Отрочество.

Зимние каникулы оставляют на Антоне заметный след. У него тëмные круги под глазами от недосыпа, склад книг рядом с диваном, подозрения на прогрессирующий гастрит и совершенно никакого желания тащиться на учëбу. У него, возможно, совсем небольшие проблемы со сном и его отсутствием, но этого почти не видно, если глаза не открывать. Антону не приходится врать о том, что всë в порядке, пока вокруг всë рушится и твориться бесконтрольная вакханалия. Он не закрывает шрамы одеждой, ибо тех нет. Даже если и есть — только из детства, когда штанину зажевало колесо велика. И Антон не прячется, пытаясь быть не тем, кем является. У него есть к кому пойти, и он рад тому, что одним человеком его круг пиздостраданий не ограничивается. Антон официально живëт с Арсением пять месяцев и у него уже чешутся руки проехаться по холëному узкому личику. Парень готов придушить Арса только за то, что тот сразу же ложится, стоит ему выпроводить подростка за дверь (а то и вовсе не встать) и проспать пару часов до обеда. После заказать доставку на дом, снова лечь и ждать доставщика, подняться за заказом и снова отрубиться. И если у Арса отпуск посреди зимы, то у Антона же необъяснимое желание ему ëбнуть за это. Нет, он, конечно, рад за Попова, даже от всего сердца: у того и щëчки появились, и румянец тронул серость, и мешки под глазами стали меньше, и движения отточенней. Арсений выглядит полностью здоровым и счастливым, чему Антон очень рад. Но зависть не покидает его, стоит Попову перевернуться на другой бок, почëсывая живот во сне. Антон в таких случаях засматривается на Арсения. Смотрит, как дрожат ресницы во сне, убирает чëлку со лба, поправляет съехавший ворот футболки. Уходит, и Арсений открывает глаза. А дальше как по накатанной: пиши, звони, не пропадай, деньги будут — не теряй. И такой стиль общения устроил бы Антона в самом начале, но сейчас, когда он, кажется, переступил через себя и стал более открытым, подобные фокусы не прокатывают. Шастун набирается смелости и говорит об этом напрямую, потому что самое важное для Арсения — честность. У него что не сторона — то неизведанность. Антон смотрит с разных углов и ракурсов, подходит ближе, отходит дальше, приводит кого-нибудь с ним, чтоб тоже посмотрели, и не видит ничего, что могло бы тронуть. Будь Шастун обычным, он бы внимания не обратил на мужчину — прошёл бы мимо, едва не задев локтëм в толкучке. Но ситуация другая. Они как молодая пара живут вместе. Матвиенко очень любит шутить по этому поводу, пока Антон мнëтся, как девка на выданье, а Попов убирает все колюще-режущие подальше. И Антон, если честно, понятия не имеет, что делать. «С собой.» Парень наливает крысам в миску воды, ибо те пьют похлеще африканских детишек после засухи, на случай (своей) пропажи насыпает котам сухого корма, проверяет, чтоб все конфорки газовой плиты были выключены и летит до Оксаны, потому что крысы котами, а ночëвка обговорена заранее ещë с месяц назад. У него вообще в голове всё перемешалось и воедино срослось, да так, что приходится силой отрывать, ногти ломая. Скетчбук заменил записную книжку, каждая страница которого — напоминание с датой и временем. Причиной тому то ли провалы в памяти, то ли начальная стадия альцгеймера. Смешно будет получить не самое гордое звание инвалида, не дожив пару лет до совершеннолетия. Антону шестнадцать и он начинает понимать, что вся его жизнь до этого — прокрастинация, не несущая за собой абсолютно ничего. Он в своëм возрасте потихоньку осознаëт, что его совершенно не интересует то, чем он занимался, занимается и будет заниматься, так как простая нагруженность и лень дали о себе знать, все планы отодвигая на самые дальние сроки. Он стесняется признать, как вместе с остальными детьми хочет найти себя, дожить до каникул, понюхать морских свинок и потрогать Арсения. И всë это не более, чем мечты, которые рано или поздно будут забыты. «Лучше поздно, чем рано», —успокаивает себя, весело улыбаясь. Это — единственный случай, с которым он поторопится и расчитает всë до мелочей. И он никому об этом не скажет. —Сейчас Илья подъедет, —сразу говорит Оксана, стоит мальчишке переступить порог еë квартиры. Он рукой вытирает мокрый рукав куртки, потому что умудрился уебаться на ступеньках у подъезда, спинывает новые зимние ботинки и проходит за Сурковой, по пути растëгивая молнию. —Он один? —шмыгает носом. —Сказал, что да. —Это хорошо, —антоновой радости придела нет от мысли, что они будут своей компанией за исключением свалившего к бабушке Димы. Он не то, что не любит людей, просто они немного уебаны. —Мы кататься или куда-то? —Я ебу? Вот и Антон не ебëт. Но они что-нибудь придумают, ибо у Макара вечно какие-то неординарные идеи на грани с сумасшествием: то по заброшкам лазить, то тачку угнать, то в другой город посреди ночи поехать. С ним весело, потому что Антон во всех событиях был соучастником и накидывал куда жëстче. И в данный момент Антон под действием мании хочет творить безумства. Илья приезжает минут через пятнадцать. Около стольки же ждёт ребят, которые совершенно про него забыли, по итогу звонит в другую квартиру и до усрачки пугает Оксану своим ором, залетая к ней. Оксана на грани обморока, Антон ржёт, Илья греет замëрзшие руки под толстовкой девушки. В планах доехать до заправки, а после и по бутылочке пива можно пропустить. Абсолютно каждого такой расклад более, чем устраивает. Они обговаривают возможное катание по щелям между гаражей, ночную вылазку на одну из питерских крыш, рейд по метро, но это всë уже как пойдëт. Антон заваливается на заднее сиденье, Оксана садится рядом с водительским, Илья тяжело вздыхает, думая, сколько ещë крыша машины выдержит ударов по себе. Кожзамная обивка уже пошла волнами, а некоторые точки в виде рисунка у старого орнамента порвались, сплошной линией пересекая весь автомобиль от двери до двери. Оксана опускает окно, полностью высовывает голову на мороз и поëт что-то из кальянного репа, закинув ноги в тонких джинсах на ноги Ильи. Громко смеëтся, не прикрывая рот рукой, прячет кудри под капюшон и подбивает Шастуна поехать с ней на багажнике. Макар сразу успокаивает еë своим стальным «нет». Антон смотрит на этих двоих чуть вздëрнув брови, немного хмурится, предполагая, не ошибается ли, крепко держится за руку Оксаны через окно со своей стороны, передаëт сигарету Илье, коснувшись его пальцев. Тот выглядит счастливым. Полностью расслабленным, немного уставшим, но счастливым. Макаров делает три тяжки, отдаëт бонд с кнопкой обратно, сам тëплыми руками растирает через носки холодные щиколотки Сурковой. Она улыбается. И в голове Антона складывается целая, блять, мозаика на миллион элементов. Он прикидывает возможные варианты своих подозрений, плюсует к ним повышенное в последнее время внимание Оксаны к Илье и ровняет его с вполне себе очевидным статусом «передрузья, недопара». В это говно лезть и разгребать его Шастун не будет, ему бы кто со своим и Поповым помог разобраться. Там вообще нихуя не гладко и ярко, как у Оксаны. Потому Антон завидует ей. Толкает еë в снег, как выходит, сам валится в сугроб и завидует, ведь Оксана достойна этого. «Простых человеческих чувств.» И ему бы хотелось рассказать ей всё, что происходит: про Попова, про идиотские шутки Матвиенко, про их общих животных и совместные посиделки на кухне, когда совсем не заснуть. Он бы рассказал, будь их отношения с Арсом нормальными. они не нормальные. Антон понимает, что Арсению с его годами нужна стабильность, покой и интенсивность, в то время, как самому Антону — буря и только. Ему нужно так, чтобы энергия пëрла разрядами из тела, заряжая других. Чтобы вечно активный Попов мерк на фоне пацана, после подходил и мерцал вместе, крепко держа за руку. Антон ведь совершенно обычный мальчик, которому нужно совсем немного внимания и любви, пусть и от взрослого дяденьки. Ему так хочется быть с этим дяденькой, что у совершенно обычного мальчика мокнут ресницы. Оксана приобнимает за плечи, пытаясь поддержать. Но парню совершенно не сдалась чья-то поддержка. Ему хочется с разбегу головой о ближайшую стенку ебануться, только Арс не похвалит нихуя. А Шастуну хочется, чтоб похвалил. Чтоб перестало колоть в области груди при одном только взгляде, и чтоб так ярко в глазах не светилось. Чтоб не торкало от простых касаний и до дрожи не доводило. Антон просто хочет успокоиться. Потому что его ревность к самому себе перерастает в нечто большее. У него, блять, чувства ко взрослому мужику, и тут не то, чтобы тревогу нужно бить — колокол с колокольни нахуй скинуть, встав внизу, дабы больше досталось. «Ведь другого выхода тупо нет.» Антон хуже Оксаны. У Сурковой общение по интересам, антонов же интерес заключён в родинках на щеках. У Сурковой ебейшая успеваемость, Антону же не удалось преуспеть даже в делах амурных. У Сурковой лицо, как у сбежавшей с Диснея принцессы, у Шастуна же опухшая от недосыпа харя. Сравнивать себя в лучшей подругой — бред, и если та узнает, то определëнно расстроится. Поэтому пацан сравнивает себя с окружающими его столбами и деревьями. Сумма от перестановки слагаемых не меняется, зато кардинально меняется отношение к себе. У Антона немного по-другому: он со всех сторон идиот. «Если вы всерьëз хотите разочаровать родителей, а к искусству душа не лежит, — идите в гомосексуалисты.» Антон разом убил всех зайцев. Макаров с Сурковой заходят в бар, где пиво разливное, вроде как своë. Парень остаётся на улице. Идёт за обратную сторону пивнушки, по пути чиркая зажигалкой. Случайно задевает кого-то плечом, тычет факом в ответ на «Эй, пидр» и подкуривается, с непонятной тревожностью выдыхая дым в чёрное небо: ни звëзд тебе, ни падающих с неба пушистых снежинок, как бывает обычно в жизнях разбитых и сломленных людей, по полной трахнутых жизнью. Стоит повернуть голову, как Антону хочется истерически засмеяться. у него всë не как обычно. Ватага пацанов, старше как минимум на год, обратила своë внимание на Антона. Оцепленный кольцом смотрящих маргиналов — каждый считал своим долгом вставить пару ласковых в адрес Шастуна, — он совершенно не чувствует себя загнанным в угол зверьком. Может быть какой-нибудь собакой, как из мема с горящей кухней, но точно не серой мышкой. Шастун щурит глаза, вглядывается, осознаëт, что видел этих ребят в школе, а потом вспоминает, что на них лучше не нарываться. В голове сразу всплывает картинка, как он сидит и обрабатывает лицо Выграновскому, потому что тот кретин, не знающий слова «хватит». И если на голову отбитый Выграновский пришёл с квашеной капустой вместо лица, то Антон боится представить, что будет с ним. Одно радует: он не зря насыпал сухого корма, ибо сейчас, возможно, его песенка будет спета, клочки полетят по закоулочкам, а там и до рожек с ножками недалеко. «Страна возможностей. Всë лучшее, мать вашу, детям.» Парень нервно хихикает. Таких аналогий ему не надо. Ему и так ничего не нужно, а банда недоразвитых отбросов точно в хуй не упëрлась. Но великие лирики девятнадцатого века от безысходности любят говорить, что у судьбы всë заранее предрасположено и высчитано. Сучка драная у Антона, а не судьба. —Совсем уже? Боже, это так абсурдно. У этих ребят каждый второй — пидр, и то, что их четверо, а Шастун один, не создаëт вопросов. В тот день, когда страна станет толерантной, Антон перевернëтся в гробу и толкнет Арсения локтëм, ибо кости со временем имеют свойства затекать. Про толерантность такие ведь и кричат, пока остальные в сторонке отмалчиваются. —По ебалу давно не получал? —Почеши за ушком, —совсем не боится. Если зубы выбьют — похуй, если руки сломают — похуй, если убьют — похуй. Ему лишь бы Попова из себя вывести. Антон подходит ближе, показушно отстреливает не дотлевшей до середины сигаретой в лоб светлому парню, после узнаёт в нём одного из дружбанов Егорки Булаткина. «Планета, оказывается, более, чем круглая, а мысли очень материальны». Парень пышет злостью в стороны. Упирается своим лбом в шастуновский, с силой давит на него, после толкает в грудь. Сам отходит на пару шагов, но снова продолжает напирать. Пытается свою силу и опасность доказать, наверное, потому что у Антона других объяснений нет. Парень на вежливость не разменивается: бьëт первый, неправильно, после чего болят костяшки. Вместо намеченной точки на челюсти промазывает и попадает по щеке, стискивая зубы. Пинает по ногам, задыхается от того, что кто-то дëрнул за капюшон, но всë лезет вперëд, заваливаясь на живот. Встаëт, постанывая от боли, толкает соперника в грудь и ногами бьëт по почкам. Подсос Егора не сопротивляется. А Шастун продолжает бить только потому что ему нужно успокоиться и выпустить все накопившиеся эмоции, словно железными балками сдерживаемые. Он подобный бред услышал от Арсения, вернее из его подкастов по психоанализу. И Антону хочется маленькой девочкой завизжать, ибо он даже в патовой ситуации не может выбросить Попова из своей головы. Не знает, надолго ли Попов в ней задержался, когда появился и, тем более, когда уйдёт. Он чувствует тупую боль в затылке и ему хочется, чтоб черепушка была насквозь пробита. Чтоб мозг вытек, а с ним и мысли об Арсении по снегу расползлись. Шастун разворачивается и пытается сдержать приступ истерического смеха, потому что льдом его ещë не пытались прибить. Были скакалки, биты, бутылки и всё мимо, потому что Антон на детдомовском питании и климате питерских высоток вырос бронированным. Парень бьёт наугад, мажет по носу, после поскальзывается. На руках кровь, костяшки вместе с носом разбиты, перед глазами ноги Ильи, за ними синие джинсы Оксаны. Антон чётко слышит, как Макаров угрожает, Суркова кроет матом булаткиного подсоса, пока сам булаткин подсос еле шевелит языком. Он чётко различает «начал первый», что-то про Егора, школу и Эда. И Антону хочется виски к хуям себе пробить. От одного человека, поселившегося в жизни полтора года назад столько проблем, оправиться от которых, кажется, не будет возможно никогда. И если бы Шастун знал заранее, под предлогом расстрела не полез в это говно. К проблемам с Поповым добавляются ещë две, не такие весомые, как первая, но тоже вполне увесистые. Илья рукой пригрождает путь Сурковой, отставляет еë в сторону, сам начинает толкать в плечи парня. Тут в сознание приходит Антон. Быстро вскакивает на ноги, собирается с силами, отталкивает Макара и с голову бьëт точно по лбу пацану. —Бежим! Снег под ногами проваливается, сдувается ветром, оголяя тропы льда, мороз колючими иголками жрëт щëки. Вся троица несëтся со всех ног к машине, там уже поворот ключа и оглушительный скрип шин под аккомпанемент писка в ушах. Оксана смеëтся. Антон глупо улыбается, не понимая, что произошло, Илья откровенно ржёт и бьëт рукой руль, что-то крича о победе. Сзади виднеются размытые силуэты чёрных курток, собственная кровь железом чувствуется на губах, аромат крафтового пива впитывается в обивку салона. Макар первый чокается за победу, разливая половину на подлокотник, Оксана быстро подхватывает и трясёт рукой, ибо всё содержимое полилось именно на неë. Антон звонко смеëтся, большими глотками отпивая прямо из бутылки, пока Илья гонит до их тайного места, где они, мелкие, делали башенки из песка. И вокруг так спокойно, будто не было до этого войны. Так спокойно, будто все остались в живых.

***

—Арс? Антон чувствует тяжесть в ногах, стоит ему прийти в сознание. Он моргает и видит сидящего на нëм Попова, тëмными глазами смотрящими прямо на пацана. Мужчина мнëт ткань его спальных штанов, что-то шепчет, после опирается на руки и нависает над лицом, кончиками чëлки щекоча лоб. Целует между бровей, в родинку на носу, касается тëплых губ, предварительно мазнув по ним языком. Антон плавится, отвечая на поцелуй. Он так давно этого ждал, и вот — Арсений первый проявляет инициативу. Ластится, кусает, трогает, оставляя холодные следы от рук. И всё это реально. У Антона мурашки по телу бегут. Поднимаются волосы на руках, путаясь, стоит ему обвить ими шею Арса. Он находится так близко, что у парня искры из глаз вот-вот повалят единым потоком. А он, между прочим, толком не проснулся, едва продрав глаза. Арсений прогибается в спине, намеренно касаясь бедром вставшего члена Шастуна. Давит на него, выбивая из груди стон. Подаётся вперёд, между пальцев сжимает тонкую ткань и ногами прижимает, под себя подминая. В темноте сложно различать лица и Антон почти не видит его, но чётко знает, что перед ним — Попов собственной персоной, активно принимающий участие в половом созревании мальчика. Он своими руками трогает лицо, большим пальцем давит на подбородок, языком проникая глубже. Оттягивает резинку штанов, кончиками пальцев касается мокрой головки члена, вытаскивает ту и с хлопком отпускает резинку. Антону этими штанами поперëк члена как хлыстом бьëт. Он подскакивает на месте, хватаясь за пах. Перед ним никого. Ни Арсения, ни его рук, ни блядско-синих глаз. Только он, спящая Оксана и болезненный стояк, упирающийся в руку. Антон улыбается. Ему, блять, приснилось, как названный папашей человек подрочил. И если это не болезнь, то Шастун самостоятельно дошёл до другой стороны тонкого каната, едва удержавшись под конец. Это, кажется, равносильно зависимости, когда постоянно думаешь и мечтаешь быть рядом. Что делать он не знает, оттого и плетëтся в туалет, ибо в одной комнате со стояком при девушке находиться не комильфо. Да и не положено это. Антон на замок закрывается, затылком пытается в двери дыру прожечь, руку в штаны запускает, а у самого перед глазами в hd качестве лицо Арсения неоном освещено. И взгляд такой выразительный, буквально кричащий: докатился, Антоша, финиш за плечами. Антоше хочется под землю провалиться, но он лишь на ладонь смачно плюëт да головку обхватывает крепче, чтоб больно было, чтоб всë побыстрее закончилось. Только Попов заканчивать не планирует. Он перед лицом опять возникает холодом на бледных щеках оставаясь. Парень прикосновение к плечу чувствует и тяжесть головы на нём. Если так выглядит конец, то Антон согласен всегда по кривой бесконечной идти, падая и спотыкаясь на месте. Руки тянутся к телефону не ради дикпиков, а чтоб гештальты поставить и для себя решить, нужно ли стараться вообще. Нужно ли пытаться выбить из себя что-то ради Арсения. Нужно ли пытаться кончить ради Арсения. Нужно ли бегать вообще ради Арсения. «Но я ведь бегаю не ради Арсения. Я бегаю для себя.» Антон раньше этого «для себя» не понимал. У него всё ради кого-то и никогда — для себя. Он со своим пубертатным периодом дрочил столько, что на пальцах одной руки пересчитать можно, а теперь член колом стоит от, блять, одного представления глаз напротив. Так ведь нельзя. Это уже инцестом зовётся. А действовать по принципу «еби родных — роднее будут» не хочет ни Антон, ни (он уверен) Арсений. Потому что так делают в край ебанутые и необразованные люди, а у Попова вышка закончена с красным дипломом. Антон тоже на пороге то ли бездны, то ли светлого будущего стоит. Если будущее такое, в котором ты на батькá своего дрочишь в туалете подруги, то нахуй оно вообще нужно? Антон вместо этого предпочёл бы девочкам под юбки заглядывать да потрахивать их в туалете, пока они, одурманенные харизмой и сладкими речами, с удовольствием подставляются. —Я ненавижу твои чёрные волосы. Сколько нужно времени, чтоб начать разговаривать с самим собой? Всего лишь пять месяцев с запасом в пару дней. Но куда там! Вам в подарок прилагается набор юного самокопателя, целых пять стадий принятия себя и четкая позиция до конца жизни, что вы лишний в жизни человек. Всё на высшем уровне, разработано совместно с Антоном Андреевичем Шастуном. «Я обожаю их настолько, что утопаю.» —Я ненавижу твои хитрые глаза. Антон немного поднимает голову и тут же закрывает глаза. Он видел, как Попов самодовольно улыбался, сложив руки замочком перед лицом. И в улыбке этой всё отношение, выстроенное за месяцы совместной жизни. «Я обожаю их настолько, что умираю.» —Я ненавижу твои мягкие губы. Антон где-то вычитал, что некоторым мальчикам нравится пихать пальцы в рот. Он подносит два трясущихся пальца к губам, касается подушечками содранных корочек, немного приоткрывает рот и кончиком языка касается ногтей, пропуская глубже. «Я обожаю их настолько, что задыхаюсь.» Он обсасывает длинные пальцы, стараясь чмокать не слишком громко, второй рукой водит вверх-вниз, пытаясь побыстрее достигнуть разрядки, и если бы была третья, Антон с удовольствием бы уебал себя ею. Мгновение, и по пальцам стекают густые капли. Ноги не держат, поэтому Антон скатывается по двери, пытаясь отдышаться. Грудь то и дело, что вздымается, судорожные вздохи срываются с губ как и куски туалетной бумаги, прячущие в себе следы содеянного. «Блять. Блятьблятьблятьблять». Если бы Антон мог, он бы расплакался, но Арсу, вроде как, не настолько похуй. и Антон об этом знает. Он по двери поднимается на ноги, собирая всю пыль. Выбрасывает в урну бумагу, моет руки с мылом в раковине и со вздохом ложится на подушку. Его не учили, что делать в таких случаях. Его, если честно, вообще ничему не учили. Потому он тупо не знает, куда двигаться и в каком направлении. Он не может держать всё в себе. Ему хочется поделиться и в подробностях расписать всё, что чувствует, потому что дальше — уже закапывание себя, а он и так наглотался песка по неосторожности. —Оксана? Ксан, ты спишь? —шёпотом спрашивает у темноты Антон. Суркова тут же отвечает, зашуршав тёплым одеялом. —Тебе тоже неспокойно? —Я... Да. Я не знаю, что будет дальше. И что делать тоже не знаю. Оксана поворачивается лицом к Антону и тому приходится опереться на локти, чтоб видеть из-за подлокотника кресла еë, растрëпанную и помятую. Они с Антоном похожи. Арс как-то сказал про внешние данные, но Шастун чувствует душевное родство. И на этот раз оно заключено в проблемах. Ему хочется обнять, прижать к себе, успокоить, но того же он хочет от других. Потому что один уже не справляется. Ему одному сложно. —Мне очень стыдно тебе говорить об этом, но, кажется, я что-то чувствую к Илье... —И чего ты стыдишься? —лицо освещено слабым светом телефона, по которому ловко бегают пальцы. Ему тоже стыдно. Даже за своё рождение. —Мне кажется, что это неправильно. Антон закусывает губу, перечитывая написанный текст. —Что в твоём понимании «неправильно»? —Что я потрахалась с ним в туалете, пока ты на улице рамсил. Палец дёргается и Антон, даже не заметив того, отправляет сообщение адресату. К такому его тоже не готовили. Да он прям как по ГОСТу: ничего не умею, ничего не знаю, ничего не хочу. И учиться не собираюсь. Только ты, Антошка, не забывай, что таких как минимум половина населения Земли, а значит, ты не единственный. —Я не жалею. Но мне кажется, что это не то, чего я хочу. —Может, ты поторопилась? —Илья нравится мне. Телефон вибрирует. Антон, выдохнув, всё же переступает через себя и смотрит в экран. Перед глазами всё плывëт, уши закладывает, конечности становятся ватными. Парень паникует от одного слова, отправленного в четвëртом часу ночи.

Вы: Я хоть раз снился тебе?

Поповский: Неоднократно. Поповский: И я ничего не могу с этим поделать. Мне очень стыдно об этом говорить.

Вы: Ты нравишься мне, знаешь ведь?

—Мне нравится Арс. Оксана молчит. Ей, кажется, как и Антону нужно переварить происходящее. И если она, как отличница, может отличаться, то пацан же умом не блещет. —Я только что дрочил на него в туалете. Он уже в мои, сука, сны проник. И самое смешное не то, что он старше меня почти на пятнадцать лет, а то, что я его сын. —Гумберт не особо напрягался по этому поводу. —Гумберт свой рассказ из тюрьмы вещал. Оксана закусывает губу. Переворачивается на спину, положив руки под голову, и смотрит в потолок. На нëм линии от фонарей, плывущие по дороге силуэты машин и узор плитки. Все молчат, даже намëка не давая. —По шкале от одного до... —Все сто один. Антон в Арсения настолько, что дальше уже неотложка и коматозное лечение с полной диагностикой. Где-то через месяц заточения у него найдут шумы в сердце, а ещë через два незажившие трещины. Это ведь так обычно: безотказно влюбляться. Но зная Попова, он просто так ничего не делает. И его поцелуи в подарок к новогоднему подарку были вполне оправданны. Только вот чем — не для антонова ума. —Эту светлую весть разнести бы пошире, только камнями закидают. Мол, не положено, позорники общества и своих родителей. А мне даже позорить некого, понимаешь? Его одного если только. —Значит так действительно нужно, —после недолгого молчания отвечает Суркова. —Кому? —трëт глаза, падая на подушку. —Вам.

Вы: Ты нравишься мне, знаешь ведь? Сильно нравишься

Поповский: Ты мне тоже, Антон. Поповский: Побудешь завтра ночью один? Мне нужно уехать. Вот, собственно, и вся нужность.