Отрочество.

Антон с особым интересом рассматривает портреты давно умерших людей на стене, пока Павел Алексеевич с таким же интересом читает его писанину на линейных листах. Кисонька целый урок огрызалась учителю, смешила класс и не могла усидеть на месте, а теперь не знает, чем заняться. Стоит, переваливаясь с ноги на ногу, раз за разом перечитывая давно известные имена, годы рождения которых может назвать, если его разбудить посреди ночи, скучает. —Сам писал? —Добровольский смотрит с таким серьëзным лицом, что его министром каким-нибудь можно было назначить. Вопрос, к слову, глупый, ибо учитель заведомо знает ответ и скорей всего его урочная бесяка также, как и у Шастуна, не прошла. Собственно, вот они и плюсы молодых преподавателей: вы находитесь на одной волне, а не в разных галактиках, как с персонами шестьдесят плюс в цветочной шали и с диалектом как у Дональда Дака. Антон на своём веку и не такой пиздец повидал, посему Добровольский — бриллиант среди всех находок. —Обижаете, Пал Алексеич, —Антошка улыбается широко-широко и носом шмыгает, нервно поглядывая на часы на стене. У него через три минуты математика, а он ещё в столовую планировал забежать. —Ты сам-то веришь в то, что настрочил? —мужчина смотрит на Антона с улыбкой, пытается уловить каждое изменение на юношеском лице, чтоб не задеть тонкую писательскую натуру и не потушить полыхающий внутри огонь старолитературной ненависти. Шастун, наверное, зачитал свои каракули до дыр, несколько раз порываясь их переписать. В итоге так и не решился: Позов с Сурковой отговорили, пригрозив порцией горячих пиздюлин прям с печки, чтоб до румяного следа. Пацан пробегается глазами по строчкам ещë раз, замечает на указательном пальце учителя небольшую царапинку и после смотрит ему в глаза, чтоб было честно. —Нет. Вообще нет. Антон не верит даже самому себе, ни о чём другом и речи идти не может. Со всякими там любовями-любями он гарантирует себе стоять последним в очереди к бюро находок, если в старости останется один. Ибо, как это обычно и бывает, он успел попробовать жизнь на вкус, вдоволь натерпеться и узнать каждую еë прелесть, но подумать о своём дальнейшем положении просто забыл. Максимализм и стремление к идеалу они такие. —Тогда как? —Фокусники не раскрывают своих секретов, —рисует в голове образ Арсения. Его маленький фокус. Секрет, о котором желательно никому не знать, чтобы не зафорсили, как йо-йо в лучшие времена. Антон хочет быть особенным с самой крутой игрушкой во дворе, чтоб все завидовали и пускали слюни. И пусть рассказать он не может, Антон чувствует внутреннее душевное превосходство над остальными, кто распускает слухи в зависти и пытается его очернить. «Настолько этот «фокус» очевидный, как и спрятанный за торшером слон. Осталось только самому из шкафа вылезти, потянувшись к свету.» —Надеюсь, ты хотя бы знаешь, что такое любовь? В смысле не книжная. С девочками, поди, уже обжимался? Антон исключительно от уважения к Павлу Алексеевичу не закатывает глаза, лишь материт его в голове и давит измученную улыбку, пока тот подмигивает и вновь склоняет голову над тетрадью, думая, что ему удалось смутить ученика. Кроме розовых щëк от злости и поджатых губ ничего не меняется. «Я тебе два листа с этим объяснением зачем расписывал? Всё? Вопрос без ответа и работа без авторства?» Тема, вообще, очень разносторонняя. Настолько, что Шастуну в последнее время от частоты этой самой «любви», прости господи, хочется уши заткнуть, ибо она успела настоебать до нервного тика. Антон может распиздеться по этому поводу на несколько часов, оставаясь уверенным в том, что его слушают, только в столовой заветриваются салаты, а у него новая тема по математике. —Нет. Это одно и то же, как и вопрос о силе. У одних она в деньгах, у других в единстве, у третьих в правде. Так и про своё мнение забудешь, прислушиваясь к чужому. Павел Алексеевич немного вскидывает подбородок и по его лицу понятно, что он пытается не прыснуть от смеха. Антона, между прочим, это оскорбляет. Он тут умничать пытается, а с него ржут, даже не стесняясь. Вот вам и квалифицированность с правильным подходом к детям. —А как же те счастливые старики в маршрутках у окон? Парень задумывается, вновь рассматривая портреты писателей. Об этом он не подумал — у него неугасаемое отвращение к старикам. Причём не ко всем, а только к тем, от кого любовью и добротой не веет, как когда-то от его бабушки. Таких на планете, от которых за километр воняет корвалолом и гниющими органами, примерно девяносто девять процентов, остальные уже кормят собой червей. —На это у меня аргументов нет, но я не поменяю своего мнения. Все рано или поздно будут собой нарциссы удобрять. Павел Алексеевич удивлëнно ведëт бровью от такого изречения. Он скручивает тетрадь в трубочку, дважды ударяет ею по лбу Антошки, поднимается на кафедру и кидает тетрадь в стопку к остальным. Всё же ему очень нравится его работа, чего только нечитающие дети и их попытки рассказать четыре строчки наизусть стоят. —Манон Леско? Что думаешь про неё? Красивая история любви с красивым концом. Я мог бы к ней ещё и Каренину приплести, но на каком там томе ты её забросил? Втором? Мужчина скрывается за стеной лаборантской, оттуда говорит, что внимательно слушает, пока Антон плетётся за ним, схватив по пути со стола конфетку. Ему бы биту деревянную да стопку тарелок стеклянных, чтоб расколотить каждую в пыль, а после с этой пылью развеяться по ветру на высоком холму, в процессе слушая про все прелести сие чувства. Шастун любит, когда Добровольского пробирает на попиздеть, только вот настроение парня в последние две недели оставляет желать лучшего. Оставляет желать чего угодно, лишь бы не рвал от злости волосы и не бил подушку кулаками в попытках успокоить себя. По стëртым костяшкам и головной боли можно подумать, что пацан не справляется, но у него чуть ли не впервые в жизни всë под контролем. —А что Манон Леско? Это пример запрещëнной любви, где всегда найдутся те, кто захотят встать на пути, но герои по всем законам жанра до последнего будут на своём. Де Гриё любил её, и любил так сильно, что не мог ничего с этим поделать. Ему хотелось убить себя, лишь бы она была счастлива. Он видел признаки любви и хотел, чтоб было навсегда. Он был слабым и привязался к ней настолько сильно, что начал губить остальных, думая, что так и надо, ведь никто ему не объяснял, как надо вести себя в отношениях. Никому это не объясняется. Так что даже не думайте говорить, что любовь — выбор. Человек не замечает, как начинает любить, а когда понимает это, становится поздно, ведь выбраться нельзя. Вспомните, как вы полюбили свою жену. «И поймите, что на вашем месте мог быть любой другой, если б не обстоятельства, удачный склад времени и ваше присутствие в нужном месте в нужный момент.» —Тема запрещëнной любви актуальна по сей день, но «Манон Леско» не тем славится. Павел Алексеевич поднимается с корточек с двумя кружками и жёлтой коробкой фруктового чая, неспеша расставляет на старой парте возле стены всё своё добро и снова подходит к тумбе, склоняясь над ней. К слову, Антон года два назад думал, что за второй дверью в кабинете, то есть именно здесь, находится склад с книгами. Отчасти так и есть, ибо склад школьной библиотеки не позволяет уместить в себе что-то помимо бесконечных башен с учебниками, и вся художественная литература отныне пылится здесь и почти не пользуется спросом. Он пару раз брал отсюда что-то на вечер, с особым вниманием рассматривая заметки между строк. Так и не вернул, потому что об этом все благополучно забыли. —Видите, как два человека могут по-разному понять смысл одного текста. «Запрещённая любовь. Насколько нужно быть придурком, чтоб изначально не догадаться? У нас с Арсом так — очевидно, как два плюс два, если не ещë проще.» Хотя в их случае всё намного сложнее настолько, что эта сложность доходит до степеней Слова учителя настолько зацепили Антона, что тот аж залипает на его туфли, пока Добровольский щёлкает пальцами перед носом. —Что насчёт остаться сейчас на кружку фруктового чая и дискуссию про «Брата»? У меня есть мягкие вафельки. По лицу Добровольского сложно что-то понять, если дело не доходит до французских романов и его жены. Он кажется совсем немного уставшим и забегавшимся от таких персон, как Антон, любящий потрепать нервы на уроке. Но в глазах его горят огоньки и лицо приобретает лёгкий румянец после положительного ответа. —Всегда за, Павел Алексеевич. у нас. —Знаешь, что говорил Бунин про любовь? —Антон заинтересованно поворачивает голову назад себя, таща стул из кабинета в лаборантскую. —Что в ней нет проигравших. —И что это значит? —Думай сам. На математику Антон так и не приходит, доказывая учителю до самого звонка, что первый «Брат» лучше второго. Павел Алексеевич прячет улыбку за стенками розовой кружки и продолжает внимательно слушать.

***

Антон приходит домой, когда из пяти сигарет в пачке остаётся две, молочная кожа на руках покраснела и начала трескаться, а пальцы стали деревянными. Надолго он не задерживается; стягивает ботинки, заменяет учебники в рюкзаке постиранной и наглаженной формой, залпом опустошает стакан с водой и вновь идёт к школе, даже не проверив, есть ли у их домашнего зоопарка еда. Уже после третьего круга бега по залу грудную клетку начинает сдавливать недостаток воздуха, бок простреливает колючей болью, а ком в горле мешает нормально сглатывать. Антон старается не смотреть на бегающего где-то вдалеке Егора, старается не думать об Эде и тем более не вспоминать об Арсе. У него получается ровное нихуя и он валится на пол носом вперёд, запнувшись в ногах. Шастун под предлогом плохого самочувствия через сорок минут от начала тренировки в раздевалке сверлит своё отражение в зеркале, борясь с желанием треснуть по нему кулаком. Он смотрит на зеркальную поверхность и не узнаëт себя. Ему кажется, будто другой человек пялится на него, ужасно замученный и уставший, исхудавший и напуганный. Антон мог свалить это описание на кого угодно, если бы перед ним не висело чёртово зеркало, полностью отражающее в себе всё происходящее. Антону до звёздочек перед глазами хочется нормально поговорить, а не гадать, что происходит, только Попов не даётся, даже не подпускает к себе. Его пессимистичный настрой передаётся Антону, несколько дней подряд засыпающему под сопение обоих котов под боком рано утром, когда до будильника остаётся час. Арсений в комнату к себе никого не пускает, Антон не лезет, ссылаясь на личное пространство. Он хочет разобраться в себе же, прежде, чем лезть к Попову. С полным отсутствием сил и апатией максимум, что он может сделать — сорваться на своë отражение, разбивая себе лицо на десятки мелких осколков. Антона много и каждый злым взглядом смотрит точно в глаза. Сколько бы его не было, поменяться не сможет, с какой стороны бы не встал, всегда будет смотреть прямо себе в глаза, впервые понимая, что ситуация достигла апогея, когда он впервые соприкасался с Арсением коленками в директорском кабинете. От зеркала отваливаются совсем маленькие кусочки, смешиваясь стёклянной крошкой с кровью в прорезях. Антону совершенно не интересно, что скажут и как отреагируют ребята из команды, он одевается, выходит на улицу и за раз выкуривает последние две сигареты, не замечая, как сильно щиплет руку. Возвращаясь в квартиру, Антон мельком видит сквозь стеклянные вставки в двери напряжённый силуэт Арсения. У того чуть ли пар из ушей не идёт от перенапряжения. Мальчишка кусает губу, бросает взгляд на рюкзак, после бросает и его же, и тихонько приоткрывает дверь. Встав в проходе, держится за ручку, словно та может спасти, а не подарить временное чувство поддержки. Он рад, действительно рад тому, что Арсений вылез даже не из дома, а из своей комнаты дольше, чем на десять минут. Ему хочется расспросить обо всëм, даже про то, что в буфете было на обед, лишь бы разговорить Арсения и отвлечь, занять его, даже собой, чтоб он просто забыл обо всём на недолгое время. Антон со спины подходит к мужчине и смотрит, как на мониторе активно меняются картинки, как быстро Арсений стучит пальцами по коленке и нервно жуëт губу. Шастун тушуется, переминается, понимая по напряжённым плечам Арса, что он чувствует его присутствие даже через шум наушников, но упорно делает вид, будто в комнате полностью один. Антон выдыхает, делает шаг в сторону, дабы стоять не за спиной, и в итоге рассматривает бесконечные картинки зарисовки на мониторе, бегая глазами от ноута к лицу мужчины. Арсений отвлекается. Перестаёт печатать, не поворачивая головы смотрит на родинку на кончике носа мальчишки, приоткрывает рот в попытке подобрать слова и лишь часто моргает, увлажняя глаза. —Ты чего? —спрашивает он. И голос такой сиплый, словно не пил лет десять. —Может… Сходим погулять? —хрипит Антон, своими красными локаторами соревнуясь с арсовыми веками. Арсений смотрит на него, вздёрнув бровь, мол, ты дурачок или придурок. Мальчик под его взглядом ощущает себя маленьким птенчиком, выпавшим из гнезда, который своим неокрепшим мозгом понимает, что его жизнь закончится, как только пасть волка закроется. Смотрит так жалостливо, будто это может спасти ситуацию, и сдаётся, напоследок даже не пискнув. Антон заранее в голове прописал все возможные варианты исхода событий, и если что-то пойдёт по пизде, он нисколько не расстроится. «Давай же.» Уголок губ Арсения плывёт вверх, подталкивая выше веко. Это не улыбка. В подобном жесте люди кривятся, когда им неприятно и мерзко. Ещё Шастун такую улыбку видел в передаче про душевнобольных. И где-то ещё, только вспомнить никак не может. —Я понял, —шепчет он, быстрым шагом покидая комнату. Он понял. Он всё-ё-ё понял. И то, что первым лезть не стоит, и то, что пытаться тоже бессмысленно, и то, что любые надежды в конце окажутся сломанными. Часто думал об этом раньше, но всё не решался принимать свою позицию, ибо она не проверена на собственной шкуре. Теперь, вот, пожалуйста, опыт есть, соответственно и очередное подтверждение того, что мир говно и заслуживает ёбаного конца — рядом. Антон с детства был смышлёным мальчиком. На лучшее не настроился — вот и не расстроился, и, продолжая жить по принципу, который случайно услышал от папы, Антон лавирует между скал, стараясь почти не царапать своё судно. Получается очень хуёво, он по колено в воде, части от эмалированного брюха отлетают кусками, но он не сдаётся и продолжает держать штурвал. «Капитан хуев.» —Ты не так всë понял. —Это я не так всё понял? —стоит посреди комнаты, указывает пальцем на себя, при этом выделяя местоимение. Чего-чего, а такого он точно не ожидал. —Ты напиваешься в слюни и приходишь никакущий. Запираешься в комнате и почти не вылезаешь из неë, избегаешь меня, шарахаясь как от огня, весь день торчишь на работе и приходишь, когда уезжать снова надо. Арс, я не дурак, просто скажи мне, что происходит. Что с тобой происходит. —Со мной всё в порядке, я просто в какой-то момент забегался, —Арсений разводит руками, будто действительно ничего не происходит и парень себя накрутил. Он успевает даже усомниться в своих догадках и переживаниях, но всего лишь на секунду. Всё же он будет стоять на своём до последнего. —Вот не надо сейчас всей этой херни по типу «устал на работе». Ты вывозил даже полыхающие дедлайны и ночные доработки. Пожалуйста, —садится перед мужчиной на корточки, беря его руку в свою и мягко поглаживая большим пальцем сухую кожу, —даже если я лезу не в своё дело, я должен узнать. Антону кажется, что он с наименьшим энтузиазмом по полю мяч гоняет. Такой упёртости может позавидовать любой баран, а учитывая, что Антон овен по гороскопу, вопросы автоматически отпадают, не оставляя и следа. —Всё нормально, не беспокойся. «ДА БЛЯТЬ СУКА ЕБУЧИЙ ОЙ БЛЯТЬ УЕБАН.» —Ты меня за придурка держишь? —Арсений смеётся. Антону хочется включить режим «доебаться снихуя» и спросить, что смешного он сказал, только это, скорей всего, будет чревато последствиями и разбитым носом. —Арс, мне страшно. За тебя страшно. И Попова будто осеняет. Антон поклясться готов, что комнату на долю секунд озарил яркий свет, заливающий собой каждый тёмный угол. Может уверенно говорить, потому что его ослепило. Попов смотрит как-то необычно, словно не доверяет и пытается понять, в каком моменте Антон начал врать. Антон не врал. А Арсений всё смотрит. Он надеется услышать чистосердечное? Чего он хочет? Шастун не понимает. Пытается рассмотреть в Попове что-то, что даст ответы на вопросы, но не видит ничего, кроме двух тёмных фонарей под глазами, мертвенно-бледной кожи и паутинки лопнувших сосудов в глазах. Он видел это и раньше, только сейчас, когда они почти соприкасаются носами, Антон находит для себя всё новые и новые изъяны, стараясь запомнить, как выглядит каждый. Арсений говорит одеться теплее, потому что гулять они собираются долго.

***

—Читал «Великого Гэтсби»? —Антону снова взбрело в голову, что он интеллектуал и знает больше всех на свете, говоря, как кажется, вещи, о которых не знает никто, кроме него. Арсений завораживающе смотрит на чуть покрытую льдом Неву, ну вот всей душой силясь на Антошку не глядеть и не задерживать дыхание при каждой о нём мысли, потому что это было для него, сурового тридцатилетнего дизайнера одежды, слишком инфантильно и по-юношески, а они оба уже выросли. Попов уж точно. Тепло улыбается юношескому порыву на поговорить и натягивает на голову капюшон. У мужчины на щеках появился румянец, и это даже не от мороза, а от свежего воздуха, как сказал Антон. Всё же ему полезно иногда разминать свою жопу. —Не помню уже, что там было. Что-то про мужа с женой, что ломали вещи и людей, а потом прятались за своими деньгами. Такое себе, на самом-то деле. —Вообще не в том направлении танцуешь. Суть в том, что тот самый Гэтсби после долгих лет вернул свою давнюю любовь и наверстал упущенное, —на лице мужчины явно читается вопрос «и зачем ты мне это рассказал?». Он думает, что пацану захотелось развеять неловкость, только её не было, что ещё сильнее вгоняет в ступор. —А после его убили, —сразу делает несколько глотков красного полусладкого, купленного по инициативе старшего. «Молодец, блять, хлопаю стоя. Мастер кратких пересказов и достоверной передачи содержания.» Арсений от последних слов неприятно ёжится, как от мороза, что не остаётся незамеченным. Он теребит в руках антонов перочинный ножик, который и штопор, и ложка, и вилка, и бритва. Водит большим пальцем по спирали, а сам понять не может, чего пристал к этому ножику. То ли руки занять, то ли отвлечься, то ли шальные нервы успокоить. —Если, как говоришь, ты со мной не пьёшь, а развязываешь мне язык, то когда развяжешься сам? Арсений прыскает от формулировки и нечёткой речи немного пьяненького Антона. Он дал себе вольность на слабость и распивает алкоголь с несовершеннолетним в общественном месте. К-к-комбо. —А я и не завязывался, —Шастун измученно стонет что-то похожее на «ну ты понял, блин» и передаёт бутылку Арсению. Тот, нисколько не брезгуя, пьёт прям из горла. —Тебе интересно, что со мной? —пацан активно кивает головой, морально готовясь увидеть, что же находится за закрытым занавесом в тайной жизни Арсения Попова. —Ничего, я просто устал. Ор Антона слышен в Китае, пока Попов рядом скатывается со скамейки на снег, едва не потянув за собой бутылку, которую пацан быстро забирает, и смеётся, впечатавшись лицом в сугроб. Издевается. Арс просто издевается над ним, выводит по полной, чтоб не говорить о себе. При этом он хочет знать об Антоне гораздо больше того, что узнал за эти полгода жизни с ним. —Да перестань ты уже. —Так, —вытирая проступившие от недолгой истерики слезинки с ресниц, Арсений дышит глубоко, восстанавливая сбившееся дыхание, —давай так: одна правда, две лжи. —Две правды должно быть. —Я сказал: одна. На хмельную голову Антон соглашается на сию авантюру, понимая, что другого варианта узнать что-то о мужчине не найдёт. Предлагает начать Попову. Тот отряхивает пуховик от снега, поправляет слезший с головы капюшон и на удивление легко соглашается. —Мой отец был военным, поэтому в детстве я часто переезжал в другие города; в школе я был последним лохом; котов раньше было трое. Антон задумывается. Последний факт сразу отпадает, потому что Арсений как-то рассказывал, как у него появились Арес с Книдом. Первый факт на правду тоже так себе тянет, ведь Арс родился в Омске и, вроде как, за пределы города не переезжал. Построив логическую цепочку, Шастун приходит к выводу, что правдивый факт — второй. —Ты был лохом. —Зубрилой, занудой и пидорасом. —Тебя били в школе? —удивлённо спрашивает мальчик. Арсений, вновь отпивая из бутылки, кивает. —Боже, я и подумать не мог. —В десятом классе одна девочка как-то увидела, как мне сосал парень, когда мы пили у одноклассника на даче, и после этого к нам обоим привязалась кличка Трубочист. Особой фантазией они не отличались, раз не могли придумать вторую. Антон по голосу и выражению лица понимает, что Арсений не жалеет об этом, рассказывает с лёгкостью и даже некоторой ностальгией, насколько она вообще уместна в этом контексте. Он скорее бы подумал, что и делал до этого момента, что Арс был ботаном и аутсайдером, но никак не лохом. —Ладно, моя очередь, м-м-м… Мой отец был убийцей; у меня была сестра; я до усрачки боялся заставки ВИД. —Третье, —ни секунды не сомневается, уверенный в своëм ответе. —Плюс один в копилочку. —Серьёзно? Так легко? —Антон на всё лишь согласно кивает, снова присосавшись к бутылке. —Мне вырезали аппендицит; моя мама работает учителем; в детстве я выпрашивал собаку, но мы так и не завели её. —Про собаку? —Арсений мотает головой. —Сысле? А что тогда? Первое? Да ладно. —Могу шрам показать, —с вызовом и азартом. —Покажи. Мужчина быстро вскакивает на ноги, расстёгивает куртку, чуть приспускает штаны и задирает заправленную в них водолазку. Новый вид эксбиционистов — пьяные. Хотя, наверное, все эксбиционисты обычно пьяные, ибо сверкать писькой на людях —просто так не додумаешься. Действительно. На правой стороне рядом с тазовой косточкой у Арсения белый шрам длиной в сантиметров семь. Антон тянет свои ручонки к нему в желании потрогать, касается и тут же получает по своим шаловливым пальцам. —Дурной, что ли? У тебя руки холодные, я и умереть могу. —Ну не умрёшь же, —«Точно не сейчас». —Окей, я продолжаю. Я когда-то встречался с пацаном и мы до сих пор не можем с ним порешать; в меня была влюблена воспитательница в детском доме; мы с ней переспали. —Ужас какой. Я хочу сказать второе, но меня почему-то к первому тянет, —Арсений задумчиво открывает лезвие на ноже. —Так каков твой вердикт? Немного подумав, Арсений выбирает второй факт и не ошибается, отказавшись правым. Шастун победно бьëт его по плечу. Засматривается на проплывающий катер по реке и, немного помолчав, выдаëт: —И всё же ты не рассказал, что с тобой происходит, —под конец бутылки замечает Антон. У него на губах засохли винные капли, поэтому он кусает их, зубами отрывая кожицу. —В последнее время во мне появилось чувство неизвестного ожидания, будто вот-вот случится, но неизвестно когда. И оно меня напрягает, потому что с каждым днём становится всё сильнее, будто приближается. Возможно, я просто накручиваю и ничего на самом деле нет, но я же чувствую… Я начинаю загоняться из-за этого и переживать ещё сильнее, вынуждая тебя волноваться. Я довольно суеверен к всяким бредням и продолжаю в них верить, зная, что это неправда. Возможно я просто слишком слаб и восприимчив к миру. —он долго молчит, будто раздумывая, что сказать, и всë же собирается с силами. —Я не хотел, Антон. «Чего?» —Ты боишься где-то облажаться? —Я облажался, как только родился. —Не говори так, пожалуйста. Ты ведь уникальный со всех сторон. Ты поражаешь меня своей находчивостью, неординарностью, нереальностью. «Ты мудоëб? Что за признание трëх «эн»?» —Из всех людей, кажется, ты — самый-самый. Даже когда говнишь и ссышь, —заводите Добровольского, он обязан услышать, чему научились его отпрыски. —Я рядом с тобой чувствую себя настолько комфортно, что ты и представить не можешь. А представить не можешь, потому что боишься хер пойми чего. Замолчал, не представляя, что говорить дальше. В груди ныло от осознания того, что с Поповым было приятно, уютно, спокойно, как ни с кем другим не было. Сердце у Шастуна очень любило издеваться. У Антошки изначально был план: вывести Попова на душевные излияния, а там и показать, что он горы ради него свернëт. Но после признания чистосердечного, ему кажется, будто свернули его. Не с дороги, как хотелось бы, а насмерть, после которой уже ничего не хочется. —Такие, как ты, не обижаются, когда слышат что-то про родителей? —Арсений трëт замерзшие пальцы и прячет из в манжетах куртки, кутаясь в неë сильнее. Со стороны они похожи на двух нахохленных воробьëв, что жмутся к друг другу, чтоб было теплее. —Ты говоришь об этом так, будто «мы» особенные. Мы обычно сами шутим над этим в меру возможного. Арсений недолго молчит и всё же спрашивает, что так давно мучило. —Что случилось с твоей семьёй? Юноша глубоко вдыхает, заранее подозревая, чем всë закончится. —Разве в личном деле не расписано всё по пунктикам? —Там и половины нет. И всё же? Антон долго смотрит на блестящую в свете ночного города Неву, и когда Арсений говорит, что Антон может не рассказывать, если не хочет об этом, всё же решается. —Мама… м… Она вскрылась. Я не знаю по какой причине, или...не знаю, ну. Ей, наверное, что-то показалось и она вскрылась на кухне. Я прибежал из комнаты после того, как услышал грохот, а она там лежала. Я не понимал, что делать, поэтому зашивал ей руки обычными ниткой с иголкой из швейного набора. Тогда мне казалось, что это поможет. Я в документах читал: она умерла не из-за потери крови, а из-за пробития черепа. Или, короче, она ударилась об железный угол раковины и потом на плитку на полу упала и у неë че-то с головой было. Арсений молчит, не зная, что сказать. В личном деле он знал только о суициде и никак не мог подумать о таком. —А отец периодически ловил белку и бил мать, меня и сестру. —…сестру? —Ей было четыре. Арсений порывается было спросить очень наивное «и где она сейчас», как до него доходит. —Я вроде и понимаю, что мама старалась делать всë, чтобы мы ни в чëм не нуждались, но я не могу простить им обоим то, что случилось. Я не то, чтобы ненавижу, панически боюсь скорей всего. Их боюсь. Антон ненавидит людей. Маму ненавидит за то, что она оставила его одного. Отца за то, что он всех погубил. Сестру за то, что еë больше нет рядом. Каждого он ненавидит за что-то. Это выглядит очень эгоистично и в меру было бы закрывать лавочку и чистить револьвер, если бы не противоречивое желание познать всë в мире. Наверное, Антон просто не может признаться себе, что готов был пожертвовать собой ради них всех, лишь бы всë было как раньше. Только без него. Антон перестал сочувствовать людям, когда понял, что в ответ ему не посочувствуют не от чëрствости, а потому что всем плевать на пацана. Ему теперь не улыбнутся и не поцелуют в щëку, как делали раньше перед сном. «Несколько лет не улыбаются.» —Мне, наверное, не стоило это говорить. Вообще ничего, —последнее уже шепчет, сжимая ранку на руке до белого пятна. —Э-эй, ну ты чего? —Арсений нежничает, пытаясь успокоить. —Интересная особенность о жизни: все ранее ценные воспоминания забываются, потому что мозг заполняется новыми, радующими тебя в будущем. Ты, может, и не забудешь, но сможешь со временем понять и отпустить. Держит руки Антона в своих, чтоб он не давил на кровавую корочку и не ковырял еë. Арсений прекрасно видит опустошëнность мальчика и совсем не хочет, чтобы он падал дальше, зарываясь в свои же мысли ещë больше. Арс хочет держать его на весу, ибо знает, что выбраться будет сложно. Попов быстро вскакивает с нагретого местечка и тянет Шастуна на себя, пока тот нехотя идëт, допивая остатки вина. Арсений крепко переплетает свои пальцы с его и ведëт в сторону разводных мостов, улыбаясь Антону в ответ.