Зима в сердце

      Утро выдалось не из лёгких. За окном выл ветер, гоняя стаи снежинок, словно пастух овец, издавая жуткий вой, который по ночам так пугает, что кровь стынет в жилах. Спина болела так, что хотелось выть вместе с этим ветром. Ночью кровь просочилась на простыни, и сейчас старшие смотрят на меня с таким беспокойным выражением лица, что я уже жалею, что не умерла. Не люблю, когда обо мне беспокоятся. Беспокойство рождает слабость в том, к кому проявляют заботу, а быть слабой я не могла. Не сейчас, не завтра и не в этом мире, который так и норовит тебя растоптать.       На самом деле боль в спине беспокоила меня гораздо меньше, чем мысли о побеге из приюта. Что, если я сбегу, а там никого не будет? Или, что, если меня просто напросто прогонят? Я же всю жизнь думала, что меня оставили здесь специально, всю свою недолгую жизнь ненавидела женщину, которая родила меня, и теперь, неужели я так просто хочу туда вернуться? Ответ «да» — вот, что меня пугало больше, чем рваные раны на моей спине. Больше, чем февральский холод и даже больше, чем гнев надсмотрщицы, которая уже какое-то время стоит над моей кроватью, словно стервятник над трупом.       Такой роскоши как стерильные повязки и помощь лекаря здесь не было. Либо все заживало само, либо смерть. Такова жизнь здесь: мы никому не нужны, и если не можешь позаботиться о себе сам — умри и не мучайся. Но я умирать не собиралась. От порки был один плюс: можно было не идти на молитву и пропустить день работы, но для этого нужно было сжульничать: притвориться, что тебе настолько плохо, что ты не можешь встать. Именно этим я и занялась, хотя притворяться особо не пришлось. Борозды от прутьев отвратительно стягивали кожу на спине и ныли от малейшего резкого движения. Кое-как я поднялась на ноги, заправила кровать, игнорируя пятна крови на простыни. Неделя будет не из лучших, но я не жалею ни об одном лишним ударе, если она не станет трогать младших.       Комната у нас была одна на четырнадцать детей. Кроватей не хватало, поэтому мальчики по-старше спали на полу, закутанные в дырявые шерстяные одеяла, хотя в особо холодные ночи мы старались помещаться на кроватях по несколько человек. Было неудобно, но зато тепло, по крайней мере телу. Что же касается души… пожалуй у всех нас она искалечена по-своему. Именно поэтому походы в церковь и молитвы — дело совершенно пустое. Душу не излечить словами, особенно если с каждым днем она все чернее и чернее. Пусть мы всего лишь дети и не показываем этого — мы обижены на этот мир и, честно говоря, я была бы не прочь спалить его до тла. Совсем не вяжется со Священным Писанием, которое гласит: «Не вреди, не богохульствуй, не убивай», правда?       В очередной раз оценив, какие забавные мысли лезут в мою прекрасную голову, я все же соизволила ещё раз взглянуть на добытый адрес дома. Дом. хотела бы я произнести это слово вслух. Может быть когда-нибудь я действительно скажу, но не сегодня. «Не сегодня» — так я думала про все, что неведомо мне — девочке-сиротке. Стряхнув с себя очередной поток нескончаемых мыслей я ещё раз посмотрела на листок. Даже если я и хочу сбежать, прямо сейчас не получится. Мне нужна еда, вода и деньги. Если с первым и вторым проблем не возникнет, то вот деньги… Они есть только у надсмотрщицы, которая скурпулезно, словно жадный тролль, носит с собой в мешочке на поясе монетки. К слову, мне приходилось воровать, и притом достаточно часто. Едва ли в нашем приюте не найдётся ребёнка, который не имеет ловких рук. Но одно дело воровать у прихожан или на улице, и совсем другое — у женщины, которая все всегда держит под контролем. Ну. или почти всегда.       Очередные мои размышления прервал приступ боли в спине. Черт бы побрал! От новой волны к глазам невольно подступили слезы и я осела на пол. Плевать, что холодно, главное отдышаться.       Я ненадолго прикрыла глаза, а когда открыла, то увидела перед своим носом пару потрепаных ботинок. Я уже знала, кому они принадлежали. Я проскользила взглядом по фигуре снизу вверх, начиная с потрепанной обуви, разного цвета и размера, выглядывающих шерстяные носков, коричневых штанов, зелёной тёплой, но худой рубашки, остановившись на лице. На меня смотрели пронзительные зелёные глаза, цвета малахита. В таких глазах и правда можно утонуть, как и пишут в книгах.       Парень был до неприличия красив. Тёмные волосы оттеняли его бледную кожу, а висок украшала россыпь родинок. — Эта мымра снова тебя била, — констатировал парень, присаживаясь передо мной на колени. Он всегда был осторожен со мной, хотя причина мне неизвестна. Возможно, я слишком холодная. — Ты же знаешь, Гейл, бить её основное увлечение, — я не весело усмехнулась, — я привыкла, а вот дети… — Да, я знаю, — парень понимающе кивнул и достал из своего кармана пучок какой-то сухой травы, — прожуй. Должно полегчать.       Не то чтобы мы были в хороших отношениях, но по каким-то причинам он всегда помогал мне. Гейл был здесь, когда меня только-только нашли возле стен приюта. Он старше на несколько лет, поэтому помнит меня ещё малышкой. Возможно, он даже заботился обо мне, но я не могу назвать его семьёй или же близким человеком. Нам просто не оставили выбора. — Спасибо, — я кивнула и приняла траву, и с моего лба упала длинная грязная прядь розовых волос. Наверное, выгляжу жалко.       Тёплая рука нежно коснулась моего лба и погладила прядь волос, убирая её за ухо. Давно ко мне никто не прикасался так… нежно, трепетно, будто я вот — вот исчезну от малейшего неловкого движения. Если честно, я вообще не помню, прикасались ли ко мне не для того, чтобы ударить. Я очнулась и резко вскочила на ноги, игнорируя дрожь в коленях. Гейл поднялся следом. В его движениях не было неловкости или напряжения, свойственно всем, кто существует в этих стенах. Он будто и не жил здесь вовсе: всегда красивый, спокойный и уверенный в завтрашнем дне. Если бы не эти лохмотья на нем, ничто бы не выдало того, что он живёт здесь: с нами. — Тебе стоит беречь себя, Элисон, — его мягкий голос пленил меня. Моё имя звучало не так, как обычно, и на минуту я задумалась о том, что в этом что-то есть. Неправильное и ещё более пугающее, чем если бы он делал вид, будто меня не существует. — Элис, — поправила я его, — просто Элис. Не люблю своё полное имя, — и это действительно было правдой. Мне не нравилось моё имя. Больше подошло бы какой-нибудь милой и красивой девочке, а не маленькой грязной сиротке. Гейл лишь улыбнулся и снисходительно покачал головой. Черт… ему точно всего шестнадцать?! — У тебя красивое имя. И оно тебе очень подходит, — он сделал пол шага ко мне и прошептал на ухо, а потом развернулся на пятках и ушёл.       Я не сразу разобрала то, что он сказал. За окном по прежнему выл ветер, пробираясь под одежду и сквозь кости. Но, я забыла об этом. Всего на мгновение, когда его слова прозвучали полушепотом… " Не дай им сломить тебя»… эти слова шумели в моих ушах вместе с бушующей метелью, которая теперь поселилась в моем сердце. Я сбегу…