Эксцесс

      Вдох. Выдох. Повторить.       Ацуши тяжело дышал, будто пробежал целый марафон, вцепившись пальцами в края раковины и невидящим взглядом уставившись в слив. Он редко моргал, скорее жмурясь, чем просто прикрывая глаза, плотно стиснутые зубы в любой момент могли издать болезненный скрип, нервозно соскользнув, но Накаджима не позволял себе издать и звука. Конечно, парень был зол. Он только не мог понять, на что именно злился: на Дазая, себя или же саму судьбу, по воле которой он родился способным к деторождению омегой.       На случившийся исход и был расчет, и черт бы побрал этого Куникиду, который со всей своей педантичностью предусмотрел все риски. Наверное, не было сейчас смысла доводить себя до гипоксии сбивчивым яростным дыханием и впиваться в раковину до того, что она с легкостью могла бы пойти трещинами, ведь решение проблемы буквально находилось в соседней комнате, в белой пачке с красными буквами. Не случилось ничего, что нельзя было исправить. Просто было... до боли обидно, хотя Ацуши так и не мог понять, из-за чего.       Наверное, было бы менее обидно, если бы пришлось пить таблетку из-за соскользнувшего или порвавшегося презерватива. Но из-за ненадетого? И ведь сложно было кого-то в этом винить — и альфа, и омега в равной степени были ответственны за использование контрацептивов, они буквально оба были в этом заинтересованы. Накаджима мог лишь винить себя за то, что потерял бдительность, отдался чувствам; и именно это он и делал, роняя злые слезы и стараясь не заглядывать в зеркало, будто боялся лицом к лицу столкнуться со своей беспечностью в тусклом отражении.       Вдох. Выдох. Между ног было влажно и холодно, колени все еще подрагивали, и это было бы тянуще-приятно, если бы не было так больно. Ацуши отшатнулся от раковины, сел на край ванны и, включая горячую воду, позволил себе издать тихий всхлип, утирая нос. Хватит корить, винить и жалеть себя. Пришло время смыть с себя всю грязь вместе с сомнениями, чтобы потом вернуться в комнату с холодной головой и серьезно поговорить с Осаму, как взрослые люди. Слов, правда, омега никак подобрать не мог. Размышления смешались в тяжелую мокрую кучу, отдающую зловонием, и, чтобы найти в ней золотые мысли, стоящие того, чтобы их высказать, нужно было постараться.       Дазай тем временем терзался не менее сильно, вжимая ладони в лицо, зарываясь пальцами в волосы, оттягивая пряди до едкой боли и скалясь в отчаянии. В отличие от Накаджимы, он винил себя целиком и полностью, единолично. Ведь именно альфа ворвался в чужую квартиру пару дней назад, именно он предложил провести течку с ним, он и только он налажал везде, где только можно, и вроде бы он совсем недавно окончательно извинился и получил прощение... как случилось это. Хуже не придумаешь. Ужасно. Отвратительно.       Винить себя и печься о чужих чувствах Осаму не привык, но, видимо, работа в Агентстве и тесное общение с Ацуши совсем размягчили его до состояния половой тряпки. Это не убивало, но раздражало дико. Неужели такова «светлая» сторона, о которой говорил когда-то его старый покойный друг? Но природа Дазая, что в прежние времена, что сейчас, состояла в одном: если все пошло не по плану, нужно иметь план запасной, план Б. И запасной к запасному. И далее, и далее, пока не кончатся латинские буквы — а дальше можно использовать иероглифы. Но если и этого не хватит, есть куча других алфавитов, есть бесконечное количество цифр, и даже миллионный, миллиардный план нужно иметь в голове... Только сейчас Осаму не имел ни одного. Это и удручало, и злило.       Живот предательски заурчал, и альфа плевал бы на свой организм, если бы не подумал, что Накаджима, наверное, тоже голоден. Еда искупления не стоит, но сгладить углы вполне может.       Прошло более пятнадцати минут, когда Дазай закончил готовить поздний завтрак. Нарезая помидоры, он засмотрелся на лезвие ножа и, ведомый малодушием, полоснул себя пару раз по предплечью — неглубоко, но достаточно больно, чтобы оставаться в реальности, осознавать себя живым, осознавать свои ошибки. Прошло уже больше получаса, а Ацуши все не возвращался. Осаму не следил за временем. Просто прошедшие минуты казались напряженно-тревожной вечностью.       Омега тихо вышел из ванной, но звук открывшейся двери прозвучал словно гром среди ясного неба. Дазай не обернулся, сидя за низким столом к нему спиной. К еде он не притронулся — все ждал, когда Накаджима вернется. Ацуши подметил царапины на чужой коже, оставленные его собственными ногтями, и прошел к шкафу, чтобы помимо чужой рубашки на нем было хотя бы белье. Подойдя ближе, омега уловил своим тигриным нюхом запах крови, а после и увидел алые полосы на руке альфы, поджимая губы. Акт самоповреждения Осаму он решил оставить без комментариев. Лишь желчь налилась где-то в глотке, мешая сглотнуть.       Он сел с противоположной стороны стола, но взглядами старался не сталкиваться, как и не торопился приступать к трапезе. Наскоро состряпанный салат, как и заботу, которую он олицетворял, Накаджима оценил, но кусок не пролез бы в стянутую горечью глотку, а тревожность до сих пор съедала душу. Мыслей, что бы сказать, так и не было. Пришлось импровизировать.       — Таблетки?       Вышло тихо и хрипло. Чересчур немногословно. Но Дазай спустя мгновение поднялся, достал заветную пачку из настенного ящика над плитой и положил — не кинул — ее, вновь усаживаясь на свое место. До сих пор они так и не столкнулись взглядами, то ли избегая, то ли боясь реакции друг друга. Ацуши тяжело вздохнул, вновь крепко стискивая зубы, и сжал эскапел в пальцах, пялясь на упаковку.       — Знаешь... — начал омега, наконец наладив зрительный контакт. — Ты такой эгоист, — и ему было почти не стыдно обращаться к Осаму так неформально, на «ты». Все-таки сейчас, как никогда, они были на равных — потому что проебались в равной степени. Накаджима поджал губы, подбирая слова, и вновь спрятал взгляд, уставившись глазами в пачку. — И дело даже не в том, что ты перед Куникидой грозился связаться со мной. Не в том, что забыл надеть презерватив. Вот это, — Накаджима тряхнул пачкой, вновь, с удивительной смелостью духа, заглядывая Дазаю в глаза, — пить мне. А ты уйдешь и больше не будешь вспоминать об этом.       — Я не уйду, — будто с готовностью ответил Дазай, уверенный настолько, насколько это было возможно. И это... разбивало.       — А смысл? — спросил Ацуши с вызовом. — Мне уже не понадобится... помощь альфы, — сказал он мягче, чем рассчитывал. — Зачем тебе оставаться?       — Затем... — начал Осаму, отводя взгляд, хмурясь, — что я не хочу тебя оставлять.       Это прозвучало значимо. Это даже вселяло некоторую призрачную надежду, но альфа продолжил:       — Я ничего не могу поделать со своей природой. И ты тоже. Но просто как человек я...       — Ты чувствуешь себя обязанным загладить вину? — и Накаджима попал совсем рядом с «десяткой» в этом эмоциональном дартсе. — Хочешь сделать что-нибудь, что не позволит мне думать о тебе плохо, потому что я единственный человек, который еще видит в тебе что-то хорошее?       Дазай скрипнул зубами, признавая поражение. Признавая... что Ацуши прочел его, как открытую книгу.       — Ацуши... — начал он болезненно, прикрывая глаза, но тот прервал его:       — Хочешь сделать что-нибудь полезное? — а Осаму хотел. Хотел не навредить так же, как и хотел принести хоть какую-нибудь пользу. — Отнеси вещи в прачечную.       Просьба разочаровала настолько же, насколько и дала сил. Теперь альфа знал, что делать, но совершенно не понимал, чем это обернется в дальнейшем. Разговор отдавал незавершенностью — хотелось сказать что-то еще, обсудить ситуацию подробнее, позаботиться о чужих чувствах и открыть свои, кровоточащие, но Накаджима ясно дал понять, что сейчас хочет побыть один. К сожалению или к счастью, беседа с разборами полетов откладывалась... Но они к этому вернутся. Дазай надеялся, что вернутся.       Казалось, Осаму собирал вещи и одевался целую вечность. Но вот хлопнула входная дверь. Омега остался в одиночестве. Слезы сами собой брызнули из глаз, будто только и ждали именно этого момента.       К еде никто из них так и не притронулся.       Ацуши уронил голову на стол, мелко подрагивая в тихих рыданиях. Нити мыслей продолжали сплетаться в кривую и косую паутину: «Дазай-сан хороший человек!» «Нет, он поступил как полнейший кретин! Он никогда не думает о последствиях!» «Никто из нас не подумал о последствиях!»       «Я не заслуживаю его».       Омега громко прерывисто вздохнул с тихим свистом, и хотелось пару раз приложиться головой о чертову столешницу, потому что поток мыслей остро давил на черепную коробку изнутри, и прекратить это он никак не мог. Накаджима лишь ударил кулаком по полу рядом с собой и вскрикнул, но не от боли — от бессилия. Протяжно, завывая, но достаточно тихо, чтобы никто за пределами картонных стен общежития не услышал его проявления адской душевной боли.       Успокоиться получилось лишь где-то через десять минут. Ацуши сверлил красными глазами пачку с одной единственной таблеткой, все еще лежа головой на столе, а затем выпрямился, открыл ее, и выцепил блистер вместе с инструкцией. Пить экстренное противозачаточное сейчас он не решился. Не то чтобы омеге было страшно, просто... Дазай. Дазай сказал, что не хочет его оставлять. Накаджима развернул инструкцию, хотя уже читал ее, и взялся перечитывать — по крайней мере, это хоть немного вытесняло гадкие, слоящиеся друг на друга мысли.       Семьдесят два часа. Омега зацепился за мелкие черные буквы на белой бумаге, крепко стискивая челюсть. Эскапел нужно принять в течение семидесяти двух часов после незащищенного секса.       С одной стороны, это радовало, ведь чем раньше он примет таблетку, тем меньше шанс, что он забеременеет. На задворках сознания тревожность скребла о стенки черепа, шепча: «А лучше выпить две. А лучше десять, чтобы наверняка». Но помимо тревожности проснулось что-то еще. Что-то черное, едкое, похотливое. «И все эти семьдесят два часа я могу трахаться сколько пожелаю?» — шептало оно низко на самое ухо, и Ацуши зажмурился, пытаясь отогнать мысль. Но семя сомнения уже было заложено. Парень лишь решил, что выпьет таблетку вечером... и, возможно, даже обсудит это с Дазаем.       Так и не поев, Накаджима с тяжелым вздохом поднялся, закинул тарелку с салатом в холодильник и переместился на голый футон, лишенный постельного белья. Заснуть не получилось, да и спать-то особо и не хотелось. Омега лежал, сверля взглядом стены, окно, потолок, переворачиваясь с боку на бок, пока изнутри его сверлило уныние, прокручивающее в сердце все новые и новые дырочки. А затем... Обострились чувства, подкрепляемые внутренней сверхъестественной силой. Обострился слух — Ацуши слышал шаги, преодолевающие лестницу. Обострилось обоняние — тяжелый, хмурый запах альфы ударил в нос, словно Осаму был совсем рядом. Шуршал пакет с постиранным бельем. Скрипели зубы. И Ацуши это слышал, и он чувствовал приближение альфы всем своим телом, и, хоть оплодотворение уже могло случиться, течка еще не закончилась, и кровь забурлила в жилах, и заалели щеки, и...       Дазай. Он уже на пороге.       Дверь открылась, Осаму бросил тусклое «я вернулся», закрывая за собой. Накаджима медленно сел, глядя на проход в маленький коридор. Поднялся, медленно шагая навстречу альфе. Тот не успел издать и звука, как Ацуши прильнул к нему, обнимая за шею и жарко целуя — Дазай, конечно, опешил от такого теплого приема, но на поцелуй ответил, скованно, неуверенно. Что происходит?       А Ацуши с силой потянул Осаму вглубь квартиры, прижимаясь, прижимая к себе, и это совсем не вязалось с той острой нотой, на которой они расстались. Напряжение все еще витало между ними, и Дазай первым попытался обратить на это внимание:       — Ацуши, — шепнул он, слегка отстраняя его от себя, и встретил ошалелый, горящий похотью взгляд. — Стой...       Но омега не собирался останавливаться. Он поцеловал альфу вновь, зарываясь пальцами в его волосы, крепко сжимая пряди, сплетаясь языками и не церемонясь с зубами, покусывая, приминая, стискивая. Осаму тихо простонал, крепко обнимая Накаджиму в ответ, но... должно же быть этому объяснение?       — Остановись, — решительно выдал Дазай, мягко держа Ацуши за плечи на расстоянии вытянутых рук. — Что происходит? — озвучил он свои мысли, и омега неодобрительно сощурился, злясь.       — Ты эгоист, — почти выплюнул он, почти соприкасаясь с Осаму носами, — поэтому... Дай мне тоже побыть эгоистом.       И последующий, жесткий, кусачий поцелуй... Он не дал ответов. Но дал ту энергию, которой не хотелось сопротивляться. Дал силы и желание взять Накаджиму на руки, разложить его на столе и нависнуть сверху, вжимаясь пахом в горячий пах. Ацуши обнимал за шею, царапая ногтями загривок, Ацуши сжимал бедрами талию, Ацуши выгибался, так и призывая к действиям. Как будто Дазай мог сопротивляться...       Он расстегнул чужую — вернее, свою — рубашку, потянул влажное белье вниз, провел по нежному, мокрому, сжимающемуся входу, едва проникая пальцами, и судорожно начал стягивать с себя брюки, лишь бы вставить, слиться воедино, удовлетворить себя и его. Омега покорно развел ноги, чтобы было удобнее, и прерывисто вздохнул, наконец ощутив в себе горячий член альфы. Искры заплясали в глазах, Накаджима зацарапал чужую спину под рубашкой, тихо, но протяжно воя, и Осаму начал двигаться — медленно, но размашисто, с каждым толчком выбивая дух из тела Ацуши, отчаянно стонущего, стискивающего зубы, вскрикивающего от удовольствия. Царапины пекли болью, кровоточили, но того и хотелось; Дазай трахал Накаджиму, меж поцелуями впиваясь в его шею зубами, сжимая в пальцах его хрупкие запястья, утробно рыча — теряя контроль.       В какой-то момент омега вывернулся из крепкой хватки, уперся руками в стол и перевернулся, усевшись на альфе сверху. Он продолжил поступательные движения, насаживаясь снова и снова, сжимая пальцами его плечи, стискивая бедрами его бедра, подрагивая в исступлении. Еще.       — Еще, — вырвалось вслух, и теперь уже запястья Осаму были в плену чужих пальцев, пока Ацуши вколачивал в себя его член, кончая, но не прекращая движений, доводя альфу до пламенного беспамятства.       Дазай с утробным стоном излился внутрь, сцепляясь плотью о плоть, но Накаджиме будто было мало — он продолжал двигать бедрами, буквально трахая себя разбухшим узлом, громко и бесстыдно стоная, оставляя красные метки-полумесяцы на чужих запястьях. В груди горело, напряженные ноги дрожали, по щекам начали катиться теплые слезы, но чувство наполненности, ощущение целостности, завершенности — оно разлилось по всему телу, отдаваясь глухими резкими толчками в низу живота. Осаму высвободил руки из чужой ослабевшей хватки, погладил Ацуши ладонями по влажным скулам, крепко сжал его бедра пальцами, подмахивая тазом в такт, и запрокинул кружащуюся голову, хватая ртом воздух. Невыносимо. Приятно, больно, душно, горячо, мокро от пота, смазки и спермы, и все это — невыносимо.       Вскоре Накаджима замедлился, мелко дрожа и сухо кончая, расслабился и вовсе рухнул на Осаму, распластавшегося на столе. Сознание наполнилось темно-фиолетовой пустотой, под глазами заплясали и завихрили тусклые цветные круги, а потом омега разлепил глаза, приходя в себя. Он не знал, час прошел или всего несколько секунд.       — Я... потерял сознание, — выдавил Ацуши из себя, не в силах даже пошевелиться.       — Ого, — только и смог ответить Дазай, перемещая руки с его бедер на спину в мягком полуобъятии, и принялся поглаживать влажную от пота кожу под рубашкой. — Ты перенапрягся.       — Я... — Накаджима потерся носом о чужую шею, пытаясь преодолеть головокружение, и попытался приподняться.       — С-стой.       Но Ацуши выпрямился, слабо впиваясь руками в чужие плечи, повел бедрами, вновь ощущая в себе тяжесть и давление узла, и трепетно вздохнул, заглядывая Осаму в лицо своими мокрыми покрасневшими глазами.       — Еще, — пробормотал он, вновь пытаясь насадиться, но Дазай прервал его, придержав за талию.       — Ацуши, остановись, — сказал альфа тверже, и Накаджима закусил губу, пряча взгляд под прилипшей ко лбу челкой. — Ты уже насилуешь меня. Я больше не хочу.       — Ты не спрашивал меня, хочу ли я, когда ворвался в мою квартиру, — буркнул омега зло, стискивая зубы, и Осаму поверженно зажмурился.       — Твоя правда, — выдохнул он. — Но тогда я не мог контролировать себя, а ты сейчас вполне можешь. Ацуши, — альфа осторожно приподнялся, усаживаясь и крепко прижимая Накаджиму к себе за бедра, чтобы сцепка в таком положении не приносила неудобства. — Что происходит?       Он заглянул омеге в лицо, накрывая ладонями его щеки, и Ацуши скорбно скривился, будто был готов вот-вот заплакать. Он сжал пальцами чужие руки и всхлипнул, подаваясь вперед, укладывая голову Дазаю на плечо и обнимая его за шею. Некоторое время они молчали. Накаджима подрагивал, пытаясь отдышаться и прийти в чувство, Осаму гладил его по голове, стараясь не торопить, но очень желая ответов. Они расстались злыми и расстроенными, но, только альфа вернулся, Ацуши накинулся на него, будто ничего не случилось — и объяснения этому Дазай никак не мог найти.       Они снова не надели презерватив. Наверное, сейчас это уже не имело значения.       — Эскапел... — омега подавился хрипом и прочистил горло, прежде чем продолжить. — Эскапел нужно принять в течение семидесяти двух часов. Я подумал... Подумал, что с ним можно повременить.       — Ацуши, чем раньше ты его выпьешь, тем лучше...       — Я знаю! — громче, чем расчитывал, сказал Накаджима. — Я собираюсь выпить его вечером. Но до тех пор...       И Осаму понял. Ацуши хотел насладиться всеми прелестями незащищенного секса до того, как придется принимать таблетку. Это была очень привлекательная... но очень опасная идея. Дазай хотел бы ее поддержать, но он был обязан попытаться отговорить Накаджиму от нее.       — Ацуши-кун, мы очень рискуем...       — Плевать, — всхлипнул парень, прижимаясь теснее. — Ты сам говорил мне, что все, что мы можем — это наслаждаться моментом, и, черт возьми, именно этого я и хочу.       — Ты можешь выпить таблетку и мы продолжим как ни в чем не бывало! — предложил Осаму, отстраняясь и вновь сталкиваясь с омегой взглядами. — С презервативами, столько, сколько ты захочешь!       Ацуши был похож на ребенка, которого пытались утешить конфетой, когда он хотел себе целый магазин сладостей, если не завод по их производству. Парень нахмурился и вымученно уронил голову на чужое плечо, прерывисто вздыхая.       — Ты... Ты не представляешь, как это приятно, когда ты кончаешь в меня, — хрипло прошептал омега, стискивая чужую рубашку в пальцах.       Но Дазай представлял и прекрасно понимал, о чем он. Узел ослаб, смешанная со смазкой сперма потекла по ягодицам Накаджимы, капая Осаму на штаны, и было грязно, но так удовлетворительно, до трясучки, до боли. Альфа отстранился и поймал чужое румяное лицо в чашу ладоней, приближая к себе, соприкасаясь носами, медленно прикрывая глаза. Он мягко накрыл губами губы Ацуши и слился с ним в нежном теплом поцелуе, выбивая остатки воздуха из легких. Он целовал его, проскальзывая языком по языку, углубляясь, ласкаясь так трепетно и чутко, будто в последний раз; он целовал его со всем отчаянием, со всей заботой, что накопились в сердце, разрывая его изнутри. Накаджима отвечал слабо, но жарко, и отстраняться не хотелось ни на секунду — слишком много этот горько-сладкий поцелуй значил для него. Зарывшись пальцами в волосы Дазая, Ацуши провел языком по его небу, скользнул вдоль ряда зубов и тихо простонал, вжимаясь грудью в грудь, ластясь, позволяя сводить себя с ума. Они целовались минуту, две, пять, едва отстраняясь, чтобы глотнуть горячего спертого воздуха, которого не хватало катастрофически, они мягко касались и гладили друг друга — по голове, щекам, плечам. Все-таки наслаждаться моментом — это не трахаться до потери сознания.       Наслаждаться моментом — это тонуть в чувствах и невысказанных словах, которые, может, и не нужны вовсе. Действия были громче любых слов. Поцелуй был горячее всех неозвученных признаний, которые теплели на кончиках языков.       Накаджима осторожно отпрянул, тяжело дыша, и уперся лбом в чужой лоб, облизывая влажные от слюны и слез губы. Осаму поцеловал его в щеку, и снова, и еще, крепко обнимая и прижимая к себе, будто пытаясь согреть и защитить, оградить от всего плохого, хотя стоило бы ограждать его от себя. Наверное, сейчас уже слишком поздно. Они проебались не только с ненадетым презервативом, но и с появившимися чувствами.       — Хорошо, — проговорил Дазай, пальцами почесывая Ацуши затылок. — Подождем до вечера. Но после я все равно хочу остаться. Хочу...       Он не решился договорить «хочу быть рядом». Поэтому просто вздохнул вместо того, чтобы продолжать. Мало ли, чего он хочет — сейчас важнее всего были желания Накаджимы, и если тому не будет нужна его компания, Осаму уйдет без всяких возражений и пререканий.       — Я тоже хочу, — шепнул омега. — Хочу, чтобы ты остался.       И обессиленно уронил голову альфе на плечо, тепло выдыхая в его шею, пестреющую яркими укусами и засосами.