умудрился показать свою особенность в необычности и занести себя в список чуть ли не самых красивых людей за последнюю тысячу лет. Где-то рядом стоят Оксана с Арсом, незаинтересованно насвистывая что-то себе под нос. —Ты веришь ещё? «В тебя? Всегда. В нас? Если только рядом будут утопающие.» —Я не знаю, Эд. Честно не знаю, —напрягать голосовые связки и шевелиться сил нет вообще. Поэтому Антон едва слышно говорит, будучи уверенный, что его услышат. Раз в год ведь и палка стреляет. —Какой я теперь в твоих глазах? После всего, что было после, —недолго помолчав, спрашивает вновь. Потушив окурок о бортик ванны, парень напрягает руки, поднимается, вылезает и специально встаёт напротив Шастуна. Слишком близко. Старается смотреть в глаза, только у последнего они опущены. Хочется спросить, что было до, но Антон лишь раскручивает извилины своего мозга, стараясь подобрать нужные слова. На ум не лезет ничего хорошего, и это, возможно, правильно. —Двуличный, недоверчивый, неуверенный, агрессивный, глупый. И это я только поверхностные признаки назвал, не капнув глубже. Такой же, как и Антон. Эд смотрит так, словно ждёт продолжения. Буквально кричит: добей же, я жду, весь внимание. И возможно это первый раз, когда Антон видит его таким заинтересованным и озадаченным сказанным. Шастун не может больше ничего сказать. Лишь пялится на Эда, запоминая малейшие из черт лица, стараясь выжечь их на подкорке мозга, словно от этого станет легче, словно смысла от этого будет больше. Всего-то стоит сказать всё, что думаешь, и сюжет, как у многих судеб, будет прописан до конца дней, оставаясь небольшим шрамом на мягкой коже с миллиардами уцелевших клеток, которые со временем также, как и этот шрам, не заживут. —Мне было больно от того, что я испытывал, когда мы были вместе. Мне было больно от того, что я в первое время был счастливым человеком, —говорит Шастун, а в голове по кругу крутится одно: как новый год встретишь, так его и проведёшь. И что-то ему подсказывает, что год у него пройдёт не очень. Разглядывая серую бурю в глазах напротив, Антон послушно наклоняет шею, позволяя Эду вдоволь надышаться им. Слыша запах алкоголя, чувствуя его горячее дыхание кожей, расслабляется, прикрывая смыкающиеся веки. Шастун всегда был падок на тактильность, и Эд знает об этом. «Хоть о чëм-то он знает.» Выграновский выскальзывает рукой из его волос, ведёт ладонью по шее снизу-вверх, приподнимая его голову за подбородок, рассматривает родинку на кончике носа, обводит ту пальцем и ловит его губы своими, целуя медлительно, долго, стараясь не касаться языка. Так, как целуют тех, кто никогда не вернëтся. Антон видел, Антон знает. Ему жутко неудобно: у него ноет спина от неудобной позы, затекла шея, а ногу прокалывает сотней иголок из-за недостатка крови. Эд целует в висок, в щёку, за ухом, спускается ладонями по ткани толстовки к рукам, скрепляя те в замок с антоновыми. Парню дурно от этих прелюдий. Он чувствует, как водка, которую пил до этого, мелкими толчками поднимается выше, как пальцы, за которые держится Эд, горят раскалённым металлом, а губы немеют, как от сурового мороза. —И не жалеешь? —больше звучит как усмешка, типа смотри, что я творю, как кручу тобой, а ты в это время сделать ничего не можешь. Ну и каково тебе? Антон молчит, как по сценарию проговаривая всë, что давно хотел бы сказать. О чем мечтал каждый раз, как только открывал глаза. Во что верил, проходя мимо. И то ли внутри что-то оглушительно громко щëлкает, то ли за пределами ванной кто-то бьëт стены кулаками, отчего Антона словно озаряет. —Жалею. О каждой потраченной секунде на тебя жалею. У Эда выравнивается дыхание и он наконец-то осмеливается посмотреть Антону в глаза. —Я хочу впредь быть осторожным, Тош, —говорит еле слышно. Шастун ему не верит. —Ты никогда не был осторожен со мной. Всегда искал повода уколоть или задеть, а когда такового не было, ёрничал просто так. Это была твоя прерогатива. —Я любил тебя. —Ты не можешь. Тебя воспитали так. Но это не значит, что ты не умеешь. Просто по-своему. Особенно. «Ты по натуре своей резкий, безжалостный, дерзкий. Или я просто не знаю всей правды.» Если одним словом можно описать то, что чувствует Антон, то этим словом была бы трансформация. И не в лучшую сторону. Шастуну хочется выбежать из ванны, расталкивая всех на своëм пути, упасть на пол посреди комнаты и метаться, как бешеному. Ему хочется неистовствовать. Хочется буйствовать. Вывернуться под таким углом, чтоб кости прорвали кожу, а мышцы дважды перекрутились. Чтоб каждый понял, что ему хуже всех на свете. Его ломает, продолжай он смотреть на Эда, который, кажется, более-менее счастлив, пусть и пытается отрицать это. Он никогда не признает, что готов сравнять себя с землёй, если понадобится. Антон успел узнать его достаточно хорошо, чтоб говорить об этом. Он, как-никак, повидал некоторое дерьмо, крепко держа Эда за руку. Но ни Эд, любитель доебаться снихуя, ни Антон со склонностью к профайлингу, не могут объяснить, почему после обычного, казалось бы, чмока в губу, ощущение такое, будто Антон страну продал. Будто предал того, кто видел надежду только в нëм. Сжимает пальцы в кулаки, стараясь спрятать руки под бëдрами и нормализовать дыхание. Нельзя чувствовать столько всего сразу. Внутри смешивается всё: и ненависть, и бывшая влюблённость, щемящая душу, и агрессия, растущая в геометрической прогрессии, и давно появившийся пессимизм. «И ничего хорошего.» —Ты кинул меня, опозорив на всю школу как минимум. Каждый в доме считал нужным пальцем ткнуть, будто я, блять, неведома зверюшка. Ты, Эд, нихуя не поймёшь, даже если очень захочешь. Ты-то в стороне белой овцой остался, —чувствует, как маленький кусочек льда в груди начинает таять, насыщая водой давно засохшие органы. И от этого хочется к хуям разнести всё вокруг. —Антон… Я не хотел и мне правда очень жаль… —Да мне похую, что тебе жаль! —не замечает, как стеклянная кружка, стоящая рядом, разлетается на осколки под ногами. —Ты, ты, блять, сам ко мне подошёл, —выговаривает слова с такой чёткостью и напором, что любой диктор будет нервно грызть локти. —И ты же, блять, комедию на весь район устроил, выставив меня виноватым. Из-за твоих уёбливых подсосов у меня сдвиг чашки коленной и трещина в позвоночнике. И ты, сука, пытаешься чё-то сделать сейчас, будто ничего не было. Сгладить все ёбаные углы, чтоб было нормально. «Проблема в том, что нормально не было ни-ког-да.» —Антон. —Нах… В ванную падает бухой в зюзю Егор, заваливаясь на Эда с Антоном. Не удержавшись ни за Эда с Антоном, ни Эдом с Антоном, пиздохается вместе с ними в ванну, наполнив ту звоном чугуна об своё лицо. Антон пылает гневом и ненавистью из-за недоговорëнной фразы, Выграновский смотрит на Егора, как на чудо света. И только пусть попробует снова завести шарманку о всех своих люблю-не могу. Ситуация прям как в анекдоте: сидят, значит, три гея в бассейне, а первый второму говорит: —Я тебя та-а-ак люблю, утëнок, —Антона от Булаткиных слов тошнотой по горлу. Он бы и рад сблевать, только обстоятельства, желание погреть свои локаторы и Выграновский на ногах не позволяют вылезти. Антон смотрит на него с таким перекошенным лицом, мол, я же говорил, блять, а ты мне любил, любил. —Да-да. Взаимно. Смотрит прямо в глаза Антону. «Нихуя не взаимно. Нихуя, блять.» У Шастуна широко раскрыты глаза, он не может понять почему. Приспичило же в лучшее время по уши увязнуть, а после расхлёбывать самому, сгорая от ненависти. Эд же не виноват, что Антон лохом родился. Он так, мини-дополнение в виде аксессуара — клеймовой табличкой на груди висит. «Лоховская собственность Эдуарда Выграновского» —как высокомерно звучит, аж зубы сводит. Антон ощущает, как это чувство подавляет области мозга, участвующие в процессе принятия решений. Появившаяся средоточенность позволяет ему сортировать воспоминания, прокручивая их в мыслях по несколько штук в секунду. И все они яркие, ослепительные. Обжигающие. Такие вырвиглазные, из-за чего белое пятно в глазах уже переползает на другую сторону. Момент — и темнота. Сидит, не двигаясь, боясь пошевелиться, будто его разорвут за лишнее движение. «Ослеп?» —Если ты ждёшь того, когда же я наконец скажу тебе забыть о нас, то мне нечем тебя порадовать. А у Антона всë как будто наизнанку, голову холодом жжëт. С водкой он определëнно перебрал. Прислоняется затылком к стене, закидывая голову, и смотрит на Булаткина с Выграновским, одним своим присутствием вызывающим неприязнь. Их отношения — неудавшаяся попытка в «Красавицу и Чудовище». Выдержано всë в лучших традициях Диснея: море пиздостраданий, главный герой, который не симпатизирует своей возлюбленной, и одинокий подсвечник. На эти телячьи нежности, вызывающие отвращение, по факту и смотреть незачем, ибо неоднократно видел всë под разными ракурсами и с разными людьми. Но противореча себе же, остаётся в ожидании продолжения. То явно не будет блистать неожиданностью, и даже по зацикленному пути не пойдёт. Потому что Эду бы объясниться, но всё это время он стидит с опущенной головой, продолжая перебирать пальцами волосы спящего Булаткина. Антон от этой картины кусает губы изнутри. Он в гневе. Его корёжит от негодования. Эд гладит Егора по голове, пропуская пряди его волос через пальцы, смотрит на Антона так, будто ему действительно жаль, и если бы не Егор, они бы могли поговорить нормально, насколько это возможно. Ведь ему нравится слушать хриплый голос, нравится находиться с ним вдвоём. В квартире жутко громко орёт музыка, слышны крики и смех тех, кто находится за пределами ванной комнаты, и там, он уверен, сто процентов весело. Но Антону на это почему-то плевать, пока он находится в обществе Выграновского. Антон просто понимает: всё, что он пытался объяснить Эду, всë, что хотел с ним чувствовать, всë, о чëм говорил, не может быть осуществлено и услышано. Кривая не может стать прямой, как ни пытайся. У всего есть предел, и предел Антона лишь в одном человеке — Эде, за рамки которого выйти, казалось бы, никогда не будет возможно, держа в голове каждое воспоминание, как птицу в клетке. Впервые Антон понял, каково это — взрослеть. Шастун ещë раз смотрит на эту умиротворëнную картину, собирается с силами и закрывает дверь перед своим носом. «Конец?» В реальность возвращает чей-то кашель, доносящийся как из-под толщи льда. И либо музыка настолько громко орëт, либо градус алкоголя достиг апогея и Антон теперь не сможет различить лево от права. До выключателя вроде бы дотягивается, успешно щëлкая по нему. И картина из склонившейся над унитазом Оксаны ни капли его не радует. Антон мягко собирает еë кудрявые волосы на затылке, завязывая браслетом-пружинкой со своей руки. Мягко поглаживает по спине и лишь когда видит, что Суркова не двигается, оставляет еë одну, вспоминая маршрут на кухню. Там есть кофе. Антон всегда его пьëт, чтоб на утро не было хуëво, а если вспомнить все совместные попойки — похмелье Оксане обеспечено. Туалет российской хрущëвки далеко не балкон Франции с мраморными вставками, но и они живут не в Европе. И пить кофе в узком накуренном помещении с жëлтыми потолками от никотина, вообще-то тоже своего рода романтика. Один такой сумасшедший точно должен найти красоту в уродливом. —Да убери ты эту хуйню, я просто серëжку уронила, —огрызается Суркова, отмахиваясь от кружки. Тут же оживляется, кончиками пальцев убирает потёкшую от слёз тушь, продолжая сидеть, не поворачиваясь лицом. —Куда? —тупо спрашивает Шастун. Ещё «зачем?» бы спросил, и роль в фильме была бы тебе обеспечена. —Антош, ты дурачок? Пиздец, семь кусков в толкан смыла, ебануться. Антон встаёт за Оксаной, поставив кружку на пол, и вместе с ней заглядывает в лоно унитаза, рассматривая на дне золотую капельку. Столько вопросов и совсем нет ответов. Парень садится на пол, закидывая ноги на стену, чтоб было удобней, складывает руки замочком на груди, прислушивается к булькающим звукам по правую сторону от себя, прикрыв глаза, попивает пустой кофе. Не сложно догадаться, чем занимается Оксана. —Как думаешь, я слабохарактерный? Мне в последнее время всë чаще кажется, что да. —Что? Ты к чему это вообще? —Оксана оборачивается слишком резко, задев антоново лицо своими кудрями. Смотрит, как тот присосался к кружке чëрного кофе, на вкус являющийся таким себе. —Просто… —Достала! —радостно орёт девушка, по локоть засунув руку в воду. —Пойдëм, я руку помою и покурим. Давай, вставай-вставай, чë разлëгся? Суркова несильно пинает Антона по бедру, в итоге просто перешагивает через него, на последок крикнув, что перешагивать обратно не станет, он и так длинный. Парень растирает холодными пальцами уставшие глаза, ненадолго задумывается, зачем ему это вообще, и в конце-концов встаёт. Ждёт подругу в коридоре, не решаясь пойти за ней, и просто дышит через рот. —Этот? —Оксана выныривает из ванной резко, пугая Шастуна. Тот прикрывает глаза, показывая, что она права. —Карлайл вытащит это. —Фу, как некультурно. Если цитирование «Сумерек» как-то поможет, то Антон готовь хоть весь сценарий заучить, вставляя его где попало. Но между пересказом говно-франшизы и пересказом говно-жизни разница чувствуется за километр. Хотя бы тем, что в первой голубой цвет присутствует только в первой части, в отличие от второй, где голубой господствует всю жизнь. Оксана, достаточно выпившая, пытается разобрать в пьяном бубнеже Шастуна обещанную завязку и отвал жопы. Понимает только то, как он заебался, и то, какая же Выграновский мразь. Тут она ничего против не имеет, прекрасно зная каждый нюанс годовалой ситуации. —Ты как вообще? —прерывает тишину, начиная беспокоиться за лёгкие Антона и его вторую сигарету. —Ноги в бок — всё заебок. «Ещё раз такое выкинешь, отправишься в долину смерти юмористов СТС. Оттуда живым точно никто не возвращается.» —Бери пример с неудачной пародии на Джастина Бибера, —Суркова откровенно смеётся, стараясь разрядить обстановку. У неё успешно получается, ведь Антон не из обидчивых и брезгливых. —Не надо с него пример брать, он вообще реальность туго воспринимает, —на балкон заходит Дима, вытаскивая из-за уха сигарету. Он выглядит максимально расслабленным и счастливым, возможно немного уставшим. Но таким, как все люди, которые наконец-то добились своего. —Мальчик, ты снег, —начинает Дима, плавно водя рукой с сигаретой по воздуху. —Которого что? —подключается Оксана. —Не будет, —заканчивает Антон, выдыхая дым в звёздное небо шумящего города.

***

Тихо и темно. Шастун только успевает стянуть свои насквозь промокшие кроссовки, как квартира моментально озаряется светом подъездной лампочки и шуршанием подарочных пакетов. Арс пришёл. Если бы они изначально поспорили, кто вернётся пьянее, то Антон значительно уступает Попову. Он хотя бы может стоять без опоры. Мужчина лишь чихает, хорошенько уебавшись башкой об тумбочку, и запирается в гостинной, не подавая признаков жизни. Силы Антона заканчиваются примерно тогда, когда он снимает шорты с сушилки. Откидывается головой на заранее разобранный диван, строчит Оксане сообщение о том, что он дошёл, после плетётся на кухню за водой, и словно магнитом притягивается к дверям гостинной. —Ты спишь? Довольно странно интересоваться таким, после того, как Антон с грацией бегемота в посудной лавке прошёлся по квартире, вдоволь погремел чашками, в голос поговорил с котами, а теперь практически лежит на Арсении. Конечно, он всё ещё спит. —Нет, —Антон видел, как Арсений поменял позу, как только его голова просунулась меж дверей, но осведомить его всё-таки посчитал нужным. Мало ли у него белка и ситуация пиздец? Так хотя бы самому Арсению будет спокойно. —Знаешь, что Оксана сделала? —расплывается в такой широкой улыбке, что нужно быть слепым и глухим, чтоб не узнать о ней и не заразиться в ответ. Арсений внимательно слушает историю про серёжку, подложив одну руку под голову, а второй отстукивая ритм по дивану, улыбаясь и посмеиваясь моментами. Когда Шастун хрустит позвоночником и пихает ступни в стыки дивана, подползает к нему сам, обхватывает руками за плечи и притягивает к себе, медленно закрывая глаза. Антону становится тепло. Он робко обнимает Арса за талию, утыкаясь носом в ключицу, жмётся инстинктивно, потому что объятия по-настоящему согревают, и ощущает, как бешено колотится у Арсения сердце. Ничего не говорит, ведь его, антоново, пробивает своим сокращением рёбра и отдаётся стуком на грудине мужчины. Антону от этой уязвимости в руках, этой хрупкости, слабости, будто выламывает и все остальные кости тоже. Потому что Арсений скользит ладонями вверх, останавливаясь между выпирающими от напряжения лопатками, щипает за них и залезает пальцами под кость, до щекотного приятно водя там пальцами. Всё так ярко и искренне. Антон тонет в этом трепете, постепенно размякая, позволяет водить пальцами ещё медленнее, не выгибаясь и уворачиваясь, а подставляясь. И молится на то, чтобы это продлилось дольше. Арсений не может остановиться. Как бы ни хотел, как бы ни понимал, что правильнее прекратить всё — не может. Поэтому по-детски жмётся теснее, измывается над его лопатками с преступной чувственностью и ни о чём другом в данный момент не хочет думать. Арсений пальцами пробегается по спине, словно пересчитывая, останавливается на каждом позвонке, спускаясь к пояснице и поднимаясь вновь, улыбается уголками губ. Антон самым кончиком языка мажет по губам, тянется к нему и целует так мягко и нежно, что голову снести может. сносит. Пацан вздрагивает, стоит только дотронуться до его поясницы ладонями. Он настолько раскалённый, настолько горячий, что Арсений, медленно ведя кончиками пальцев по спине вверх, обжигается о его кожу и сам воспламеняется. Он прихватывает его губы своими так осторожно, словно не целовался никогда в жизни. Арсений перенимает инициативу, потому что опытнее. Проникает языком в чужой рот, проводит кончиком языка по ряду зубов, посасывает язык. Антон смущён до горящих щёк и кончиков ушей: отвечает неуверенно, будто боится. Подросток, обычно думающий о последствиях, сейчас плюёт на них, даже вскользь не желая придумать, что будет утром. Антон никогда не зарекался себе никого не любить. Он обещал, что будет выбирать людей лучше. Не себе обещал. Той, кого при всëм желании не смог бы сберечь, пусть и пытался. Ведь все его действия равны противодействию, и этот поцелуй, он надеется, останется в памяти лишь пьяным бредом. Очерчивая большим пальцем щëку Арсения, несильно кусая за нижнюю губу, надеется, что это останется пьяным бредом и недостатком дофамина.