Эксцесс

      Ацуши спал тревожным сном, бессознательно стягивая с Дазая львиную долю одеяла и усиленно кутаясь в плотную теплую ткань. Он разлепил глаза и проморгался, привыкая к лунному свету, бьющему из окна — еще была ночь, но Накаджима проснулся на удивление бодрым. Осаму, казалось, было совсем плевать на отсутствие одеяла: он обнимал Ацуши сзади, тихо сопя ему в загривок, и только ноги были у него едва укрыты. Накаджима заворочался и вздрогнул, ощутив член Дазая внутри — точно, они ведь уснули в сцепке, вдоволь напившись вина и жарко потрахавшись. Только теперь было холодно, даже несмотря на тепло одеяла, и Ацуши сдвинулся, выпутываясь из него, отодвигаясь от альфы. С тихим «блядь» Накаджима оказал Осаму услугу и осторожно, не глядя, одной рукой стянул с него презерватив и медленно поднялся, усаживаясь на футоне.       Тревожное чувство никуда не делось. Ацуши завязал резинку узлом, встал, выбросил ее и оперся обеими руками о раковину. Прохладный воздух лизал пятки, морозил все тело; омега поежился и поспешил одеться — нижнее белье, домашние штаны, рубашка Дазая, пропитанная запахом альфы насквозь. Накаджима налил себе воды и, обувшись, вышел вместе с кружкой на веранду общежития, облокачиваясь о перила.       На улице стояла ночная прохлада, но она почему-то была приятнее прохлады домашней. Ацуши отпил воды, думая о том, как же он все-таки скучает по внешнему миру — по прогулкам, походам в кафе и закусочные, даже по работе скучает. Прошла всего пара дней от начала течки, но ощущалось, будто он не вылезал из дома неделями. Хотелось банально дойти до магазина или до прачечной, но он же не на подавителях, пусть и окутанный стойким и красноречивым ароматом альфы — все равно это было бы опасно. А впереди еще два-три дня головокружительных родео с Осаму, и... Именно мысль об этом так тревожила. Приятно тревожила. Но вместе с тем...       Накаджима вздохнул, крепко жмурясь и протирая глаза. Проводить течку с Дазаем оказалось сложно, но не физически, а, скорее, эмоционально. Приятные слова, приятные прикосновения перемежались с тревогой, страхом и горечью, которые разум отчаянно пытался подавить. Альфу хотелось всего, без остатка, хотелось назвать его своим, хотелось его метку на своей шее — просто по-животному хотелось. Но по-человечески, как они уже обсуждали, этому не бывать. Все, что они могут — это наслаждаться моментом. Не более. «А если влюбить его в себя?» — всплыло в голове, и Ацуши поморщился своим мыслям. Отвратительно.       Отвратительно было осознавать, но в то же время отрицать свою появляющуюся влюбленность.       Отношений с Дазаем хотелось, но в чем смысл, если они будут теми же, что и прежде, только разбавленные сексом и нежностью? В чем смысл отношений без будущего? В чем смысл метки без глубокой привязанности и крепкой уверенности в том, что это не будет ошибкой? Осаму ненадежный, и это факт. Но это не делает его плохим альфой. Плохим... человеком.       Омега допил воду и, бросив последний взгляд на чистое звездное небо, поспешил вернуться в свою полную неуверенности обитель. Дазай лежал, раскинув руки в стороны, но это не помешало устроиться рядом и утонуть в тепле одеяла и в терпкости запаха нежного альфы. Осаму обнял Накаджиму во сне, и тот обвил его руками в ответ, утыкаясь носом ему в грудь. Поскорее бы заснуть и сбежать от навязчивых мыслей...

***

      Встречать утро со стуком в дверь уже начинало входить в привычку. Ацуши разлепил глаза, морщась от бьющего в окно солнечного света, стук повторился, и теперь уже проснулся Дазай.       — Боже, кого там принесло... — пробормотал он, недовольно мыча. — Клянусь, кто бы это ни был, я перегрызу ему глотку.       — Не надо, — буркнул Накаджима, теснее прижимаясь к груди альфы, и тот слегка расслабился, тяжело вздыхая.       — Извиняюсь за ранний визит, но мне нужно было проведать вас перед работой, — послышалось громкое и серьезное за дверью. — Это не займет много времени. Буквально пять минут.       — Ку-ни-ки-да, — ядовито прошипел Осаму по слогам, поднимаясь с футона с таким разъяренным выражением лица, какое Ацуши еще ни разу не видел на его лице, и омега в панике вскочил, тут же хватая его за руку.       — Дазай...       — Я убью его. Я его прикончу, — и жесткий стальной голос Осаму звучал так убедительно, что, даже не принимая во внимание биографию альфы, можно было сказать — он это серьезно.       — Дазай-сан, нет, успокойтесь, — Накаджима потянул его на себя и вынудил сесть на край футона. — Вы оденетесь. Откроете ему. Немного поговорите и забудете о том, что он вообще здесь сегодня был. Мы можем снова лечь спать, а можем вкусно позавтракать...       Ацуши гладил альфу по плечу, стараясь говорить как можно мягче и воодушевляюще. Не сказать, что он был в восторге от визита Доппо, все-таки его он и опасался — мало ли, что два альфы могут учудить при течном омеге — но они по-прежнему оставались людьми, а не животными, и нужно было вести себя подобающе. Осаму вздохнул чуть расслабленнее, опустил напряженные плечи и потянулся за своими вещами — белье, штаны. Обнаружив свою рубашку на омеге, он не дал себе улыбнуться и решил, что так будет даже лучше: «Пускай эта тварь распланированная смотрит и завидует». Закончив одеваться, Дазай поплелся к двери, недовольно хмурясь и пытаясь унять частое яростное дыхание и бешеное биение сердца.       — Что ж... — тихо проговорил Осаму, открывая незваному гостю. — Чего надо, четырехглазый? — сразу спросил, всем своим видом показывая, как сильно он не рад приходу напарника. Куникида деланно поправил очки, пытаясь игнорировать слетевшее с чужих губ оскорбление, которое даже почти не задело.       — Просто хотел лично убедиться, что у вас все в порядке, — проговорил Доппо, и за Дазаем показался Накаджима, смущенно выглядывающий из-за его спины.       — Ну что, убедился? — Осаму продолжал выплевывать слова, будто яд. — Презервативами пользуемся, до крайностей не доходим, что-то еще, папочка?       — Дазай-сан... — едва слышно пробормотал Ацуши, мягко пихая его локтем, пытаясь влезть между молотом и наковальней.       — Не язви, — серьезно выдал Куникида, засовывая ладони в карманы штанов. — Ты тот еще идиот, но я знаю, что не до такой степени. — Ацуши-кун, — он перевел взгляд на омегу, — точно все хорошо?       — Д-да! — Накаджима чуть не подпрыгнул, когда обратились к нему. — Дазай-сан очень внимателен ко мне, вам не стоит беспокоиться. Спасибо за заботу.       Доппо смерил его недоверчивым взглядом, мол, «Дазай и внимательный?», но возражать не стал и вновь обратился к альфе:       — Я надеюсь, ты понимаешь, какую ответственность на себя взял.       — О, нет, конечно, — сарказм так и сочился изо рта Осаму, — я просто поиграться решил. Это же так весело! Использовать уязвимого течного омегу в своих грязных целях!       Он походил на безумца, разбрасываясь колкими и резкими словами, пытаясь вывести Куникиду из себя, будто так и желая вступить с ним в схватку. Дазай даже оскалился и тихо зарычал, и Ацуши обхватил его руками, стараясь как можно теснее прижаться к нему со спины, успокоить одним лишь своим присутствием. Зачем, в действительности, Доппо пришел? Знал же, что ничего хорошего от визита другого альфы не выйдет — поэтому и послал Кеку днем ранее.       — Дазай. Ты перегибаешь, — предупреждающе проговорил Куникида, с опаской глядя на Осаму.       — Я. Не. Перегибаю, — отчеканил альфа, накрывая ладонью пальцы Накаджимы, покоящиеся на его животе. — Знаешь, почему? Потому что я этим, блядь, не занимаюсь, — сказал он, не переставая скалиться как дикий зверь.       Это нужно было прекращать. Это становилось опасным! Между двумя альфами словно искры летели, и Ацуши переместился вперед, разделяя их, вжимаясь спиной в грудь Дазая, но глядя Доппо в глаза. Он сделал это не думая, следуя лишь инстинктам — так меньше шансов, что они продолжат перепалку физически, а не только словесно.       — И чем же ты занимаешься с омегой, который тебе даже не принадлежит? — но словесная перепалка продолжалась. И у Куникиды, черт возьми, были принципиальные взгляды на отношения, в которые они с Осаму никаким боком не вписывались.       — Во-первых, он никому не принадлежит, — и омегу затрясло. Страшно. Меж двух огней находиться очень страшно. — А во-вторых... — Дазай чуть отстранился, но только лишь для того, чтобы оттянуть воротник рубашки, надетой на Ацуши, и провести ногтями по его загривку. — Я могу изменить это хоть сейчас.       Доппо умолк, осознавая всю опасность сложившейся ситуации. Накаджима стиснул зубы и свел бедра, ощущая неконтролируемую волну возбуждения, пронесшуюся по всему телу словно разряд электричества, ощущая горько-сладкое желание почувствовать на своей шее чертову метку, которая свяжет их сейчас и навсегда. Дазай скрипнул зубами, тяжело и горячо дыша омеге в затылок, и тот совсем растаял, едва держась на ногах — поэтому схватился рукой за дверной косяк, лишь бы удержаться.       — Только глупостей не делай, — выдал в итоге Куникида и отступил на шаг, стараясь не допустить критической ситуации. — Это все, о чем я прошу. Ацуши-кун, — обратился он к омеге, но Накаджима едва ли осознавал смысл доносимых до него слов. — Если что-нибудь понадобится — звони. Кхм, извините за беспокойство.       Доппо поклонился на прощание, и Осаму, приобняв Ацуши, потянул его назад, чтобы громко захлопнуть дверь перед чужим носом. Они оба тяжело дышали, Дазай — от напряжения и клокочущей в груди ярости, Ацуши — от вязкого страха и нервного возбуждения. Наконец хватка альфы ослабла, и он отпустил Накаджиму, который медленно повернулся и прислонился спиной к стене, потирая загривок ладонью. Он даже не губами, не зубами коснулся его — всего лишь пальцами! — но даже это вызвало настолько сильный эффект, что быстро расслабиться не представлялось возможным. Омега облизнулся и закусил губу, все еще пытаясь унять частое дыхание. Наконец Осаму подал голос, отступая на шаг:       — Кхм, прости, Ацуши-кун. Не знаю, что на меня нашло.       Да все Дазай знал. Просто не хотел признавать очевидное: перед инстинктами он был так же бессилен, как оказался бессилен в ту ночь, когда запах омеги вскружил ему голову. Накаджима робко улыбнулся, заглядывая ему в глаза:       — Все в порядке, Дазай-сан. Просто такова наша природа, помните? — он неловко обнял себя одной рукой, прерывисто выдыхая. — Куникида-сан — альфа, и, пусть я все равно его не интересую, вам подсознательно хочется, чтобы ко мне никто кроме вас не подходил. — Осаму молчал, то ли обдумывая сказанное им, то ли просто не решаясь подать голос. Ацуши продолжил: — Это... Приятно, — смущенно краснея, — даже немного возбуждает. Но вам не стоит так часто приближаться к моему загривку: вдруг вы случайно укусите, и потом мы оба будем жалеть об этом...       «Не заслуживаю. Я его не заслуживаю», — крутилось в голове альфы заевшей пластинкой, и тут по щекам омеги тонкой влажной полосой потекли слезы, возвращая его к реальности.       — Ацуши-кун... Боже, прости! — Дазай подался вперед, чтобы обнять, но обхватить подрагивающие плечи Накаджимы не решился, поэтому мягко накрыл ладонью его скулу, стирая пальцами влагу. — Я не хотел...       А омега часто дышал, кусал губы и крепко впивался ногтями себе в плечо, опустошенно смотря в пространство перед собой, куда-то альфе в грудь. Могло показаться, будто Ацуши был так сильно расстроен или разочарован, просто пытался сдержать эмоции, но, когда он перевел взгляд на лицо Дазая, тот увидел пламя отчаянной жажды, горящую мольбу, животное желание. И в нос пробился запах, которого альфа до сих пор не замечал в ярости — Накаджима всем собой источал возбуждение и сладко тек, с трудом пытаясь устоять на подкашивающихся коленях. И это с ним сделало простое прикосновение к загривку?       — Все нормально, мне... Просто очень хочется, — прошептал омега на выдохе. — Пожалуйста...       Не нужно было уточнять, о чем именно Ацуши просил — все было ясно без лишних слов. Осаму притянул его к себе за талию, впиваясь в губы горячим смазанным поцелуем, и Накаджима рьяно ответил, обвивая руками чужую шею, дрожа и плавясь от исступления. Стон сам собой вырвался из горла, он прижался теснее, подтянулся и обхватил ногами бедра Дазая, залезая на него — ближе, еще ближе! Алый туман застлал разум, языки толкались друг в друга и влажно сплетались, омега зарылся пальцами в чужие темные волосы и простонал громче, откидывая голову, и Осаму тут же прильнул к его вытянувшейся шее, страстно ее вылизывая.       — Укусите... Пожалуйста, укусите... — проскулил Ацуши, и альфа послушался, впиваясь зубами в тонкую кожу, под которой импульсами бежала кровь, осы́пал алыми следами и шею, и ключицы, и плечи. «Не там...» — утонуло в глубине разморенного разума. Приятно, но укуса хотелось не там, как бы безрассудно это желание ни было.       Дазай отстранился и с медленными, но громкими шагами направился к футону, аккуратно опуская на него омегу, словно свою самую драгоценную ношу. Мокрое белье полетело в сторону, распахнувшаяся рубашка чуть не лишилась пуговиц, а звук расстегивающейся ширинки едва ли коснулся их ушей, пролетев мимо. И стало уже совсем все равно на Куникиду, его безрассудное и опасное появление, его раздражающее беспокойство и нервирующую заботу, стало плевать, кто и что о них думает, ведь Ацуши наконец почувствовал себя до краев заполненным, а Осаму ощутил его мокрую, жаркую тесноту, обволакивающую со всех сторон. Может, это и был просто секс, но он был пронизан такими эмоциями, которые Накаджима не испытал бы, прожив и сотню жизней. Резкие, перехватывающие дыхание толчки, жар прижимающегося полуобнаженного тела, сильные, тесно обхватывающие руки, то крепко сжимающие бедра, то нежно гладящие бока. Мягкие влажные губы, едва касающиеся раскрасневшегося уха... Соблазнительный шепот, повторяющий его имя снова и снова...       Сперма брызнула из прижатого между животами члена, но Ацуши не почувствовал себя удовлетворенным, тесно сжимая в себе член альфы, вновь царапая чужую спину, но уже не заботясь о том, что делает Дазаю больно. Он кончил снова, плача и хныча от своей чрезмерной чувствительности, и казалось, будто от переживаемых ощущений он просто потеряет сознание, не в силах с ними совладать, но руки Осаму держали его крепко, держали здесь и сейчас — были самой надежной его опорой. Накаджима прокусил губу до крови, воя, изливаясь во второй — или в третий? — раз, внутри растеклось сладостное тепло, а узел Дазая налился кровью и расширился, приятно растягивая изнутри. Альфа невесомо перебирал пальцами серебристые прядки, опираясь локтями по обе стороны от светлой головы, и тяжело дышал, приоткрыв рот. Ацуши едва осознавал связь с внешним миром — все его существо сосредоточилось на одном человеке, который был над ним, который был в нем, и которого... Которого совсем не хотелось отпускать. Ни физически, ни эмоционально, ни морально.       Трепет от удовлетворения прошел, и осталась лишь боль в напряженных мышцах, которую хотелось поскорее прекратить, поэтому с тихим «извини» Осаму перекинул чужие ноги набок и рухнул сзади, вжимаясь грудью в разгоряченную, влажную даже через ткань рубашки спину. Наконец они оба расслабились, пережидая сцепку, мягко касаясь пальцами друг друга и растворяясь в благоговейном, укрывшем их с головой спокойствии. Накаджима вздохнул, понемногу приходя в себя — наконец он мог осмысленно думать и отдавать себе отчет в словах и действиях. Накрыв ладонью чужую, устроившуюся на его бедре, омега удовлетворенно прикрыл глаза, возрождая в памяти прошедший с Куникидой разговор и краснея теперь не от возбужденного напряжения, а от пламенного смущения. Ревность Дазая была... по-своему притягательна. Пусть дело было в том, что так он реагировал на другого альфу при течном омеге, было все равно до жути приятно ощущать себя важным, нужным и почти что принадлежащим ему. Интересно, если бы Ацуши не вмешался, Осаму правда попытался бы убить Доппо? Накаджима нервно сглотнул. Все-таки во времена Мафии альфа своими руками отправил на тот свет под сотню человек, и это еще не считая тех, что были ликвидированы по его приказу. Странный вопрос напросился сам собой, но Ацуши рискнул его задать:       — Эм, Дазай-сан? — Тот вяло промычал, отзываясь на обращение. — А вы правда, ну... вырывали у людей сердца?       Осаму некоторое время молчал, и Накаджима уже успел пожалеть о том, что спросил такую странную вещь, но альфа мягко засмеялся, прижимаясь к его спине теснее.       — Нет, конечно же нет, — и Ацуши выдохнул. Все-таки те слухи просто были слухами. — Сосуды слишком эластичные, чтобы порвать их голыми руками, да и ребра мешают, — продолжил Дазай, вводя омегу в ступор. — Так что я пилил кости и вырезал сердца — но не вырывал.       Накаджима замер в легком шоке. Для него не было новостью, каким жестоким Осаму был, занимая пост исполнителя Портовой Мафии, но то, с какой легкостью он об этом говорил, вызывало когнитивный диссонанс. Создавалось такое впечатление, что его совсем не волнуют преступления, которые он совершал, но... Наверное, это даже было хорошо. Все-таки Осаму начал жизнь с чистого листа и стал совершенно другим человеком, который помогает людям, а не лишает их жизней. Ацуши рассмеялся, теперь удивляя Дазая.       — Думаю, я со своей способностью в Мафии забрал бы у вас титул вырывателя сердец, — ухмыльнулся он вполоборота, заглядывая в чужие округлившиеся глаза. — На самом деле я рад, что вы не чувствуете вины. Даже немного завидую... Я ведь тоже однажды убил человека.       — Это была самозащита, — ответил Осаму серьезно. — Шибусава пытал тебя, разве нет?       — Это не дает мне права убивать, — пожал плечами Накаджима и опустил голову. — У меня... сложное отношение к убийствам и другим преступлениям. Мир не делится на черное и белое, в конце концов. Даже несмотря на то, чем вы занимались в Мафии, я... Я считаю вас хорошим человеком. И буду считать.       Откровение укололо кончик языка, и омега замолчал, обнимая подложенную под голову подушку. Вот дурак, не нужно было поднимать эту тему... Но Дазай лежал в глубокой задумчивости, уставившись в одну точку невидящим взглядом. В груди разлилось тепло, мягкое и нежное, словно лебяжий пух. Может, в Агентстве его и принимали таким, какой он есть, хоть и возмущались его выходкам, но Ацуши... Ацуши еще принимал его прошлое. Это было на удивление приятно.       — Ты такой сентиментальный, Ацуши-кун, — мурлыкнул Осаму, обнимая его крепче. Наверное, он сам тоже становился сентиментальным.       — Я просто говорю, что думаю, вот и все, — смущенно буркнул Накаджима, утыкаясь носом в подушку.       — Ацуши, — позвал альфа, и тот нехотя обернулся, насколько это позволяла сцепка.       И Дазай поцеловал его. Накрыл губами губы, мягко проскальзывая языком, погладил по щеке, с упоением лаская жаркий рот. Будто в благодарность за те слова, которые Накаджима не уставал повторять, которые заставляли сердце биться чаще, которые не просто грели душу, а прожигали ее насквозь. Омега побагровел до кончиков ушей и ответил на поцелуй, игнорируя-игнорируя-игнорируя невысказанное «люблю», засевшее в голове. Отстранившись, они не сказали друг другу ни слова — просто вновь обнялись и прикрыли глаза, ожидая окончания сцепки.       Наконец узел ослаб. Осаму поцеловал Ацуши в затылок и медленно вытащил, потянувшись рукой, чтобы снять презерватив...       Но он его не надевал.       По бедру Ацуши потекла сперма, смешанная со смазкой, и у Дазая тяжело рухнуло сердце, часто и гулко забившись. Идиот. Какой же он идиот!       — Ацуши, — хрипло проговорил альфа.       — М? Что такое? — расслабленно ответил Накаджима — его уже клонило в сон.       — ...Я забыл надеть презерватив.       И сонливость сняло как рукой.       Ацуши подорвался, резко усевшись, и посмотрел на Дазая: тот полулежал, оперевшись на подушку локтем, и глядел на него в ответ с серьезным, но скорбным выражением лица. Омега нахмурился, кусая губы. Зажмурился, закрыл лицо ладонью с мученическим видом, тяжело вздохнул, впиваясь в кожу ногтями.       — Ацуши-кун...       — Дайте мне пять минут, — ответил он, не открывая глаз. Накаджима молча сидел, переваривая ситуацию и собираясь с силами, а после медленно поднялся, убирая руку от лица, прошагал на подкашивающихся ногах за полотенцем. — Десять. — По его лицу сложно было сказать, он злился, или был расстроен, или все вместе. Заходя в ванную, Ацуши бросил напоследок: — Пятнадцать.       Дверь громко захлопнулась, и Осаму сощурился от внезапного звука. Ужасно. Отвратительно. Альфа рухнул на футон спиной и закрыл руками лицо.       «Господи, как же я себя ненавижу».