Отрочество.

Матвиенко, вроде, человек взрослый и образованный, состоявшийся в жизни и местами уверенный в своих способностях, часто серьëзный и деловой, но иногда таким ëбиком бывает. Первые сорок лет в жизни мальчика очень трудны и тернисты — это знают все и по-научному сия философия называется аксиомой. И это, пожалуй, единственное определение, очень точно подходящее Серёже. Весь он — одна маленькая аксиома. Как говорится: скажи, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Арсению довольно сложно дать определение Матвиенко одним словом, чтоб било точно в цель и подходило по всем генотипам и фенотипам, но будучи человеком начитанным и повидавшим некоторое дерьмо, на уме крутится одно: нихуя. В голове абсолютная пустота, где-то рядом катится перекати поле и завывает ветер. Он, знакомясь с Матвиенко, был готов по традиции на всë, что угодно, кроме клетки с крысами на обеденном столе. И ладно бы Серëжа озверел и запихал своих родственников в металлические прутья, так нет же, он действительно припëр в поповский зоопарк двух крыс. Где-то получасом назад, стоя на пороге, Арсению нужно было поднять белый флаг, задрать руки выше головы, отдать все свои конфеты, оставшиеся восемь жизней и стремительно капитулировать под землю, а не пялиться на Матвиенко так, будто подобные ситуации происходят каждый день и совершенно нормальны в этом доме. Можно подумать, Арсения ничем не удивить. Отчасти это так, ведь он знает больше, чем кажется на первый взгляд. Только вот даже двум маленьким крысам и Матвиенко в офисном костюме в принт Бэтмена он не удивился — просто закатил глаза и отошёл в сторону, ведь через порог не разговаривают. А после выпал из мира. Либо в зоомагазине Серëжу укусили те самые крысы, либо он просто не поел, что много вероятно, раз агрессивно стучит дверцами навесных шкафчиков в поисках чего-нибудь съестного. Пыхтит, что хочет борща, а у Арсения в холодильнике только кастрюлька с оливье, банка красной икры и запечённая курица. Ругается на двухдневный хлеб и в конце, успокоившись, достаëт замотанный в пищевую плёнку нарезанный на ломтики сыр. Нет, его точно укусили. Арсений смотрит на это, сжимая кулаки в попытках выпустить бушующую внутри на самого себя злость. У Попова из-за своей чувствительной натуры и мягкого характера склонность к резкому упадку сил, апатия и невышедшая за ночь текила, мешающая нормально функционировать мозгу. Ему на раз-два накрутить себя и ходить отстранëнным от мира, не понимая ни слова. Перейти ту тонкую грань, когда остаётся меньше шага между шизофренией и реальностью, утопая в однообразие бытия и раздумывая над тем, зачем же ты появился на свет, Матвиенко не дано за имением более устойчивой психики, зато склонность к подобному самокопанию не первый год наблюдается у Арсения ещë, кажется, с детства, когда наказывали подумать над своим поведением. Если Серёжа образно похож на того друга из американских фильмов, синоним к существованию которого слово «френдзона», он всё равно ринется посреди ночи в клуб и будет держать волосы до самого утра, пока Арсений будет пытаться не загнуться на ровном месте, находясь в подвешенном состоянии. Попову оно нахуй не нужнó — все эти ваши заботы и личные сеансы психологов за чашкой чая, ему бы со своим говном разобраться, а не утопать в чужом, крысином, так и кривя губы на ухмылочку Матвиенко, давящего сверху ботинком, словно проверяя, долго ли он протянет под землёй. —Ты без моего ведома решил развести зоопарк в моей же квартире? «Или я настолько плохо на тебя влияю, что ты с концами под старость лет ебанулся? У меня уже складывается впечатление, будто все, с кем я общаюсь, в малой мере сходят с ума.» —Да чё ты, прикольно же. Мелкому игрушка и… Ну, хуй знает, новые друзья, если вдруг старые вымрут. Да Арс, да не кисни, ему понравится. Арсению бы истошно выдохнуть и вдавить ладони в лицо, матеря ментов, которые дрожали, пока Серëжу рожали, а не стоять с неизменной миной понюхавшего говна человека и выдать лишь одно «ме», оставляя Матвиенко одного хозяйничать на кухне. Его волнует даже не тот факт, что Шастуну может не понравится, а само наличие дополнительных животных в доме. Опыт крыс в его жизни уже был, как и маленьких, прям крысиных, так и хомосапиенсовых (в переводе с буржуйского — человеческих). Одна, вон, до сих пор славится любовью к орехам и намотала себе на башку такую же вычурную хуйню, телевизионной антенной посреди лысого озера стоящую. Арсений ещë в приступах скабрëзничества говорит, что любимым мультиком в детстве у Сережи были Телепузики и он настолько вдохновился этой китайской пародией на дружбу, что все вопросы разом отпадают, стоит только посмотреть на причëску. Отпадает и Арсений, смотря на два белых комочка, носящихся по клетке с красными во всех смыслах глазами. Он не был готов к этому от слова совсем. Со стороны коридора что-то гремит, Арсений продолжает прожигать глазами крыс, прекрасно зная, кто именно активизировался к пятому часу дня. —О, Тошик. С Новым годом. У Тошика отросшие волосы в разные стороны торчат, заплывшее лицо от вчерашней выпивки, стеклянные глаза и покусанные до кровавых корочек губы. Рассматривая лицо мальчика, Арсений кусает щёку изнутри и отворачивается, продолжая гипнотизировать клетку. —Вы тут зоопарк решили развести? —голос после сна сиплый, походка неуверенная, ему приходится держаться за стены и тумбочки. Видимо Антон решил, что примостить свой бок к боку Попова будет шикарной идеей, с таким же тупым выражением лица рассматривая Серёжину… шутку? Такое нынче вместо сладких подарков приносят? —Это тебе. Год крысы же и всё такое. —Был, —быстро и коротко бросает Арсений, и этого достаточно, чтобы Матвиенко покраснел, как помидор и надул щёки. В чёрном костюме и с красным лицом он больше лампочку напоминает. И та вот-вот перегорит, начиная предательски мигать и дымиться. —Ладно, я просто не силён в подарках и особой фантазией не отличаюсь. —Это я заметил, когда ты мне на двадцать третье февраля резиновый член подарил, —на кухне повисает неловкое молчание, ибо Матвиенко давно забыл про этот случай, а Шастун просто ахуевает от услышанного. —Я даже в армии не служил. Антон смотрит на Серёжу, мол, это правда или он пиздит, Серёжа кивает и в ответ смотрит на Арсения, мол, как ты смеешь обо мне такое говорить, я вообще-то тебя в тот момент защитником Родины представлял. «С резиновой лакированной дубинкой.» —Покажешь? —самое время посмотреть на письки с оранжево-чёрного сайта. —Иди в жопу. —А чё вы такие? Какие-то не такие. Злые и закрытые какие-то, —в довольно рекордные для себя сроки Серёжа замечает, что действительно что-то не так. Где там у Арсения лежат медальки за наблюдательность? А, точно, у него только за взятие за щёку. Шастун с Поповым быстро переглядываются, тут же отводя глаза подальше друг от друга, и хором отвечают, что просто-напросто перепили ночью. «Лучше бы не пили вообще.» Арсений, распаренный и тëплый после душа, опирается ладонями на тумбочку сзади и в голове у него ничего, кроме рядом стоящего Антона. Возможно потому, что тот накрывает его ладонь своей, также облокачиваясь на тумбу сзади. Попову бы сквозь землю провалиться и закрасить все признаки существования перманентным маркером, только вот из перманентного у него мешки под глазами, а уходить с мероприятия в самый его разгар не позволяет воспитание. «Чё ж ты про воспитание не думал, когда с малолеткой сосался? В твоём, как ты обычно говоришь, веке, за такое бы похвалили и побежали скорее свататься, только мы перескочили на тысячу лет вперёд и теперь за такое хребты вырывают.» —Мы поговорим о произошедшем? —тихо, шёпотом на ухо, чтоб Матвиенко, увлечённый крысами, ничего не заметил. Правильно, он же глухонемой и слепой в придачу. По спине табун мурашек, внизу живота приятная тяжесть, зрачки расширяются во весь хрусталик. Мужчина громко сглатывает и отрицательно мотает головой, пока запястье горит от холодных рук пацана и венка на виске ощутимо пульсирует. —Но почему нет? —складывает брови домиком и смотрит с такой преданностью, которую можно увидеть только у оставленных возле магазинов псов. Антон ведь действительно как щенок, которого вечером под дождëм привязали к фонарному столбу, а после совсем забыли. Бросили все, а он зацепился за Арсения, как за спасательный круг, в надежде на что-то тëплое и нежное, чтоб скулить от счастья. Только выходит что-то нереальное и запрещëнное, отдающее скрипом на зубах от нарушения всех моральных норм. «Как там в том видосе было…? Любишь детей — мы сломаем тебе жизнь? Прекрасная фраза, очень нравится, особенно мужик комплектацией два на два добавляет шарму.» Обычно такое зовётся эдиповым комплексом и Арсений бы всё отдал, чтобы это была просто музыкальная группа, а не понятие, введённое дядюшкой Фрейдом пиздалиард лет назад. Он, как известно, хуйни не скажет. Он на примере еë покажет и на пальцах разъяснит для таких, как они, чтоб стыдно стало от необразованности. И если Фрейд, как дипломированный специалист, может объяснить своё поведение, то Арсений же максимум может своими скудными познаниями затирать про настройки фотошопа и теорию вероятности. С какой вероятностью тебя отпиздят, дорогой? Сосчитай в уме, у тебя же хорошо с математикой дело обстояло. Потом он рот с клатцом зубов захлопнет, поняв, что все действия равны противодействию и пытаться как-то самостоятельно вырулить — прямая дорога к клетчатым пижамам. Одному пытаться точно бесполезно, он же не к зеркалу полез. «Особенно, если у тебя нет синдрома спасателя.» —Ты собираться планируешь? Нам ещё доехать ведь надо, —подаёт голос Серёжа, уминающий второй бутерброд с икрой. Арсений смотрит на него скептически, немного вздёрнув бровь, а после подрывается, резко отнимает свою ладонь от антоновой и с топотом несётся к себе в комнату, задевая полами развязавшегося халата каждый гвоздик. Шастун с Матвиенко остаются с таким осадком, будто дама сердца прямо перед носом уселась в чужую машину и рванула в закат, оставив как придурка стоять среди толпы людей. В какой-то степени так и есть, из недочëтов только то, что всех дам в этом доме заменяют писькогрызы. —Так… —нерешительно спрашивает пацан, подождав немного для приличия и полного удостоверения о неслышимости. —Всё же зачем? Антону, вообще-то, нормально жилось и с котами, он заикаться про что-то другое не смел не из-за слабости характера или неудобства, а от комфорта. —Вообще-то вот по этому. Матвиенко недолго копается в карманах пиджака с таким сосредоточенным лицом, что Антону аж страшно становится. Он даже не пытается отрицать, что ворона любопытства душит его и он с особым интересом наблюдает за шурудящей в кармане рукой, в нетерпении постукивая пальцами по столешнице. —Удава из штанов вытащишь? Смеëтся, и подтекст такой, будто чтоб его удивить, нужно постараться. Сам в глубине души новорождённым оленем трясётся, боясь, что Матвиенко выкинет что-нибудь, после чего Шастун закончится как человек. Думает, запугивает себя, а после поджимает губы и с неверием смотрит на руку перед собой, вот-вот готовый уписаться от счастья. —Ебанулся? Я не могу… —Если сейчас Арс зайдëт, точно не сможешь, —Серëжа всучивает небольшую, но тяжëлую коробочку, внимательно рассматривая изрядно охуевшее лицо Шастуна. —Крысы были как прикрытие, иначе живым бы я отсюда не вышел. Они в переходе за полтинник были. Шастун рассматривает коробку, вертит еë в руке, уже представляя, как похвастается перед Димой с Оксаной. Шестерëнки в его голове начинают медленно двигаться, складывая очевидное с очевидным, не принуждая даже подумать, ибо попросту незачем. —Он ярый противник курения? —шепчет Антон. —Он просто беспокоится за тебя, придурка. Антон неверяще смотрит на белую коробку и надпись minifit сбоку. После немного напрягает слух, прячет коробку в ящике с ножами и ложкам и лезет обниматься. —Всë равно не скажу тебе, что ты лучший. Но я действительно рад. —Я рад, что мы с тобой познакомились, ты клëвый. Не пропались только, а то Поповский с меня три шкуры спустит. —Скажу, что пацаны подогнали. —Что пацаны подогнали? —Антон с Серёжей улыбаются как дурачки, с особым вниманием следя за мечущимся по коридору Арсением. И они оба пытаются не дать слабину, ибо голубой костюм с эмблемами Супермена смотрится до ужаса комично, особенно на двухметровом Попове, будто сошедшем с глянцевой обложки журнала. Глаза у него также блестят, как и на всех обложках. Матвиенко нехотя плетётся в коридор воевать со шнуровкой на ботинках, пока Арс несётся на кухню и, заторопившись, вписывается бедром в дверь так, что захлопывает её. Антон времени не теряет, и пока никто из них не видит, перехватывает запястье Арсения, мягко надавливает на красную ниточку на нëм, собираясь притянуть к себе. Арсений дёргается от него и нехотя вынимает свою руку из шастуновской, встав напротив. —Антош, послушай, —«Понеслась пизда по кочкам». —Ты можешь думать, что умнее меня, можешь думать, что умнее и опытнее всех на планете вместе взятых, но давай серьёзно: ты просто самоуверенный пацан в силу своего максимализма, который хочет… Да я даже не знаю, чего ты хочешь. У меня в голове ни одного объяснения ни своим действиям, ни твоим. Я вообще этого не понимаю. Не самого этого, а этого как принуждения к чему-то. Понял? —Антон кивает, явно не поняв. Сомневается, что Арсений сам понял, что спизданул. —Просто… подумай сам, надо ли тебе это. —«Это» — это что? «Да ты, блять, издеваешься?!» —Антош. Тош. Тошенька. Ты ведь общительный и дружелюбный мальчик, ну, оно тебе надо — я, взрослый дядька? Парень смотрит с восхищением, а после один раз кивает головой, и у Арсения где-то в другом мире дома со страшным грохотом разрушаются. Он надеялся услышать вообще не это. Он, если честно, не надеялся ни на что. —Давай позже поговорим, ладно? Я уезжаю до вечера. Можешь из друзей кого-нибудь позвать, сам сходить, только не заморачивайся по этому поводу — ни к чему. Мужчина отходит от Антона, предварительно сжав пальцами его запястье, и распихивает по карманам мятные конфетки, чтоб положить их в бардачок машины. —Если пойдëшь куда-то, то оденься тепло, на улице мороз. Заболеешь ещë, а лечить тебя я не планирую. Пытается в заботу, хоть и понимает, что в этом нет смысла. Антону нужна далеко не забота, Антону нужен сам Арсений, а не его попытки уберечь и спасти. Спасать только не от чего. От кого — может быть. Этот «кто-то» поправляет чёлку в зеркале, мыслями находясь далеко не здесь. Антон провожает Серёжу с Арсом и в непонятках звонит Позову.

***

Арсений как швейцарские часы. Также вечно надёжен. Также вечно двигается. Также вечно отсчитывает каждую секунду. Он — резной антиквариат в давно забытой лавке старого часовщика, в своё время убившего ночи на создание дорогих украшений. Упаковывая одну из своих работ покупателю, напоследок он желает приятной носки и долгой работы часов. И многие забывают, что без надлежащего ухода даже самые качественные вещи имеют свойство выходить из строя без гарантии на восстановление. Механизм привычной системы в определённый, часто самый неподходящий момент ломается, и все рассчитанные минуты разом превращаются в бесконечные секунды. А дальше как пойдёт — сможешь справиться без вечных напоминаний и нервных поглядываний на запястье — молодец, нет — пиши завещание. Ведь большая часть людей, израненная существованием о стены, умирает от маразма в одиночестве, как и положено в изначальных версиях всех сказок детских писателей, так отчаянно кричащих о том, что жизнь прекрасна. Они зачастую говорят, что боятся сойти с ума, только сходить начинают как раз тогда, когда появляется первый пунктик в ежедневнике, а дальше снежным комом накатывает всё больше и больше. Те, кто сходят с ума, не мыслят, что останавливаются на месте, а не двигаются дальше, как положено по всем законам движения тел и офисных клерков. Диагноз — это праздник, и в семье, как принято, не без урода. Всё, что людям счастье — Арсению бомба замедленного действия с оглушающим стуком секундной стрелки по вискам, чтоб глаз начал дёргаться от раздражающей монотонности. Рождение ребёнка? Ждём, когда пойдут скандалы, а там и развод с алиментами не за горами. Покупка квартиры? Скоро отопительный сезон, а сверху соседи неблагополучные, можно уже закупать банки с краской. Новая работа? Начальник злой, как собака, а коллектив не желает принимать к себе, вот и сиди с листочками-бумажками в одиночку. На поверхности всегда будет лежать что-то настолько очевидное, отчего смешно после становится — какой-то небольшой камушек преткновения стал преградой для давно выведенной схемы, которой годами придерживался, но рассмотреть так и не успел, потому что просто не знал о ней. У Арсения чрезмерная восприимчивости к окружающему миру, что развивает паранойю. От паранойи кажется, что оно, это «что-то» — впереди, сбоку, сзади, — везде, бесконечным кругом, начерченным на земле палкой, держит в заточении. И Попов всеми силами старается не дрогнуть лицом, лишь бы не заметил кто. Увидят — насторожатся. Узнают — разбегутся. Услышат — осудят. Только глаз с каждым днём дёргается всё чаще, а руки дрожат так, что слепой почувствует рядом с собой. Собственными мыслями довести себя до могилы? Нет. До могилы доведут сами мысли, держа под руку, даже если не хочешь. Сколько не отпирайся, рано или поздно почувствуешь во рту вкус земли, а после и тяжесть на грудной клетке, ведь крышка гроба проломилась, как бы намекая: ну, я же жду, только руку протяни. Те, кто наивно верят, тянут и задыхаются от тяжести сырой почвы. Те, кто готов сдаться, переползают на другую сторону и ломают ногами гнилое дерево. —Расскажи мне, что происходит. Я тебя таким поникшим последний раз три года назад видел. Или тебя опять зимняя хандра настигла? «Три года.» Арсений подскакивает от неожиданности, ударяясь макушкой об крышу машины. Переводит недовольный взгляд на пассажирское сиденье и под насмешливое «Арс» пытается вырыть в своей бедовой башке что-то, ни коим образом не относящееся к Антону, заполонившего каждую клетку. Получается очень плохо и его как ненормального колошматит, если думает о пацане. Арсений не мальчик пяти лет и объяснять сие чувство ему не нужно, он впервые познал его, когда лакал дешёвый портвейн за гаражами. Теперь кажется, будто внешняя невозмутимость даёт трещину, выпуская наружу бушевавший всё время без остановки ураган. Всё внимание — на светлые волосы, зелёные глаза с крапинкой ржавчины и тонкие запястья, увитые тоннами серебра, так органично смотрящиеся в крепкой ладони. Понимать, что тебя тянет к мальчику — то ещё удовольствие. Срок как минимум и полная недееспособность без права устроиться даже грузчиком — такое себе представление о дальнейшей жизни. Пусть Шастун и достиг возраста согласия, шестнадцать — детский возраст и, если постараться, можно на зоне сгнить, пока розы на газонах гибнут. Арсений ощущает себя Гумбертом, полюбившим невинную Лолиту. Арсений — Ставрогин, убивший своими действиями маленькую девочку. Арсений — бунинский уставший герой, впервые за долгое время встретивший свою давнюю любовь по чистой случайности. Пытаться найти схожесть с теми, кого не существует, поступки которых максимум могут обсуждать отбитые чтецы ночью на кухне и девочки-феминистки, давно свихнувшиеся и ищущие повод для скандала во всём — такое себе. Издевательство. Издеваться у Антона выходит на уровне Бога. Вся арсеньевская выдержка трещит по швам, и он знает, что не у него одного: пацан тихонько терпит и скулит, по крапинке пропуская через себя весь ворох эмоций, готовый лезть на стены. Арсений слышит, и Арсений ничего не делает, хоть и может. —Ничего. Просто всё про второе думаю. «Впереди месяц, а ты успокоиться не можешь.» Арсений что-то вечно крутит в руках, зачем-то постоянно ходит, для чего-то безостановочно тараторит, только бы не оставаться один на один с шальными бесами из головы. Они сильнее, и Арсений это прекрасно понимает. Его шансы примерно ноль к ста; можно сказать, он уже лежит в нокауте и отплёвывается землёй, ведь варианта выйти нетронутым нет и не будет никогда. Арсений своей загруженной башкой понять не может, что переживать попросту незачем. Месяц — очень много. И причины для переживания полностью отсутствуют, ведь плохого случиться ничего не может. И всё же его пальцы подогревают не самые приятные картины, ведь завтра может не наступить, а сегодня закончиться, не успев начаться. За Поповым давно тянется шлейф скандалов и разговоров о нетрадиционной сексуальной ориентации. И вроде как у каждого «цискаризма» должна быть харизма, только вот ни одно из подозрений не было подтверждено ни словесно, ни печатно, ни электронно. Можно, конечно, начать пытать Матвиенко, только Арс не идиот последний, чтоб всю подноготную своей жизни вещать налево-направо, тем более, если дело касается постели. Поэтому максимум, что может сказать Серëжа, так это то, что Попов временами на жеребцах скачет — не более. И то, с большой вероятностью после его слов активизируются только обделённые вниманием «ярые» гомофобы, те самые, которые не против почувствовать член в заднице. Матвиенко шутит про то, что «все мы натуралы до первого Арсения». В шутке должна быть доля правды, только Попова это не смешит, а подогревает чувство собственной важности и цинизм, ведь он будто с обложки журнала сошёл, если верить словам бывших, а после змеёй вокруг шеи обвился и довëл до синих губ с белыми глазами. Арсений, никогда не обращающий внимание на едкие комментарии и сплетни в свою сторону, готов стать хоть чëртом прокажëнным, ибо с вероятностью в ноль процентов сможет сдержать себя, если за спиной вдруг заговорят про семью и близких. Он как сумасшедший пытается сохранить стремительно тающие на трясущихся руках снежинки, готовый отдать жизнь за них, лишь бы они остались белыми кристаллами на ладонях подольше. Как бы долго его не трясло, держать ситуацию под контролем при каждом упоминании некогда целого у него не получается никогда. Арсений готов позволить тем самым гомофобам избить себя до смерти, замучить до истощения, запугать до приступа, лишь бы не трогали все убранные в самый дальний ящик шкафа воспоминания о семье. Он дорожит этим ящиком с простыми воспоминания как любая бабушка своим семейным альбомом с детскими фотографиями, бирочками из роддома и сухоцветами на пожелтевших от времени листах. Арсений маленьким мальчиком готов разрыдаться при одном упоминании давно прошедшего прошлого, онемевшими пальцами держится за то, что сам же и похерил, вернее за одно, что рядом точно быть никогда не сможет по причине обстоятельств. В голове рисуются чëткие фрагменты из прошлого, на лице появляется тëплая улыбка, с губ срывается судорожный вздох — даже не шарящий за профайлинг человек скажет, что он скучает. Арс очень рад, что в его окружении про прошлое знают настолько мало людей, что пальцев одной руки будет много перечислить. Он считает, что это идёт на пользу в первую очередь ему и его нервам, чтоб не пиздели налево и направо, после подводными камнями впиваясь в мягкую кожу. Где-то на фоне запланированных и расписанных по пунктам планов мелькает ещë и двухметровое недоразумение. Можно, конечно, отвлечься снова на него, только в ушах громко и отчётливо слышно, как кости резкими ударами ломаются каждый раз, как Арсений отворачивается. Он слышит только его. Видит только его. Одно небольшое упоминание действует мощнейшей дозой морфина, тотально обезболивая и оставляя один на один. Может, субтильные люди после такого обычно падают и плачут, умирая от бездействия, но Арсений — танк. —Она не звонила? —долгая тишина и отрицательное мотание головой. —И всё же… Тебе не страшно? Попов отхаркивается в усмешке. Слишком громко для повисшего молчания в прохладном салоне машины. —Серёженька, дорогой, мне нечего бояться. «Давно перебоялся. Переболел, переосмыслил, пережил.» У Арсения к третьему десятку есть всё, о чём обычно жалеют после сорока: это и неудачная попытка построить семью, и экзистенциальный кризис, и ежедневное желание начать жизнь с чистого листа. Ему, конечно, может снова присниться, будто он набирает высоту, только так уморительно до сих пор верить в «летать равно расти». Попов давно перерос всё, о чём и подумать было страшно, и вылилось это в вечный самоконтроль с замашками похотливой сучки, которая многого себе не позволяет, вспоминая в самый разгар момента мамино: «Ты если делаешь что-то, то делай так, чтоб мне за тебя не стыдно было». После он несколько раз оступился и всё пришло к тому, что отныне себе просто-напросто не позволит сойти с заранее проведëнной линии, боясь допустить очередную ошибку. Арсений считает себя обязанным оправдать своë существование и уверен, что неидеальным он никому в хуй не упëрся. Этот перфекционизм требует много сил даже от Попова и компенсируется обычной заносчивостью по отношению к себе же. У него должно быть идеальным всё: и одежда, будто с барского плеча, и причёска, словно над ним кружили лучшие стилист страны, и речь, верно у него в учителях были лучшие ораторы мира. «Всë, лишь бы продолжать сверкать.» Машина тормозит напротив стеклянных дверей высокой башни и из неё модельной походкой в свете фонарей выходят двое взрослых мужчин в нелепых дизайнерских костюмах собственного бренда. На парковке десятки машин и ни одного человека, кроме них, ведь опаздывать — заложено при рождении и выцарапано в биографии. На этаже, как и планировалось, уже вовсю долбит музыка, носятся девушки на высоких каблуках и в платьях с тематикой супергероев — новая коллекция, едва прикрывающих самое ценное, фонтаном плещет шампанское и спиртное покрепче. Матвиенко заинтересованно провожает каждую из мимо идущих дам, раздумывая, с кем уедет вечером, Арсению же едва удаётся переключиться на пламенные речи подвыпивших сотрудников и заигрывания молоденьких дизайнерш с ним. Он похотливо закусывает губу и проводит каждой из них по точёной талии рукой, ведь они жмутся непозволительно близко, а он должен подтвердить свой статус натурала, пусть за шикарную актёрскую игру Оскар и не выдадут. Хочется немного развеяться и перестать закапывать себя с головой, напиться в слюни и проснуться в какой-нибудь канаве за МКАДом, чтоб с гудящей головой голосовать каждой проезжающей машине, мечтая о прохладном душе и тëплой кровати. Поэтому мужчина опрокидывает в себя сразу два шота с текилой, жмурясь от кислоты лимона, и идëт ворковать с бриллиантом их отдела — арт-директором Машей, когда-то носящей фамилию Матвиенко, пока сам Матвиенко решил прыгнуть выше головы и позариться на секретаршу. «Просто убить время и проветрить голову.» С фантастическим отсутствием логики и шокирующим неумение анализировать входящие данные Серёжа и танцует по-дебильному, дёргая бёдрами: то ли воздух трахает, то ли ему спину защемило. Попов, смотря на него, ржёт в свой стакан и алкоголь у него идёт носом, отчего уже начинает болеть голова. Он пьян: не до соплей, но выпил он до неприличного прилично. Арсений рассматривает жёлтые молнии на синей юбке, улыбаясь очередному комплименту. Он знает, что красивый (понял это сам, а не потому что сказала мама и турки из директа со своими дикпиками), но чтобы до такой степени, когда на тебя вешается дочка директора — впервые. Та лепечет что-то про машину и розовые жалюзи, про кофе и свою огромную кровать, пока Попов пытается как можно культурней ей отказать, стараясь не обидеть чувственную женскую натуру, и позорно сбежать, вытирая помаду вырвиглазного цвета со своей челюсти. Ему её пьяный бред про семью и прочее — слону травинка. Арсений с каждым годом, с каждым разом убеждает себя всë крепче (и неизменно продолжает лажать), что в людей влюбляться — значит подвергать себя громаднейшей слабости и опасности. Поэтому отношения «на потрахаться», короткие интрижки и флирт на постоянной основе, чтоб все влюблялись в него — созданы именно для Арса. Влюбляться Попову не впервой — только сердце не признаёт холодного голоса расчётливого разума, рвётся навстречу ощущениям, горит и любит. Любит как во всех фильмах с летней Италией. Любит как в солнечном Париже ранним утром. Любит как в холодной России поздно вечером на кухне. Влюбляться в людей больно, и в списке важных дел Арсения это греющее душу чувство находится почти в самом конце. Потому что любить — больно, любить — парусником разбиваться о рифы. Любить — убиваться настолько сильно, что кажется, будто сидишь и режешь кожу, и пространство сужается до степени темноты, нейрона, каждая мысль врезается и бьет хлыстом по спине, оставляя рубцы на теле. И в какой момент он стал похож на главного героя дешёвого ситкома? Ему бы рядом колонку с наигранным смехом, как и положено, чтоб от каждого нелепого действия краснеть скулами. Чтоб каждый, кто захочет вслух засмеяться, знал, что смеётся за дело и над растлителем — ржака до потери пульса, всей маршруткой гоготали. В собственном кабинете на стенах висят распечатки картин семнадцатого века, на каждой из которых богини закатывают глаза. Они, Арс уверен, явно слышат, о чём он думает, и их явно заебало всё происходящее, судя по печальному выражению лица. Потому что думает он исключительно об Антоне и на постоянной основе. Мальчишки стало настолько много, что он, кажется, заменил кислород, и без него Арсений будет кверху спиной валяться, пока снова не решится поднять глаза на стену, на которой каждая распечатка — Шастун. Олицетворение всех грехов, будто нарисованный самим богом. Вылепленный не из ребра и скульптурного пластилина, а из самого праха Афродиты, рождённый ею же. Арсений звонко смеётся. Ещё одна подобная аналогия — и мягкие стены ему обеспечены: Серёжа будет смеяться в телефонную трубку, а Шаст передачки таскать — ляпота. Если подумать (к чему у Попова мозг расположен очень как), то он же такими темпами может спокойно красить свой паспорт в жёлтый и уходить в монашки, ведь хорошего ничего подобное действо не сулит. Были ли в мире случаи, исключая Турцию с Грузией, где педофилия заканчивалась браком и полным домом детишек? Вот и Арсений не знает, нервно грызя ногти. Ему страшно, ведь все так часто кричат о том, как же хорошо влюбляться, но никогда — о том, что скоро захочется застрелиться. Любовь — добровольный шаг к виселице. Любовь — нездоровый фейерверк под веками. Любовь — коматозное влечение. и хорошего ждать нечего. Ещё немного, и Попов станет главным героем булгаковской «Дьяволиады», ибо жить, не различая реальность от собственных представлений, — пиздец. Он и так не в состоянии нормально двигать языком, чтоб получались целые слова, а не звуковое напоминание о них, тут ещё и мозгами шевелить приходиться, пытаясь разобрать текста песен и собственную исповедь в потолок. Изрядно пьяный Арс чувствует, как телефон в кармане штанов начинает приятно вибрировать, пока, покачиваясь, идёт на свежий воздух, ловит в толпе гульку Матвиенко, даму в красном рядом с ним, своего начальника по пути на балкон, и лишь когда мелодия звонка почти подошла к концу, он всë же отвечает, плотно закрывая за собой балконную дверь, принимаясь ходить кругами в поисках собеседника. —Арс? —внутри всё сжимается до атомных размеров, сердце, кажется, останавливается, а лёгкие непроизвольно уменьшаются в объёмах. —Привет. Не отвлекаю? Я чего звоню-то: помнишь нашу договорëнность? Она скорей всего отменяется. Мы уезжаем, сам ведь понимаешь, как это обычно происходит и сколько времени занимает. У Арсения внутри что-то ухает вниз. —Не знаю, когда вернёмся, но думаю, что после второго, там и день рождения как раз справим — Кьяра очень просится. Может, ближе к марту получится. Ты ведь не расстроен? Арс? тишина. Она всё сказала ещё тогда. Последние слова окончили зимний вечер, а в комнате внезапно стало неистово холодно. Они сидели друг напротив друга, глядя прямо в глаза, расстояние между нами постепенно нарастало, переходя в сотни километров, в итоге оставшись простыми воспоминаниями и фотографией дочки в кошельке. Последние секунды. Она ждёт. Попов пытается прижаться ухом к телефону, но полная тишина на том конце провода будит его. Ничего нет. Ничего не слышно. Её рядом нет. —Нет, к-конечно. Нет, я буду ждать, —держась рукой за кадык в попытке скрыть дрожащий голос. Всë тщетно. Арсений уверен, что погорел, как только ответил на звонок. —С Новым годом тогда. Прости ещё раз, —подозрительно радостно для человека, который сообщает такие новости. Она явно что-то недоговаривает: у Арсения чуйка на такие вещи. Вообще всё, что связано с Алёной, как бы они не были раньше близки, сейчас вызывает неподдельное чувство страха и вечные сомнения, пусть она и ведёт себя совершенно спокойно. —Я… не видел её почти год. Алёна молчит, пытаясь подобрать слова, чтоб было менее обидно и менее очевидно для него. Судя по затишью, не получается. —Да, я знаю, —шепчет. Шепчет, как шептала всегда, когда извинялась. —Я пытаюсь сделать всё возможное, но ты ведь сам понимаешь, что физически не могу. Арсу бы бежать от неё, броситься в воду и никогда больше не видеть её глаз, не чувствовать рук, не слышать голоса, но он получает безмерное наслаждение от этих мук, когда держит детскую ладошку в своей. Иллюзия счастливых моментов накрывает и разрывается внутри него на маленькие кусочки ненависти ко всем людям из-за одного конкретного человека. Она заглатывает его полностью и выливается безмерной злостью. —Алён, —мужчина закрывает глаза ладонью, вдыхая морозный воздух, —я просто хочу видеть дочку чаще, чем раз в полгода. —Она набирает воздух в лёгкие, чтоб сказать что-то, но мужчина её опережает. —Тише. Я понимаю, что это не от тебя зависит, но… Это… Так сложно, что ли? Ты часто бываешь в Питере, часто в делах. Пока бегаешь — оставь её мне. Хотя бы на часик. Слышишь..? Молчание. Арсений ненавидит молчание Алёны. У неё в это время в голове ничего, пусто. Её молчание — напоминание о последней минуте, закончившейся разводом и делением имущества. Её молчание — уход Арса из семьи и сжигание всех альбомов с некогда бывшими на листах цветными рисунками. Её молчание — зелёный свет глубочайшей депрессии и желанию закрыться от всего мира. —Арс… Не расстраивайся, пожалуйста. Так решаю не я. Я пытаюсь сделать всё, что в моих силах, правда пытаюсь. «Оглашается результативная часть решения суда. Вы, как отец, имеете право воспитывать ребёнка, имеете право приезжать без ограничений по времени, вкладывать свой труд, свои силы в развитее ребёнка...» —Алён, час. Арсений как мантру изо дня в день проговаривает решение судьи, гоняя по кругу одни и те же слова, не меняющиеся ни при каких обстоятельствах. —Чаще, чем полгода. И как бы он не пытался изменить свои действия что при совместной жизни, что на заседании, все варианты приводят к одному. —Я понял. Позвонишь. —Арс! к тому, что хорошего ждать — себя же подставлять. Попов понял это давно. Раньше, чем пошёл в садик и дружил исключительно с игрушками. Раньше, чем приходил со школы с синяками и ссадинами. Раньше, чем впервые напился до белой горячки. Всё, что людям хорошо — Арсению рука поперёк горла и нехватка кислорода. Ведь как известно, в семье не без урода, и как бы не было прискорбно признавать, урод носит фамилию Попов и каждое утро трёт голубого цвета глаза, разглядывая синеву под веками. Папа всегда говорил, что в жизни бывают чёрные полосы — это нормально. Но что делать, если жизнь — чёрная полоса? Арсений белкой в колесе крутится в попытках втиснуться между узкой щелью в ту колею, в которой был пару лет назад, но его вечно откидывает назад, смыкая перед носом стены, чтоб метаться рядом, а после волосы на себе рвать от безысходности. «Так решаю не я.» —А кто, нахуй, решает-то, блять?! Звон от разбитого об стену бокала слышен на всю улицу, отзвуком отдаляясь от домов. Упитые в хлам коллеги мотают головами в такт музыке и с поднятыми руками громко кричат слова песен, пока в шаге от них за стеклянной дверью пытается не задохнуться от переизбытка эмоций Попов. У Арсения, от которого редко услышишь мат, сейчас изо рта вылетает только он. У Арсения, три года пытавшегося восстановиться, разом рушатся все балки, поддерживающее менталку. У Арсения, вечно счастливого и улыбчивого, из-за слёз не могут открыться глаза. Потому что розовые очки всегда бьются стёклами внутрь. Телефон снова начинает вибрировать, тихой мелодией расползаясь по балкону и разбиваясь новым экраном об кафель на полу, слетая со стола. Не замечает. Не слышит. Не видит. В голове ураган, буря, вьюга, сметающая на своём пути всё подчистую. От построенного ранее шалаша, казавшегося надёжным, не осталось и следа. Потому что надеяться на пару листиков с палками — всё равно что картонкой укрываться от землетрясения. У Арсения под мозговой коркой дома рушатся, люди гибнут, пока одни уезжают поближе к экватору, а вторые греются о друг друга. Арсению до экватора как пешком до Луны. Он с землёй несколько раз сравняется, пока тащится. Весь его центр — маленькая девочка. Весь его экватор — длинные ресницы и пухлые щёчки. Весь его мир — милая Кьяра, находящаяся непозволительно далеко. Весь градус разом выходит из крови и, облокотившись на перила балкона, Попов понимает, что не видел эту девочку одиннадцать месяцев. Через двадцать девять дней будет ровно год и в честь этого Арсений даже торт купит, вставит в него свечки и запрётся в своей комнате, празднуя знаменательную дату. «Год.» Руки трясутся, зубы стучат, дыхание сбито. Арсений смотрит вдаль чёрного неба, закрывая глаза на падающей звезде. Не поможет. Как не помогает и горящая бумажка в шампанском, каждый год которую спешит зажечь ровно в полночь ради чуда. Не поможет и замочек на одном из питерских мостов, что висит до сих пор с двумя буквами А над скважиной. Не поможет и ниточка на запястье, оберегающая, как говорила бабушка, от всего. Арсений зубами разрывает узел, недолго крутит красную нитку в руках, по итогу отпуская. «Кажется, сейчас упала моя последняя надежда.» —Чё с тобой? —Попов спиной чувствует замеревшего в проходе Матвиенко, явно боящегося лишний раз шевельнуться. —Всё нормально? Мужчина подходит к нему и аккуратно ставит локти на перила, принимаясь рассматривать профиль друга. Слишком громко сглатывает и по одному только глотку Арсений понимает, о чём он собирается распинаться. —Она сказала, что я смогу Кьяру только в марте увидеть. Или не в марте. После февраля когда-то, —шепчет не потому что боится услышать собственный дрожащий голос, а потому что сил напрягать голосовые связки просто нет. —Я не увижу её даже в день рождения. В её же день. Небо заполнено белыми точками. Попов смотрит на него, медленно моргая, пытается выискать среди одинаковых бликов один самый яркий, готовый вот-вот исчезнуть за горизонтом шумного города. В итоге не происходит ничего: не падает, не мерцает, не появляется. —Пойдём, домой тебя отвезу. Тебе нужно успокоиться, а не пытаться спрятаться, как ты любишь делать это обычно. Арсений шмыгает красным от мороза носом и смаргивает влагу с тёмных ресниц. —Что, если она забудет обо мне? Что, если даже не узнает в полную силу возможного? Что, если я останусь только отчеством в графе после имени? «Что, если я исчезну навсегда из жизни? Её жизни.» —Рано или поздно она спросит, почему имя папы отличается от её отчества. И, поверь, Кьяра обязательно захочет узнать об этом получше. Она в тебя пошла, а дотошность передаётся по наследству. Серёжа держит за плечи, поворачивая к выходу. Тянет за рукав сквозь плотную толпу изрядно пьяных тел, не позволяя остановиться. Пытается отвлечь разговором, ожидая такси. Судорожно бегает глазами по телу, выискивая повреждения. Он знает, что это бессмысленно, ибо заглянуть внутрь и обнаружить ровное нихуя у него не выйдет за неимением телепатических способностей. Знает, что даже рентген будет смотреть сквозь, и пока Арс не захочет сам заговорить, явное не станет полностью видимым. Когда Арсений выходит из машины, параллельно отказываясь от помощи и извиняясь за сорванный вечер, воспоминания остаются с ним обрывками, пазл из которых собрать будет невозможно. Он чувствует режущий нос запах табака в коридоре, смотрит на запыхавшегося Шастуна и его красные щёки напротив, закрывает глаза и двигает губами в попытке сказать что-то связанное с успешно закончившимся корпоратом. Антон хмурится и пересказывает наутро всё, что яркой картинкой стоит перед глазами: Как Антон утыкается носом в шею Арса. Как Антон покачивается с ним у себя на руках, шеей чувствуя, как тот глотает слëзы. Как Антон не хочет отпускать Арса из их [непозволительных] объятий.