Отрочество.

—Набирай мать! —разносится на весь кабинет громкий старческий голос, своим низким тембром свернувший уши в трубочку. —Ложкой или черпаком? Класс мгновенно заливается хохотом, игнорируя злой взгляд учительницы и её угрозы накатать докладную на каждого, у кого дёрнется уголок губ. Антон осматривает одноклассников, понимая, что это почти невозможно как минимум потому, что половина детей — любимчики и паиньки во плоти. —Шастун, если ты ещё хоть слово скажешь — вылетишь отсюда навсегда. Антон к любимчикам и паинькам не относится. Подросток наклоняет голову, всматриваясь в мешок с морщинами, думая, как бы потом обыграть всю ситуацию так, чтоб Добровольский поржал и Попов не ёбнул. Пока все аргументы не в его пользу, учитывая недавние события, но об этом потом. Зрачки химички переходят в ресницы и темнеют от волнения, сливаясь в два сплошных пятна. У нее торжественные глаза для человека пенсионного возраста, пережившего два развода, отрицание дочери и повышение цен на гречку. И в сочетании с этим взглядом лицо её наглое и слишком сладкое из-за ярко накрашенных губ, тёмных век и болезненно-розового румянца от обилия пудры. Антон не понимает, как за всю жизнь можно было истратить запасы чувства стиля, чтоб к старости лет превратиться в это. —Ладно, —спокойно отвечает мальчик. —Звони матери! —тут же вскипает она, долбанув кулаком по столу. Антон хрипит, задрав голову к потолку. И в голове его тут же созревает гениально-тупая мысль, способная пробить весь класс на разрыв пуза и похоронить училку инсультом жопы. Шастун оперативно стягивает кроссовок с ноги и, протерев пыльную подошву ладонью, подставляет ту к уху. Прокашлявшись, выдаёт: —Агентство ритуальных услуг? Да, здрасте. Мне тут человечка срочно нужно выкопать, до завтра успеете? Что говорите? На небо позвонить? Конечно-конечно, спасибо, до свидания. Одноклассники ожидаемо скатываются под столы, едва не стуча руками по партами. А химичка, услышав столь вопиющий акт некросадизма, вспыхивает своими краснющими щеками с новой силой так, что седые, испорченные по молодости краской волосы поднимаются на пару сантиметров. «Боже, какие же все душные.» —Пошёл вон! Чтоб ноги твоей здесь не было до конца года! Стопка толстых тетрадей летит на пол от одного взмаха старческой рукой, листы загибаются под весом, веерами разлетаясь до стены. Шум в классе стихает, Антон смотрит на химичку как на долбоёбку, надышавшуюся своими химикатами. Он аккуратно переступает через тетради, кривится, как только её лицо попадает в поле зрения и, почти захлопнув за собой дверь, с чистой совестью выдыхает: —Мудоёбка. В ответ лишь очень громкое «Что ты сказал?!» и улюлюканье класса, не желающего стихать даже после оскорблений учителя. Шастун одной маленькой выходкой выбил себе время на покурить, радуясь той мысли. Натянул кроссовок обратно на ногу и счастливой походкой, немного пританцовывая, пошёл в гардероб за позовскими сигаретами, спрятанными во внутренний карман куртки. Арсений должен приехать минут через тридцать, Шастун за это время успеет обкуриться до потери пульса и воскреснуть раз десять, обдумывая радикальные пути обхода сие подставы. Павел Алексеевич с утра написал, что всегда будет на его стороне и, встретившись в школе, пожелал удачи, Дима с Оксаной яростно орали во всё горло, что выжгут всю сашину семью до тла, если всё обернётся против Антона. А Антону похуй. Он неспеша скачет по ступенькам, ничего не думая на этот счёт. Если не получится — хер с ним, он на лучшее не настроился, потому и не расстроится. Если Эдик не перетёр с Сашей — тоже его дело, не Антон предложил эту идею и не ему за неё переживать. Если Арсений отвернётся — как-нибудь переживёт, у некоторых есть проблемы и похуже, такие, как бедность, замужество и дети. Проблемы Шастуна на фоне других людей — капля в море, и та не солёная. —Ты что здесь делаешь? Парень становится пятками на край ступеньки и тут же с неё соскальзывает, едва не полетев носом вперёд, как в том году. Вовремя цепляется за перила и лишь грациозно перепрыгивает через оставшиеся ступени, носом упираясь Арсению в лоб. «Да меня в балет вместо детдома нужно было отдавать. Ебаните головой об стену, это не смешно.» —Меня с урока выгнали, —уверенно отвечает Шастун, нормально встав на плитку. Травм за последнюю неделю ему пока хватит, у него и так снова бок с бедром разболелись после столь фееричного спуска. —Антон… —Попов лишь жалостливо выдыхает, поправляя волосы. Антону так хочется развеселить Арсения, не спавшего всю ночь, судя по вспухшим векам, что он готов шутом стать, можно даже гороховым, лишь бы Попов не хмурился. «Любовь довольно странная штука.» —Ты знал, что людям нельзя умирать? До них потом не дозвонишься. И парень, как заведённый, начинает пересказывать события последних десяти минут, едва ли за штанину не дёргая, чтоб на него посмотрели. Волчком вьётся, сбивая с прямого пути, и толкает, хватаясь за плечи. —Пойдём уже, умерший. Покурить, как он понял уже сидя в кабинете, не получится. Грани возможного сопротивления стоят на сашином грозном топоте в сторону кабинета завуча. Антон даже бровью не ведёт, когда порог переступает тучная женщина лет сорока, жертва мелирования в лице парня и его отец военной закалки, не знающий, видимо, что кроме клетчатых рубашек и свободного кроя брюк существует другая одежда. Папашка спокоен, как пульс покойника, в то время как мать Саши агрессивно ставит небольшую сумочку себе на колени и садится, закинув ногу на ногу. Сам Саша же подмигивает Антону, чем заставляет того скукситься, и разваливается на стуле, свесившись с него до пояса. Антону хочется, чтоб железные ножки подкосились под его жопой, а сам пацан уебался башкой о протёртый временем линолеум, распластав свои мозги по полу. И проблем будет меньше, и мир чище на одного долбоëба. —Думаю, начнём, —выдыхает Екатерина Владимировна, неуверенно сжимая пальцы. Она косится в сторону Антона, тут же отводит взгляд, показывая свою беспомощность перед мальчиком. —В воскресенье было написано заявление на Антона Шастуна и передано в соответствующие органы с просьбой провести проверку на исполнение родителем обязанностей по содержанию и воспитанию. «И тут я понял, что достиг дна. Поэтому начал его осваивать.» Арсений косится сначала на Антона, который тупо смотрит в потолок с задранной головой, после на Руслана, приготовившегося писать. Белый незаметно крутит пальцем у виска, показывая, что представление не имеет совершенно никакой ценности, посему всё не столь важно. —Я действительно считаю, что эта проверка должна быть проведена. Ребята из детских домов очень жестоки по отношению к окружающему миру и несут лишь один вред. У них одно место — и то явно не в семьях, —подключается к диалогу мать, кивая головой так, что шевелюра едва удержится в залаченном состоянии. —Давайте… —Ты если считаешь хорошо, то за кассу иди, —встревает Шастун, садясь поудобней. Арсений тихо зовёт по имени, чтоб успокоился, но парень лишь его руку под столом сжимает, показывая, что он разрулит. —На «вы», молодой человек. Имей уважение. —Мы не в восемнадцатом веке, чтоб я на «вы» обращался. Уважения никакого не имею. Да и после ваших слов это ваше уважение, —последнее слово сопровождает кавычками из пальцев, —появиться никак не может. Если мне место в детдоме, то твоему сынку — в колонии. Или ты ещё не знаешь, как он за спиной своей мамки собакам петарды в задницы вставлял? А? Среди присутствующих повисает неловкое молчание, которое можно спокойно ложкой черпать и заглатывать, ощущая послевкусие отборного говна. Антон дёргает бедром, когда Попов вцепляется в него пальцами, и с невинной улыбочкой смотрит в глаза мамаше, имени которой даже не знает. Ему почему-то кажется, что он одним прыжком раздавил чью-то давнюю мечту, и от этого становится до щекотки приятно на душе, будто так и должно было быть на самом деле. Будто красные щёки Саши — единственное, что подходит ему к лицу, заместо всех дорогих цацок и кривоватого оскала. —Спасибо, Антон, —мужчина с короткой стрижкой откашливается, перебирая листы в белых папках. Он достаёт нужные, дёргает головой и внимательно вчитывается в их содержание, проверяя, достал ли нужные. —Как бы то ни было, у меня есть заявление, в котором крайне подробно описаны события того дня. Если покопаться в личном деле Шастуна, расспросить воспитателей детского дома, устроить осмотр в нынешнем месте проживания и провести профилактическую беседу, то ничего толкового из этого не выйдет. Проще говоря — заявление недействительно. А вот личное дело Саши очень даже интересно… Мне бы хотелось с ним поработать. Парень не редко присутствовал за этим столом по разным причинам, намного интереснее этой. —Но… мой Саша, конечно, не святой, но он имеет полное право! —Право на что?! Стёкла в жилых домах выбивать?! —Антон, успокойся, —Варнава показывает раскрытую ладонь, после неспеша её сжимает. Антон выдыхает, прикрыв глаза. Подставлять её совсем не хочется. —Вы же школа, так покажите ему, как нужно вести себя. —Ну а почему вы должны рожать, а мы — воспитывать? —включается Арсений, когда ситуация, кажется, достигает края, единственный шаг к которому будет иметь летальный исход. Он появляется так вовремя, нежно сжимая руку Антона под столом, что все сомнения по поводу неудачи откатывают в другую галактику, вселяя надежду. Продолжать что-то дальше, тем более напрягаться по этому поводу, тоже самое, что и теория родственных душ: бессмысленно и необоснованно. Мальчик даже усмехается про себя этому, смотря на притихшего соперника. «Он выглядит таким жалким.» —С чего вы вообще взяли, что вашему ребёнку кто-то должен и обязан? Ваша задача до восемнадцати, помимо одевать и кормить, ещё и воспитывать. У Антона может и не было должного воспитания в нужный для него период, но я полностью уверен, что все его поступки логически обоснованы, в отличие от, простите, вашего Саши. Мой ребёнок с мозгами рождён, пусть и не мною — давайте с этого начнём, и закончим тем, что он уважает меня и не позволяет себе творить того, чего не должен. «Спасибо. Спасибоспасибоспасибо, что ты вообще есть.» —Руслан Викторович. —Да, Арсений Сергеевич? —Вам не нужно сомневаться по поводу недолжного контроля над Антоном. С этим, уж спасибо, проблем нет. А вот здесь… Не считаете ли нужным провести беседу с Сашей и посмотреть его жилищные условия? Я, конечно, не могу уверять, но, судя по странице молодого человека, образ его жизни явно не соответствует его возрасту. Не находите? —а в глазах искорки скачут, так и сверкая при каждом слове. Антон смотрит на эти искорки не переставая, моргая в такт их мерцанию. —Приму к сведению Ваши слова, Арсений Сергеевич. И всё же повод, по которому мы все здесь собрались, довольно веский. Что делать будем, Катерин Владимировна? —Что-что, —вздыхает женщина. —Понять и простить, —смеётся она вместе с мужчинами, исключая отца Саши, тупо сидящего истуканом. Ну вылитая коллекционная фигурка, от которой и пользы-то особой нет. —То есть вы действительно считаете, что синяки на теле ребёнка — норма? —О чём вы, Светлана Александровна? —Руслан хмурит брови, опираясь на локти. —Да как же? Вот! Мамка подлетает к Антону, разворачивает его за челюсть в сторону стены, а сама мокрым от пота пальцем тычет прямо на синяк неизвестного происхождения, нажимая со всей силы, дабы тот налился кровью и казался более болезненным. И, кажется, хуже уже не может быть, но вот же — вот! У Антона на корне языка чувствуется горький вкус отравляющего проигрыша, а там и тошнота подкатывает. Всё, что может делать Шастун, это жмуриться, смотря на растерянного Арса, и громко дышать от неприятных прикосновений, закатывая глаза. Он слышит, как Саша сбоку радостно кривится, как у Руслана Викторовича летят документы на пол, а Варнава, милая Екатерина Владимировна громко вскрикивает от испуга. Антону кажется, что он в одно мгновение лишился своей крепкой высокой башни и потерял всех бойцов, так яростно его защищавших. —Отпусти меня, жир… —Бреда не несите! —тут же перебивает Шастуна Попов, —И отпустите его, он неприкосновенен. О личных границах не слышали? А видели, что за окном творится? Глаза тогда откройте. —Причём здесь погода?! —орёт мамашка. —Он банально поскользнуться мог. И пацан на футбол ходит, руки от него убери! Арс вскакивает со своего места, чуть не роняя стул, хватает женщину за руку и резко её одёргивает от шеи, тут же заглаживая синяк. Быстро садится обратно, потому что показывать излишнюю нежность для них на людях — опасность. —Итак, думаю, пора заканчивать с этим цирком, —громко говорит Екатерина Владимировна. —Ты как? —шёпотом спрашивает Арсений, цепляясь мизинцем за указательный Антона. Сжимает палец, ногтём гладит подушечку и кивает в ответ на кивок Антона. ему слишком страшно за своего мальчика. Антон в окне палит светлую башку Егора, кивает Арсению, и теперь они, сжимая пальчики, вместе смотрят на пришедшего клоуна. А его ведь ещё и подсадил другой человек, ибо от окон первого этажа до земли расстояние приличное, и даже Шастун не может достать до подоконника без чьей-либо помощи. —Короче говоря, закрываем это дело. Арсений Сергеич, в ближайшее время ждите проверки. Светлана Александровна, вы тоже. Пацан прослушал половину. Он даже не понял, что будет дальше. «Да и хуй с ним.» Пока Арсений рядом и держит за руку, Антону вообще ничего не интересно, даже лекции про искусство и цитаты из умных книг. Максимум, что Антон сейчас может сделать, это тряхнуть немного головой, отгоняя навязчивые мысли, и забить её новыми, более приятными, в которых Арс никуда не уходит и не существует нигде, кроме дома, вместе с Антоном. Но противная серая реальность всё же имеет свой голос, и сейчас громким писклявым скрипом возвращается обратно, где нет ничего хорошего, кроме Попова. Саша, как самая настоящая вша, скачет рядом с мамкой, печатая что-то в телефоне, пока Антон летит до туалета, скручиваясь над керамической раковиной. Ему эти битвы как ядом на открытую рану, каждый плеск которого усугубляет всё сильнее, запуская целый парад цветных кругов в глаза. Глоток холодной воды, кашель, ещё глоток, тошнота — и лбом в прохладную керамику, для остроты ощущений ударяясь о неё лбом, лишь бы выбить всю дурь из башки. —Всё хорошо. Обошлось. Можешь успокаиваться. Арсений подходит со спины, обнимает за плечи и целует в шею, поправляя капюшон красной кофты Антона. Начинает рассказывать что-то бессвязное, отвлекая, сыпать малоизвестными фактами и локальными шутками. И пока он бубнит что-то рядом, Антон хотя бы чëтче начинает видеть своё отражение в грязном зеркале. Он трëт глаза, кусает губы, протирает лицо ладонями и не может поверить, что всё прошло, оставив неприятный осадок за собой. Осадок этот после всего, что было, лишь зудит на кончиках пальцев, обжигая глотку. —Почему они все угрожают одним и тем же? Почему я для них неполноценный? —шепчет Шастун куда-то в шею Арсу, крепко сжимая его руками вокруг торса. Он за семнадцать лет жизни, которые рядом крутятся, почти пришедшие, до сих пор не смог понять, каким боком вообще заслужил всё это. Если дети откупаются за грехи своих непутёвых родителей, то спасибо, Антон сполна настрадался, ему достаточно и жизни он научен едва ли не с рождения, пока все вокруг на горшок ходили. И даже сейчас, будучи здоровым лбом, тема, по которой его стебут — до ужаса абсурдна и вызывает лишь истерический смех, вынуждая скручиваться от идиотизма. С таким сразу последний гвоздь можно забивать, идеально контрастируя белым лицом среди красных гвоздик, ибо привыкнуть так и не удалось. —Для себя ты будешь самым лучшим. И для меня. И для Оксанки с Димкой. —И Макарчика. —Просто все, кто позволяет себе такое высрать — обделённые любовью люди на твоём уровне. У них было всё, но не было того же, что и у тебя. Потому их токсичность не имеет границ, выливаясь каждый раз с новой силой. Но ты молодец, что не позволяешь себе падать. —Падать больно. —Идти тоже. —Тогда пойдём, я не ел ничего с утра. —Зато накурился вдоволь. —Зафо накулилфя фдофоль, —передразнивает Антон, забрызгивая водой белую рубашку Попова. Арсений даёт слабенький подзатыльник, мягко смеясь. Бадает Антона в плечо и быстро убегает от него на улицу, пока парень идёт за своей курткой. Всё же ему смешно. С шуток про детдом, с мёртвых лиц родителей, с Арса, что пытается в поддержку, и всего того цирка, который его окружает. Взрослая, прости господи, женщина, а ведёт себя как пубертатная пятиклассница с нехваткой общественного внимания. И Антон, возможно, на её фоне выглядит не лучше со своими флегматичными припадками, возникающих как раз-таки на фоне таких людей. —Подожди в машине, —Арс отстёгивает ремень безопасности, наскоро поправляет растрепавшиеся волосы, смотря в зеркальце, и выпрыгивает из машины, скрываясь за углом школы. Подросток ради интереса пытается через лобовое стекло рассмотреть, куда ушёл Попов, но видит ровное нихуя. Возвращается мужчина довольно быстро. Что делал — не говорит. Шастун лишь краем глаза замечает разбитые костяшки, а на следующее утро расквашенную морду Мудаткина.

***

—А твой Антоша в курсе того, как интимно вы с Русланом знаете друг друга? —подперев щёку рукой, спрашивает Серёжа, рисуя на жёлтом стикере что-то из зарождения абстракционизма — такое же кривое и страшное. Арсений улыбается. По-глупому так, растягивая лыбу до красных ушей во все тридцать два белоснежных зуба, подсвечивая их изнутри, будто лампочку проглотил. Матвиенко смотрит на друга искоса, стараясь не думать, что тот действительно ебанулся со своими Антонами с Русланами, поэтому до неотложки ещё далеко. Желательно никогда. Но Попов светится ярче фар в темноте, а это, между прочим, звоночек. И Серëжа не то, чтобы мразь, лишающая Арса-дурачка всего вкусного и интересного, он просто как запуганная мамка пытается оградить своего ребëнка от говна, который только и делает, что вляпывается вновь и вновь. —Ну... В подробностях я не так, чтобы расписывал, но большую часть моих ночных похождений он теперь знает. —Фу, блять, Арс. Ты ему сам рассказал, что ли? —Говорить меня учила не Ахматова, чтоб я молчал, как скотина последняя. В конце-концов он должен был сам об этом догадаться. И если не во время комиссии, пока мы с Русланом миленько переглядывались, то на моëм члене. Арс разводит руки в стороны, цепляя их замком за спиной. Упирается ладонями в позвоночник и выгибается, пока спина не хрустнет. Всë же сидячая работа, пусть и интересная — очень трудная и явно не для Попова. —Вы всë? Финита ля комедия, привет вам, паруса? —монотонно проговаривает Серëжа, продолжая подпирать щëку и чиркать ручкой. —Так, стоп, —его резко озаряет до бликов в глазах, да так, что те солнечными зайчиками прыгают по стенам с картинками, освещая участки рисованных лиц. —Ты на Тоху запал? Сквозь жалюзи пробирается солнце, падая светом на Венеру, после и на Падшего Ангела, что плачут от боли. Или не от боли. Вроде от усталости, но это уже Арс сказал, а он за подобное шарит. В принципе только на этом его аспекты жизненных познаний и заканчиваются, слегка приправленные сверху тем, как член правильно заглатывать. Но это уже так, мелочи. —«Упал» подходит. Так неожиданно и резко, будто споткнулся. Вопрос скорее не в том, как случилось и что делать потом, а в том, как скрываться, ибо страна многонациональна, люди разные. Возраст согласия не отменили, поэтому он не даëт мне ебать малолеток. —Тоже мне, хуйню сморозишь — после невинное лицо делаешь. Как обычно делал — так и продолжай делать. Тебе во вскрытии равных нет. В Расчленинбурге живëшь, если забыл. Арсений гогочет, как конь, пока Серёжа кривится, отворачиваясь на стуле. —Ну ладно, я планировал его душевно любить и цемать в щëчки. Матвиенко сидит со сложным лицом, переваривая все слова. Чтоб Арс, да любить кого-то — это нужно очень постараться. Он жениться-то выскакивал, едва уверенный в себе, не говоря про не зародившиеся чувства к подруге, знакомой с младенчества, а тут хуякс — и сразу чувства появились. Не абы к кому, а к совсем ещё зелëному пацану. И ладно бы познакомились они нормально — на работе как-нибудь, попав под колëса машины, в больнице на перевязке, так нет. Матвиенко не понимает Попова вообще. —Выглядит очень странно. Это делает тебя патологическим педофилом? —он подпирает рукой подбородок, отпивает уже остывший невкусный кофе из белой чашки и ждёт нормальный ответ на свой вопрос. —А кто сказал, что я коснусь его раньше возрастного созревания? Восемнадцати, если ты не понял. —Я понял, —шипит Серëжа, выделяя «я». —Спасибо хоть на этом. Хотя почему я тебя благодарю? Он вообще знает об этом? Арс поднимается с кресла, убирает некоторые чертежи в стол, что-то оставляет на нём и пытается навести какой-никакой порядок, складывая ручки с карандашами в органайзер. Он думает отшутиться как-то, придумать что-нибудь глупое, как и он сам, только смеяться совсем не хочется. —Он знает ещё с Нового года, —вполне серьëзно заявляет Попов. Снимает с вешалки пальто, распихивает по карманам ключи с телефоном и кошелькам, и выходит в коридор, открывая дверь Матвиенко. —Когда я первого января приходил, что вы делали? —Стеснялись. —Ломались, —поправляет Серëжа, застëгивая куртку на ходу. Они вместе спускаются по лестнице, ничего не говоря друг другу. Возможно потому что не знают, что сказать, а может потому, что знаю, что слова им не нужны. Серëжа видит, что Арс не жалеет ни об одном своём слове, и что он выглядит счастливее, чем до этого. Не окрылëн, но ему легко идти, не чувствуя на своих плечах груза ответственности. Возможно именно ответственность и отличает его от Антона, которому всë даëтся легче. У пацана-то явно меньше тараканов в голове, чем у сложного Арсения, которого только и делать, как разгадывать. —Тебя подбросить? —Попов неспеша выходит на холод, параллельно печатая сообщение Антону о том, что он скоро приедет. —Я сегодня своим ходом. До завтра, —Серëжа салютует ему кулаком, натягивая на голову капюшон с искусственным мехом. Арсений отзеркаливает его жест, ускоряя шаг. Он хочет заехать в ближайший от дома магазин, взять что-нибудь из полуфабрикатов на ужин, потому что готовить совсем не хочется, растянуться на диване, сытно поужинав, и отрубиться до следующего дня. Он получает в ответ короткое «ждëм», улыбается и тянется к ручке машины, как его останавливает женский голос. —Арсюш? У Арсюши что-то щëлкает в груди.