Отрочество.

Домой Антон приходит очень поздно, если считать по детскому времени, и как раз вовремя, если смотреть по своему. Он один — ни Арсения, ни Оксаны, ни проблем, лишь коты липнут к ногам, примагничиваясь шерстью к растянутым на коленях спортивкам. Хотя какие проблемы могут быть в его возрасте, когда и свет, и вода, и газ, — всё есть, чтоб чувствовать себя в безопасности и комфорте. Шастуну на удивление не стало легко после своей ночной исповеди, как обещают все психологические тренинги по выпуску агрессии и успокоению. Он чуть подрагивающими пальцами трëт лицо, постепенно понимая, в какой он жопе. Только вот жопа нихуя не красивая и подкаченная, какую бы хотелось на самом деле, она уже довольно старая и дряхлая, лишь отталкивающая, чем и привлекает внимание. И даже жопа Оксаны не гнетëт так сильно, как своя, съебавшая в хуево-кукуево, оставившая лишь записку на холодильнике, что мясо на второй полке снизу, картошка там же, и всё обязательно погреть. Даже сердечко маленькое подрисовано, будь оно не ладно. Антона воротит от такого проявления заботы. Он не понимает, что к чему, и Арсений точно не поможет в этом разобраться, как с задачами по матеше поздней ночью. Если он думает, что у них игра в кошки-мышки, то до этого ой, как далеко, они даже не на стадии старта, финиш не скоро увидят. Антону отъезд Арсения на руку — он сможет спокойно выспаться, ибо ночью этого сделать нормально так и не удалось из-за всего сказанного, а после и выпитого из бесконечных запасов родительского серванта. Если кратко, то помимо пива в ход пошло вино, а после и батина вишнёвая настойка, так хорошо зашедшая на балконе под сигаретку и играющего где-то с кухни Цоя. И тема с этими чувствами и отношениями была столько раз полита за ночь говном, что Антон с Оксаной вполне могут усомниться в своей неаромантичности, подготавливая белые платки, как знак о капитуляции. Он ложится на живот, выгибаясь спиной в матрас, и затëкшие позвонки в пояснице отдаются такой приятной болью, что мальчик практически сразу закрывает глаза, пригрев к своему боку одного из котов. В загруженной голове слишком резко всплывает образ пачки сигарет, лежащей на журнальном столике через стенку, потому Антон думает было подняться и забрать еë ради собственного спокойствия. Но нарастающая усталость едва позволяет пошевелиться, громадной волной накрывая всё тело. Антон не чувствует ничего, когда утыкается лбом в подлокотник дивана, краем глаза рассматривая узел из наушников на стуле и небольшую лампу на книге Достоевского, небрежно кинутую на стол. У него впереди трудный день. У него впереди трудная жизнь. Усталость тяжестью давит на веки, оставляя лишь желание закрыть их, пока Антон яростно отбивается от всех событий и плохих мыслей, стараясь выстоять под сплошным потоком и построить свою зону комфорта. Медленно моргает, закрывая глаза с расплывшимися образами Ильи и Арса перед лицом. Ему настолько не хочется про них думать, что они приходят самостоятельно, пробираясь сначала под скальп, а после и в черепную коробку для пущего эффекта. Антону всë равно. Он обещает себе не вдаваться в чужие подробности при условии того, пока со своими не разберётся. А разобраться ему нужно. У Антона целый список вопросов Попову, задав который, откроется дополнительная ячейка в отделе памяти, скромненько припрятанная за основными отсеками жизненной деятельности. По крайней мере он думает успокоиться, задав их. Даже если ответа ни на один не будет с приëбнутостью Арса и его привычкой прятать свои эмоции, как крот золото в земле. Просыпается он то ли просто потому что выспался, то ли от шороха в коридоре. Изначально просто лежит и глупо хлопает глазами, думая, что ему либо приснился весь прошедший день и он проспал до вечера, раз Арс собирается в магазин, шурша одеждой, либо он проспал, не услышав будильник. Сонное сознание едва ли различает, где находится, но факт того, что Арсений пришел, является вполне реальным. Только после тихого мявка около уха Антон вспоминает про пачку, лежащую на столе, и непонятное чувство сродни страху делает твëрдой челюсть, сцепляя зубы в сплошную белую линию, напитывая дëсны кровью. «Вот тебе и покурил на балкончике перед сном.» Шастун медленно, стараясь не издавать лишних звуков (хоть это и глупо в его-то положении), встаëт с постели и подходит к двери, с невероятной аккуратностью опуская вниз дверную ручку. Не вовремя ему приспичило в шпионов играть и осторожничать. —Выспался? —сходу спрашивает Попов, ставший возле шкафа. —Угу… —мычит парень, дëргаясь от неожиданности. Обходит мужчину и скрывается в ванной, думая о том, что Попов ещë не заходил в зал, либо просто ничего не заметил. С аккуратностью Антона, брошенную на середину красную пачку сложно не заметить. И розовую пидорскую зажигалку с гласящей надписью «fuck you» на ней тоже. Но тот стоит в растянутых трениках и безразмерной заношенной футболке, отчего шестерëнки в пацанской башке начинают работать, выстраиваясь в один ряд и складывая цельную картину. «Он заметил.» И кому-то сейчас пизда. —Ты курил? —Арс прислоняется плечом к стене, скрестив руки на груди. Стоит весь такой из себя важный, как хуй бумажный, с всезнающим лицом последнего подляка, через зеркало пронзительным взглядом смотря Шастуну в глаза. Ему на секунду даже некомфортно становится от такой нагнетающей обстановки подкатывающего пиздеца, что буквально дышит в затылок. Но это скорее свои тараканы дают такой сигнал, чем образ раздражëнного Арсения. В любом случае, его же не должны убить, верно? —Нет, —режим «пиздим и не палимся» активирован. —Презумпция невинности, слышал? Арсений усмехается, закинув голову назад. Если он надеялся, что Антон честно сознается или скажет про курящих друзей, по чистой случайности забывших сигареты, то пришёл совсем не по адресу. Над этим взращиванием честности с открытостью, наверное, нужно было задумываться ещë в детстве, пока под стол не сгибаясь ходил — сейчас поздно. —На столе сигареты лежат, твои? —Ну если они лежат на столе, то очевидно, что мои, —улыбается подросток, вытирая лицо махровым полотенцем. А в голове целое «Поле Чудес» с тем, какой ход будет следующим. Из всевозможного миллиарда вариантов Антон имеет самые вероятные: а) халявную возможность отхватить свежайших пиздюлин из-под горячей руки, б) заработать домашний арест на ближайшую неделю, в) устроить скандал, плюнуть Попову в лицо и уйти из дома, ведь тот не имеет права указывать, что делать. И вообще Антон сильный и независимый, в свои семнадцать может и вагоны разгружать, и горы свернуть, ведь мама в его-то возрасте и не такое творила. —Не кури. Плохую привычку ещë заимеешь и что потом будешь делать? —причитает Попов, уходя обратно в коридор. Можно было бы добавить что-нибудь про рак лёгких, почек, жопы и атрофированные ладошки, но дитё пугать не к чему, особенно, когда оно едва глаза продрало, одной стороной мозга продолжая спать. Да и Алла Пугачёва пока не является наглядным примером табачной антирекламы, а других Арс вспомнить не может. «И всë?» И всë. Антон ожидал хотя бы подзатыльника, не говоря про спасение своей задницы от ремня, как было в детдоме. Там на курение было жёсткое табу и нужно было либо среди воспитателей искать таких же курящих, либо быть предельно аккуратным. Шастун обычно на двух стульях сидел, в дождливые дни покуривая с воспитательницей Катей в туалете или на крыльце, а в солнечные прячась в кустах, держа сигарету веточкой, как пятиклассник, чтоб руки не провоняли. —Мне нельзя забрать там… своë? —Совсем уже? —Справедливо. Антон хвостиком плетётся по стопам Арса, едва ли на пятки ему не наступая. Показушно пьёт воду, краем глаза посматривая на грохочущего чашками Попова, закатывает глаза, когда тот срывает стикер с холодильника и во всём ищет повод, чтоб запустить свою лотерею на самый тупой вопрос, с которого определённо не стоит начинать выяснять отношения. Хотя что ему, собственно, терять? День определëнно начался с плохой ноты, и если случится что похуже, Антон не особо расстроится, попытаясь для приличия скукурузить жалобное лицо. Добить себя он сможет максимум об стену, но тут уже силы нужно прикладывать, а желания нет никакого. —Мы… мы не будем обсуждать эту тему? —смотрит на брови Арсения, стараясь не встретиться напрямую глазами, но и не уходить от контакта. Главная цель Форд Боярда — добыча сокровищ. Чем больше — тем лучше. Арсений — главное сокровище Антона, для добычи которого изначально нужно найти этот Форд Боярд. Антон представляет квартиру вместо него. Локации не сложные, как кажутся на первый взгляд, но если въебёшься в шкаф посреди коридора — однозначно проиграешь без возможности перепройти раунд. У Антона есть всего одна попытка, чтоб добраться до Сокровища нормальным, проверенным способом, а не изобретать то, что было построено до него, но спросом пользуется меньше. —Ты достаточно взрослый мальчик, чтобы различать, что такое хорошо, а что такое плохо. А я не Остер, чтоб указывать тебе, что вредно и чего делать не стоит. Свет в коридоре за спиной Попова слепит глаза. Либо же к Антону подкатывают коварные слёзы, готовые вот-вот выпасть за края. Ему не нравится, что Арсений не понимает его с первого слова. Ему не нравится, что Арсений пытается юлить. Ему не нравится, что Арсений крутится, как припадочный, стараясь не сталкиваться с ним напрямую. Была бы возможность, Антон бы затряхнул его, только силовое преимущество едва позволит. Шастун в руках-то удержать его не сможет, не говоря про смачную пощёчину, от которой ещё неделю будет гореть рука. Но въебать Попову за его выебоны так хочется, что зубы скрипят. —Я не про это. —Я знаю, —спокойно отвечает Арсений, расслабившись. —Ну тогда поговори со мной, блять, нормально! Кружка с водой летит на пол, с приличной высоты разбиваясь в мелкую крошку. А ещё писали, что сделана из супер-толстого стекла, которому и температура, и удары не по чём. Антон тоже изначально думал, что он суперпрочный, пока в его жизни Попов не появился, разом разъёбывая какой-никакой порядок в голове и стабильную менталку, над которой старался не один год и не всегда без помощи специалиста. Антону страшно, а Арсений от крика даже не шелохнулся — как стоял, оперевшись на руку, так и остался стоять. Зато Шастуна от злости в прямом смысле трясёт, пока он сплошным потоком вываливает на Попова всё, что думает про него. И какой он бездушный, и как своей скрытностью заебал, и как вообще пытается в «нормально», когда вокруг нихуя не нормально. Это «нормально» Пизанской башней валится, впервые за столько лет не выдержав ударов по собственным стенам. Антон где-то под обломками сплошных кирпичей, даже не пытается шевелиться. Обидней всего за себя и за то, что он нехотя становится участником всего происходящего, утопая то ли в Арсении, то ли в его болоте. А может Арсений и есть болото: также утягивает без шанса на возвращение, и также топит, убивая в себе. Антон тогда моряк — идёт по зову сердца к волнам, что от штиля с каждым разом выше, и как дурак путает море с болотом, признавая это лишь тогда, когда тина стремительными темпами поглотила его по пояс. Ему даже зацепиться не за что, и всё, что остаётся делать — бездумно бить руками по воде, разгоняя ил с головастиками. Если так и есть, то Антон лучше собственноручно выпилится, чем погибнет жертвой утопающего. —В школу не опоздай, Антош. И Антоша, привыкший со всеми спорить, едко огрызаться и скандалить, сейчас тупо не нашëл, что ответить. Арсовы слова катком по костям проехались, впечатывая лицом в пол и заглушая бушующую подростковую натуру. А может именно так и выглядит взросление, когда от резко настигнувшего юношеского максимализма не остаётся и следа, лишь принятие непринятого до этого никем. Если так оно и есть, то Антон не видит в этом смысла — в спокойствии, покорности и деликатности, от которых лишь одна дорога — прямиком в могилу за своё молчание и терпимость. Если бы ему предстала возможность выбрать свою суперспособность, он бы умел проникать в чужие головы и читать мысли. И в башке Арсения сидел бы днями, стараясь проникнуться каждым переживанием — иначе понять его просто невозможно, это же Арсений. Он калейдоскоп с пластиковыми кристалликами внутри, который крути-не крути, один хер, что поймёшь из этого кошмара эпилептика. Антон порывается было спросить, где его носило, но вдруг резко вспоминает, что ханжой не является и ему вообще по барабану на неожиданные вылазки Арсения. Хотелось бы, чтоб «по барабану» было на самого Арсения, но это уже что-то за гранью дозволенного и возможного. —Почему мы просто не можем спокойно сесть и поговорить? Почему ты вечно убегаешь, как ссыкун, сначала говоря одно, а после со стремительной скоростью переобуваясь? Ты же не сука ёбаная, чтоб делать так, и должен понимать, что мне тоже нелегко, —Антон длинными пальцами трёт глаза, стараясь кольцами их к хуям собачьим проткнуть. —Просто по-человечески поговорить, без всех этих недосказанностей и выебонов. Арс, пожалуйста. Арсений молчит. Ногой отпинывает крупные осколки в сторону, голыми ступнями наступает на более мелкую крошку, но подходит к хныкающему Антону, садясь перед ним на колени. Пропихивает их под сгибом шастуновских ног, вжимаясь всем телом в мальчика. А тот не выдерживает. Утыкается в плечо, в кулаках до хруста ткани стискивая мужскую футболку, и пускает слюни в неё, трясясь, как припадочный, пока Арс по спинке гладит, в шею целуя, словно мамочка с ребёнком во время истерики, предварительно его обидев. Смешно даже выходит. —Успокойся, пожалуйста, —шепчет в самое ушко, кончиком носа по мочке ведя. Антона от этого ещё больше пробирает. —Тш-ш. У меня сейчас небольшие проблемы. Я очень устал. Очень хочу спать. И очень не хочу втягивать в них тебя. Потому что ты не заслуживаешь этого. Не плачь только. Мужчина сжимает рёбра пацана с такой осторожностью, что они под наплывом нежности хрустят от растаявших столетних льдов. А приятная щекотка в животе, называемая бабочками, сейчас покалывает, отдавая в солнечное сплетение. Антон захлёбывается своими слезами, бездумно вспоминая про уроки через пятнадцать минут, про ждущего Диму рядом с домом и по-любому спящую Оксану, ибо у неё всё сложно с ранним подъёмом под градусом. —Но всё ведь хорошо? «У тебя бы кто такое спросил.» —С тобой — да.

***

—Антон Шастун к Екатерине Владимировне. У парня моментально сжимается очко, когда он слышит своё имя в давящей тишине класса. Павел Алексеевич, погруженный в свои мысли, сам от неожиданности дёргается, едва на стуле не подскочив, пока Антон бегает глазами по классу, ища поддержку хоть в ком-то. Ему совсем немного, но страшно, ибо у завуча по воспитательной работе он в последний раз был примерно год назад, когда свалился с лестницы в обнимку с Выграновским, тем самым сломав ему руку. После этого в компании Антона гуляет шутка, мол, Выграновский его уебанством заразил, вместо излюбленного гепатита, но это совсем другая история, её Булаткин расскажет. Вспоминать о больном не хочется, потому Дима лишь подбадривает его, пнув по ноге, а Добровольский сжимает кулачок, желая удачи. И все в классе сидят с такими лицами, будто на войну в последний путь провожают. «Гондоны.» В пионерской тепло из-за включённого обогревателя, повсюду кипы бумаг, скрепки, карандаши с ручками и конфеты поштучно разбросаны. Пахнет чем-то приятненьким и ненавязчивым. Антон сомнительно мнётся у входа, пока Варнава не говорит ему присесть, стараясь не нагнетать. Шастун готов был сесть на бутылку, лишь бы не на этот диван, своими пружинами впившийся точно не в одну задницу, показав все прелести жизни. —Давай, рассказывай, —женщина поправляет упавшую на лоб светлую прядь волос, приготовившись внимательно слушать Шастуна. —Где был вчера, что делал и как так получилось, что на тебя заявление в полицию написали. «Опа. С каких пор сотрудники полиции стали такими оперативными?» —В смысле в полицию? —Антон, расскажи для начала, что вчера было, а потом я тебя просвещу. Антону не особо хочется просвещаться. Ему бы вернуться туда, в класс, дописать контрольную да лечь спать на лавочках в раздевалке во время физкультуры. Но, видимо, сегодня всё против него, раз и с сигаретами спалился, и кружку любимую разбил, и в полиции засветится. Вот так нынче современная молодёжь живёт, не то, что показывают в интернетах отпрыски богатеньких родителей. —Ну… Я с Оксаной и Ильёй, это друзья мои, —уточняет Антон, —мы ходили вчера гулять. Шли мимо Шапито, они зашли внутрь, я на улице остался. Пошёл пописать за него, плечом кого-то задел, потолкались пару раз, разошлись. С Оксаной и Ильёй потом поехали кататься, я на ночь у Оксаны остался. Вечером домой пришёл. —Точно ли потолкались? Екатерина Владимировна вздёргивает тёмную бровь, уточняя. Из себя ничего опасного, за исключением нарощенных ногтей с гулькин хуй, она не представляет, посему Антон её и не боится. Она выглядит даже доброй и милой, и, пожалуй, вместе с Добровольским входит в список любимых работников школы, ради которых можно вставать по утрам. —… —Саша ходил снимать побои. У парня отнимается язык. И что ему прикажете говорить в таком случае? Антон едва два слова вместе может связать, а тут аж до полиции дело дошло. Ему ничего не остаётся, как выплюнуть хуй изо рта, только он в жизни сантиметра на язык не положил. Ладно, в рот может и брал, но до жопы пока не доходило, а она играет не менее важную роль в целостности речи. —Но там не дошло до такого. У меня же ничего не осталось, даже корочки на костяшках. Катерин Владимирна, я не мог его избить до синяков, на нём куртка была с толщину моржового хера. —Так. Давай выражаться не будем, мы здесь не одни, —Антон оглядывается по сторонам. Если она имела в виду портрет царя-батюшки, то вопросов никаких не остаётся, остаётся только номер неотложки и жёлтый пачпорт. —Сейчас слушай меня: в среду будет комиссия, придёт участковый, будет выяснять, что делать с вами двумя. Если ты говоришь, что до побоев не доходило, тогда вопросы будут к Саше. На меня смотри, зайчик, —она приобнимает Антона за плечи, поднимая его голову за подбородок. Жестом указывает дышать глубже, пытаясь успокоить. —Что может быть? Екатерина Владимировна поджимает губы, буквально на секунду отводя глаза в сторону. Но даже этой секунды Антону достаточно, чтоб понять, что быть с ним может явно не что-то хорошее и радужное. Хотя Антона за это утро уже ничем не удивить. —Антон, ты находишься под опекой и… «Беру свои слова обратно.» —Я не вернусь туда. Я не хочу. Мне хорошо там, где я сейчас, —чётко проговаривает он. —Никто и не говорит, что ты вернёшься обратно. —Вы говорите! В определённый момент нервы начинают не выдерживать, сдавая. Парень очень рад, что из тяжёлой артиллерии в кабинете максимум степлер и уебать некому, иначе бы скобы только так летели. —Антон, ёптвою мать, успокойся! Как баба не начинай истерить. —Я не баба! —фальцетом возмущается Шастун, закрываясь под Варнавино «да что ты говоришь». —Он… Мой опекун, Арсений Сергеевич, знает? —Пока нет. Но в твоём приоритете его оповестить, чтоб к среде он пришёл без опозданий. В час пускай сюда подходит, а там уже решать будем. —А если он не сможет прийти? —Надо, Антош, надо. Антон чудом высиживает до конца уроков. Суркова всё время пыталась поддержать, говоря, что всё будет хорошо, Дима же осиновым листом трясся рядом, ничего не говоря. Побегал только по этажам в попытках найти Булаткина с его компашкой, после страницу этого Саши в вк отрыл, являя взору Шастуна очередную ошибку матери-природы. Они уже начинают задумываться над тем, что бородатые тридцатилетние хипстеры на автобусных остановках, дымом от своего вейпа загораживающие обзор, являются отцами малолетних пиздюков, у которых усы как бы есть, но в то же время их нет. Саша этот в прямом смысле вша под микроскопом: глаза навыкат, большие губы, будто после долгого отсоса, постоянные огромные красные пятна на щеках, вроде как румянцем называемые, но больше похожие на след от пощёчины. Может быть это он и есть, ибо образ жизни довольно похож. А ещё Саша растерял половину зубов, ибо занятия боксом, если Антон правильно понял с фотографий на странице, до добра не довели. Фотка, на которой он стоит, оперевшись на открытую дверь машины с граффити из букв на гараже становится настолько значимой, что Антон едва не ржёт, увидев её. Пулей в пять часов несëтся до гаражей, за которыми обычно тусит Булаткин, в голове поэтапно представляя, как расчленяет этого Сашу по кусочкам, фасуя в чëрные пакеты. У него в голове сплошной мат, граничащий с попыткой не разъебать половину города, пока длинные ноги сами несут до места, в котором раньше активно зависал, сбегая после отбоя. У Антона в башке не укладывается, для чего вообще была эта попытка на посягательство, если знал, что пиздюлей в любом случае отхватит. Колюще-режущих у Шастуна с собой нет, зато за этими гаражами имеется много бутылок и грязных стëкол, даром передавших загрязнение крови с бешенством. Если Антон вчера не смог добить Сашу, то сегодня он его убъëт. Или же откинется сам. —Сука! В бок врезается что-то очень твëрдое, что сразу сбивает с ног, вынуждая с высоты двухметрового роста впечататься лицом в острые наросты льда, шипя скорее от холода, чем боли. Если бы Антону было хоть капельку не похуй, он бы обязательно осмотрелся по сторонам, собираясь устроить разгром немного не в запланированном месте, а так он почти сразу же подлетает на ноги, покрывая матом слепого водителя, сбившего его в пустом дворе. —Глаза открой, блядь ебаная! —Куда ты, нахуй, прëшь, уëбок! —К твоей мамке, нахуй! —Стой, нахуй, Антон! Антон прилично ахуевает, услышав своё имя. «Мудаки освоили телекинез?» Парень резко останавливается, чуть не поскользнувшись, медленно разворачивается на месте и замирает, как фриц в окопе, пялясь в одну-единственную точку. —Тю, Тошик, ты меня не бачишь или шо? —Ты молодец такой, слепошара ëбаная. —Ëбаная да не ебаная, прыгай в тачилу. Антон думает сначала поворотить нос. Думает до тех пор, пока пострадавший бок не отдаëтся пронзительной болью, заставляя едва ли не согнуться пополам. Шастун до машины в прямом смысле доползает, блаженно мыча, как только садится в салон. Эд рядом лишь смеëтся, вдавливая педаль газа. —Тебя как нелëгкой сюда занесло? —первый начинает он, внимательно вглядываясь в дорогу. —Не поверишь, заблудился, —Антон в спешке растёгивает куртку и задирает футболку до самой груди, судорожно рассматривая свои рёбра и бока. Синяков пока нет, но опухшая покрасневшая кожа скоро покажет обратное. Повернув зеркало заднего вида в свою сторону, парень рассматривает свою разъёбанную в мясо щёку, слюной смывая капельки крови. Если останутся шрамы, пусть и маленькие, то они украсят его. А он, если верить словам Оксаны и Ильи, «само очарование». —Мне ничто не мешает тебя снова сбить. Колись, давай. —К хахалю твоему намылился, —Выграновский цокает, закатив глаза. —Дружок его — тварь ахуевшая, а с тварями как нужно? —Раз и навсегда. —Пральна. Я собирался ему ебальник начистить, а то ведёт себя по-скотски. Эд заезжает за один из домов, останавливаясь на импровизированной парковке на детской площадке. Глушит мотор, поудобней усаживаясь на кресле, достаёт из кармана пачку синего Винстона и предлагает одну Антону, подкуривая. —Чë случилось-то? —хриплым голосом спрашивает в полной тишине, открыв дверь, чтоб дым побыстрее выветривался. —Вчера порешали с ним что-то, потолкались да разошлись, а он побои снял, на моё имя их записав. Короче, если всë плохо будет, то я прямиком от Арса обратно в детдом поеду со всеми своими пожитками. Антону до невозможного смешно. Бывшему, сидя в его машине, ныть ещё не доводилось, но ведь всё когда-то должно быть в первый раз. И первое заявление, и первый секс, и первый бывший, прости господи. Выграновский сидит с задумчивым лицом, смакуя фильтр сигареты в зубах. Эд вообще хороший, если не смотреть на его пассивную агрессию и абьюзерские замашки, проявляющиеся довольно редко, но в подходящее время. Шастун на минуту даже забывает, что они изначально не поделили. Повторный взгляд на Выграновского сам напоминает об этом. —Заяву, говоришь, накатал? —уточняет парень, отстреливая бычок в сугроб. Антон кивает головой, делая тяжку. —Если я поговорю с ним, чтоб заявление забрал, то в говно лезть не будешь? Либо у Шастуна проблемы со слухом, либо сейчас прозвучало что-то очень странное. Антон переспрашивает тихим и глупым «что», вылупившись на Выграновского, как баран. В ответ грубое «нихуя», потому что, цитата: «сходи к лору, заебал». Парню даже неловко становится. Не так неловко, как при встрече маминых незнакомых знакомых, или в магазине, когда шоколадка пробивается без скидки, но что-то очень близкое к этому. Антон чувствует, как багровеют щёки с ушами, а сердце начинает биться медленней, будто вот-вот остановится. Отношения за него и ради него ещё никогда никто не выяснял. —И ты оставишь меня? —Навсегда. Антон хмыкает, смотря Эду в глаза. «Сколько длится навсегда?» В шастуновском понимании «навсегда» — до конца собственных дней, о другом и думать не хочет. Оно не может быть вечным. Всему рано или поздно приходит конец. Пик достигается, и падать с него чертовски больно, ибо потраченное время болезненно колется под рёбрами, сдавливая мышцы. У Антона после каждого «навсегда» остаются шрамы на теле, после затягивающиеся в розовые полосы. Синие, если очень холодно. А воздух при падении холодный. Падать — возвращаться к началу. Падать — разбиваться о высоту, набираемую годами. Антон свою высоту набирал шесть месяцев. Антон разбился тридцать первого декабря. Антон отрастил крылья первого января. Он чувствует, как сейчас они немного дёрнулись, вырастая, пока он сидит и пялится, словно додик, готовый задушить Эдика. Даже если ничего не получится, он будет обязан ему по гроб жизни. Но по парню не скажешь, что он шибко рад. Эдово «навсегда» длилось шесть месяцев. Они ведь раньше были вместе. Теперь шестая буква заменяется на «о». И кто бы мог подумать, что «вместе» и «вместо» так похожи. Антону, как бы грубо это не звучало, нисколько не жалко, что Эд выбрал второе. Возможно, он понял, что все его психи до этого — детский трепет. И только сейчас он смог нормально связывать мысли, чтоб понять, что причин для ссор как таковых и не было. Все они были просто токсичными шутками, с каждым днём растущими в геометрической прогрессии, режущие до кости. —Димка говорит, что ты с Егором для галочки. Что у вас несерьезно. Это правда? —подросток наклоняется, улыбаясь парню в ответ. «Только поводов для улыбки у него не было.» —Я пытался. Но не вижу в нëм ничего. Даже друга не вижу. Наверное, ему нужно послушать Арсения и пожалеть Эда. Хотя бы перестать при каждое встрече подкалывать его больной темой, а там уже как пойдёт. Он ведь тоже неспроста кидается и скалится, стараясь ударить побольнее. Антон просто точно не понял, почему. У него была пара теорий, заключённая в основном на обидах и недосказанности, и они так лаконично сочетаются с Выграновским, что сомнений не остаётся. Он хотел писать музло, но никто не услышал его из-за громких басов современного пердежа. А тексты были даже красивые, у Антона парочка в скетчбук записана и рисунками оформлена. Он хотел, чтоб как можно больше человек услышали о домашнем насилии, когда полностью отсутствует желание возвращаться домой, оттого и скитаешься по улицам, попадая в плохие компании. Он хотел рассказать всем, что мечта его потихоньку рушится без поддержки, и что сил у него не так много, дабы самостоятельно тянуть себя. Он хотел кричать, но его перебивали. Когда была возможность говорить, рот его был закрыт. И если ему будет от этого проще, то Антон поделится секретом о том, что никогда не переставал верить в него, каким бы говном Эд не был. Эд сильнее всех вместе взятых, пусть и пытается не показывать того. —Планируешь разбежаться? —Не хочу мучить себя. Всё равно должны были прийти к этому. —Не боишься, что после станешь белой вороной в его окружении и будешь получать похлеще, чем со мной? Впервые за этот вечер Эд смеётся искренне и громко, крякая от гогота. —Да даже если так и будет, а так будет, он всё равно останется никем. У него мозг в жопе, а в жопе силикон, —вытирая выступившие от смеха глаза, говорит парень. —Тогда почему ты с ним мутил, если мозг его в жопе? —Антон ехидничает, в открытую воруя вторую сигарету из пачки. —Но жопа-то есть, потому и мутил. Вообще потому что придурком был, но ты давай об этом никому, —заговорщески шепчет, как ребёнок подставив палец к губам. Антон в ответ шепчет, что Эд придурок, обещает не нарываться на неприятности и в открытую подкалывать Мудаткина, если будет выёбываться. Да даже если и не будет, то тоже. Расспрашивает, если ли у Выграновского права, иба такую кошерную пятнаху будет обидно потерять, ржёт, потому что прав нет, и спиздив ещё одну сигарету, выходит, кряхтя, как дед. —Удачи с делами амурными и писюльками твоими, —держится за бок, начиная осознавать, что болит ещё и бедро. —Даже не с экзаменами, вау. Ты это, прости, что сбил. Я сначала думал, что в дерево въебался. —Нахуй пошёл, дебил, —парень тычет факом прямо в лицо, показушно скалясь в ответ на фак. —Сам пошёл, лох. Его «сам лох» тонет в шуме заведённого мотора и резко включившейся музыки на телефоне, игравшей всё это время. Всё же Эд говно, и ладно, что отстирать можно.

***

Антона морозит, не знобит. Это две разные вещи. Заболеть он в принципе не может. С его-то нагрузкой и опекой Арсения простуда будет равносильна греху. Поэтому Антон и дожирает последнюю мятную жвачку, ибо в горле сушит. Понимает, что дал слабину, когда на морозе, жрущем щёки, его прошивает жаром по всему телу. Дальше — больше: глаза закрываются сами по себе, голова болит снихуя, ноги будто ватные, спотыкаются о сугробы, которых нет. И не смешно ему нихуя, когда мир вокруг плывёт, а на голову будто железный таз одели, палкой по дну пиздану. Антон всеми силами пытается сконцентрироваться на скачущих буквах в сообщении, пытается по новой научиться читать, вспоминая звуки. Попытка набрать в грудь воздуха не увенчалась бы успехом, если бы челюсть не прошило покалывающей болью, а ноги не подкосились. Силы на добраться домой — лечь на неразобранный диван — отключиться он находит на дне своего арсенала, на половине пути стягивая тёплую куртку, когда дом даже не виднеется. Про Уят Болады Шастун точно не слышал, иначе бы его давно вилами и факелами изгнали из страны. С ëмким девизом «сначала делай, потом думай» он гордо идëт по протоптанной тропе, ведь только сейчас приходит осознание того, как отреагирует Арсений. «Точно не погладит по головке», —проносится в голове. И ведь действительно. Арс, заперевшись в гостиной с ноутбуком, до ночи клацает пальцами по клавишам, яростно печатая. Сквозь щель в двери, бегая глазами по откинувшемуся на подушки Арсению, он видит, как скрещенные руки закрывают глаза, в ногах лежит ноутбук и рядом валяется зарядка, мигающая красным огоньком, по полу и дивану разбросаны немногочисленные бумаги. Язык у Шастуна не поворачивается, поэтому он так же тихо (как думает) отходит от двери и с пульсирующей болью в голове плетëтся к себе в комнату, стягивая футболку. Арсений же тихо выдыхает, переворачиваясь на другой бок, подложив подушку под поясницу. У Антона на боку расцветает бордово-фиолетовый синяк, перетекающий в ногу, и Арсений, сам не понимая зачем, тянет руку к нему, аккуратно ведя пальцами по контуру. «Услуги ролевых игр в костюмах стоят от 5 до 100 тысяч. Я опробывал их бесплатно.» Антон ведь не хотел питать надежды. И не питал их. Но Попов какого-то хуя даже сейчас перевернул всë на свой лад, и теперь всë, что делает Антон — питает ëбаные надежды, звездой распластавшись по этому дивану, вдыхая ароматы своей потной футболки и пыли. —Ничему тебя жизнь не учит, —Арсений возвращается с набором профессионального медика: перекись, ватные диски и бадяга. Ещё есть бинты с засохшей зелёнкой, но в данном случае они не нужны. —Сюш, бить морды — мужская работа. Шутит Шастун, шипя, как только Попов давит на щёку, будто специально удерживая ватный диск. Вообще Арс довольно аккуратен, это скорее за свой острый язык Антон расплачивается, скалясь, как собака. А так Арсений даже дует на щёку, чтоб было не так больно, и чмокает, чтоб, видимо, инфекция попала. «Пустяк, если мы никак не сможем быть вместе.» Арсений выражает свои эмоции красноречивым «блять, ты придурок», стоит парню заикнуться о драке, заявлении и комиссии. Хорошее настроение резко сходит на нет, но то ли поповская слабохарактерность, то ли его жалость к Антону не позволяют ему бросить обработку боевых травм. Бархатная кожа на лбу покрывается глубокими морщинами, между бровей появляется складочка. Стянув с Антона штаны и накрыв его пледом, на микропроветривание открыв окно, Арсений желает спокойной ночи, по просьбе трудящихся оставив дверь в комнату приоткрытой, дабы свет из коридора попадал. —Руслан? —перед тем, как окончательно провалиться в сон, слышит Шастун. «Пусть так, надеюсь к лучшему, ведь ты в моём сердце.»