Эксцесс

      Они осторожно и немного неловко расцепились, помогая друг другу пересесть на пол, Дазай подтянул штаны и начал хлопотать, приводя все в порядок. Открыть окно, чтобы проветрить, переодеться в домашнюю одежду, постелить свежее постельное белье, достать салат из холодильника. Ацуши успел вытереться и надеть трусы, прежде чем сесть за стол подле Осаму, плечом о плечо, рука об руку, и приступить к поздней трапезе — уже вообще-то было время обеда.       Хотелось... что-то сказать. Но в голове было пусто, а отвлеченная болтовня на тему вкуса салата или похода альфы в прачечную не привлекала, поэтому Накаджима молчал, довольно облизываясь и стремительно наполняя голодный желудок. Вскоре тарелки опустели, и Ацуши приобнял Дазая, положив голову на его левое плечо... И тема для разговора нашлась. Омега хотел оставить это без внимания, списав все на старые привычки неудавшегося суицидника, с которыми ни он, ни ребята из Агентства ничего не могли сделать, но спросить как минимум из любопытства, наверное, можно было.       Накаджима провел пальцами по чужим ранам на предплечье, сосредоточенно вглядываясь в алые, запекшиеся кровью полосы.       — Я этого не понимаю... — неуверенно начал он, отводя взгляд, хотя и не убирая пальцев. — Но не осуждаю. И хочу понять.       Так он завуалировал вопрос: «Какого черта ты это сделал?» Осаму тяжело вздохнул.       — Ну, мне так... легче, что ли? — ответил альфа, вертя рукой, и чужая ладонь накрыла его, сплетаясь пальцами.       — Ты же не любишь боль.       — Не люблю, — кивнул Дазай, сжимая руку Ацуши в своей крепче. — Просто так я чувствую себя живым. Чувствую... свое собственное существование. Это сложно объяснить.       Конечно, это было сложно объяснить. Еще тяжелее — дать понять. Накаджима чувствовал себя живым, борясь за свое существование потом и кровью, доедая последнюю корку хлеба, надеясь, что она все-таки последней не будет, а Осаму ощущал подобное в диаметрально противоположных ситуациях — рискуя собой, причиняя себе боль, приближаясь к смерти настолько, насколько это возможно. Ацуши это понимал. Хотя и не разделял таких взглядов.       Он поднес ладонь Дазая к своему лицу и оставил на ней теплый успокаивающий поцелуй.       — Может, обработаем раны?       Накаджима всегда был таким. Приходил на помощь, спасал, тянул из самой бездны... заботился. Осаму безмолвно кивнул, и омега поднялся, чтобы достать из шкафа скудно наполненную аптечку. Перекись, бинты; закончив обрабатывать чужое предплечье, Ацуши взялся и за расцарапанную спину. Не то чтобы она выглядела как ужасное, разодранное в мясо месиво, но зрелище все равно было пугающим: алые полосы стертой кожи кое-где были покрыты засохшей, смазанной от прикосновений кровью, и было страшно подумать, что чувствовал Дазай, когда на раны попадал стекающий по позвоночнику пот.       Вскоре они закончили и переместились на футон, в теплые объятия друг друга, под тонкое одеяло. Отчасти это.. раздражало. Потрахались, поели, поспали — и так по кругу, не покидая четырех стен; разнообразия добавляли лишь периодические визиты коллег и выяснения отношений, но и это стало рутиной, скучной и бесконечно утомляющей.       Хотя, наверное, что-то изменилось. Они не просто лежали, прижимаясь друг к другу — Осаму перебирал в пальцах волосы Накаджимы, поглаживая по голове, он сухо и мягко целовал его щеки, уши, шею, он ласкал омегу лениво, но трепетно, без тени возбужденного и страстного наваждения. Дазай пытался ухаживать, и его старания терпкой сладостью карамелизировались в самой глубине сердца. Ацуши задремал, измотанный физически и морально, нежащийся в теплом уюте, которым Осаму окружил его, то ли пытаясь умаслить всеми этими поцелуями и прикосновениями, то ли правда делясь своими нежными чувствами. Подумать только — Дазай и нежные чувства!       Проснулся Накаджима от влажных прикосновений к низу живота — альфа, умостившись между его разведенных ног, вел горячими губами и языком по подрагивающим от легкой щекотки мышцам, поглаживал ладонями бока, целовал то ниже, дразнясь, то резко перемещаясь вверх, к груди, растягивая томительное удовольствие.       Ацуши облизнулся и тихо простонал, ослабевшими пальцами зарываясь в его спутанные взъерошенные волосы. Осаму стянул с него белье, вновь прильнул губами к животу, руками теперь сжимая подрагивающие бедра, и начал мягко покусывать теплую кожу, вынуждая омегу тихо скулить в головокружительном упоении. Дазай провел языком по его уже вставшему члену, медленно вбирая в рот головку, и хватка Накаджимы стала крепче, а голос — громче; он напряг ноги, стараясь держать их разведенными, и острое жгучее возбуждение резкой волной прошлось от паха по всему телу, задерживаясь электрическим разрядом на кончиках пальцев. Альфа, на самом деле, отсасывал неумело, хотя Ацуши было не с чем сравнивать. Что в первый раз, что сейчас Осаму действовал интуитивно, только разница была в том, что теперь он это делал осознанно — обхватывал пальцами у основания, вел языком по чувствительной горячей плоти, начинающей густо течь, тесно обхватывал губами, размеренно приминал, то ли надеясь удержать на грани оргазма, то ли делая это безотчетно. Накаджима в любом случае млел и едва сдерживался — только прерывистый темп позволял ему продолжать наслаждаться лаской, не кончая так скоро.       Спустя несколько мучительно-приятных мгновений, полных тянущего напряжения, Ацуши излился, кусая губы и тонко стоная, но ему этого было мало, а Дазай все продолжал, медленно вводя пальцы в тесное сжимающееся нутро, полизывая подрагивающий член, прихватывая губами нежную кожу у основания, едва задевая поджавшиеся от возбуждения яички.       Мало. Господи, трех пальцев внутри и пары губ снаружи было катастрофически мало, и Накаджима метался, хотя и не смел отстраняться — потому что было приятно все равно. Осаму взял член в горло — глубже, чем прежде — добавил четвертый палец, двигая им с остальными внутри, даже не толкаясь, но уже этим сводя с ума. То ли Дазай устал, то ли он захотел переключиться на что-то другое, но вскоре он приподнялся и навис сверху, упираясь ладонями в футон по обе стороны от головы омеги. Ацуши сразу же притянул его к себе, сливаясь в мокром солоно-сладком поцелуе, спустился ладонью вниз по его животу, очерчивая кончиками пальцев рельеф вставшего члена. Домашние спортивные штаны приспустились, предоставляя доступ к горячей плоти, и Накаджима потек сильнее, часто сжимаясь, ощущая небывалую близость.       Осаму накрыл пальцами чужие и чуть отвел их, направляя свой член в тесную жаркую глубину. Ацуши на автомате развел ноги, выгибаясь — лишь бы принять его целиком и полностью, лишь бы ощутить всем собой, судорожно хватая ртом воздух. Окно все еще было открыто. Кислорода все равно чертовски не хватало.       Накаджима старался подмахивать бедрами в такт, но сбивался, изъедаемый перенапряжением чувств. Он цеплялся за чужие плечи и крикливо стонал — не потому, что было больно, но потому, что было дико приятно; удовольствие остро пронизывало каждый нерв, каждую клеточку, лишая рассудка.       Глубже — и Дазай, будто читая его мысли, входил до упора.       Резче — и Ацуши под грубыми толчками снова зацарапал чужую спину, поверх старых обработанных ран.       Чувственнее... И уже было сложнее понять свои собственные желания, как и чужие действия. То ли зубы Осаму так приятно впивались в плечо, то ли двигался он как-то по-особенному, то ли его ладони, укрывшие заалевшие щеки, давали то, чего так не хватало. Накаджима кончил снова с протяжным глухим стоном, стараясь всем своим телом вжаться в чужое, обхватывая руками, ногами, будто пытаясь, блядь, врасти в Дазая, слиться с ним воедино. Альфа кончил внутрь, раздразненный частой пульсацией тесно сжимающихся мышц, и это было... мягко говоря, восхитительно. Жар затопил низ живота, удовлетворение тисками стянуло голову, и омега провалился в забытье, ощущая лишь трепетное биение ударяющего в голову сердца.       А потом вновь вернулась рутина: сцепка, объятия, сон — будто в этом и заключалось их предназначение. Только визитов никаких не предвиделось. Да и говорить по душам ни о чем не хотелось вовсе.       И все же к вечеру заговорить пришлось.       Осаму снова готовил — жарил рыбу с овощами, пока Ацуши сидел, сверля взглядом чертову белую пачку с красными буквами. Он проглотил таблетку, даже не запив ее; пока лекарство не подействовало, течка все равно давала о себе знать, так и устремляя омегу к ставшему таким близким альфе, вызывая в теле жар и трепет, который поскорее хотелось удовлетворить.       — Может, стоит выпить две? — неуверенно, но искренне-тревожно проговорил Накаджима, сжимая ладони в кулаки.       — Одной вполне достаточно. Или ты хочешь покончить с собой? — спросил Дазай ласково, но оба понимали: от экстренных противозачаточных вряд ли можно умереть.       — Если бы я хотел покончить с собой, ты бы первым об этом узнал, — буркнул Ацуши, и на столе перед ним появилась миска, полная готовой горячей еды.       — Ох, ты мне льстишь. Думаю, я стал бы хорошим наставником по самоубийствам, — ответил Осаму, садясь напротив, и они отложили себе по порции на пустые тарелки.       — Ха-ха, — сказал омега безэмоционально; на больший сарказм он сейчас не был способен.       — Нет, серьезно. Я знаю самые красивые узлы, самые живописные места, самые действенные таблетки! — продолжил альфа весело, приступив к еде. — Ты знал, что чаще всего суициды случаются по понедельникам?       — Дазай, — прервал его Накаджима, вперившись в его лицо серьезным тяжелым взглядом. — Хватит.       — Понял, — беззаботно выдал Осаму, наблюдая, как Ацуши принялся поглощать овощи. — Но вообще, скорее всего это связано с тем, что понедельник — первый рабочий день...       — Блядь, Дазай! — омега приподнялся и достал из-под себя подушку, молниеносно забрасывая ее в чужое лицо. Осаму поймал ее прежде, чем она рухнула в его тарелку, и отложил, хитро ухмыляясь. — Последнее, о чем я сейчас хочу думать, это гребаный суицид!       — Все-все, успокойся, я закончил, — проговорил Дазай, возвращая подушку, и они продолжили есть в неловкой тишине. — Нервничаешь? — спросил альфа мягко, накрывая чужую руку своей.       — Нервничаю — это мягко сказано, — ответил Накаджима напряженно, и ему резко захотелось вырвать свою ладонь из-под чужой. Он вздохнул, пытаясь расслабиться, и только провел пальцами по запястью Осаму. — Нет никаких гарантий, что таблетка сработает, а чтобы узнать наверняка, нужно еще прождать как минимум две недели, — нервно протараторил Ацуши, кладя палочки рядом с полупустой тарелкой. Он больше не голоден. — А еще мы проспали все то время, в которое мы могли трахаться, — выдал парень, недовольно хмурясь.       — Но мы же потрахались.       — Мало!       Дазай мягко рассмеялся, прикрывая глаза, и Накаджима начал закипать праведной яростью.       — Ацуши, мы всего лишь люди. Со сверхспособностями, но все же люди. Не знаю, как ты, а я очень устал; у меня нет твоей выносливости, да и я уже довольно стар...       — Не драматизируй, — фыркнул омега, все-таки высвобождая свою ладонь из чужих пальцев, чтобы скрестить руки на груди. — Ты старше меня всего лишь на четыре года.       — Всего лишь! — трагично воскликнул Дазай, прикладывая ко лбу ладонь тыльной стороной. Накаджима на это лишь вздохнул, обращаясь ко всем запасам своего терпения, лишь бы не бросить в него подушку еще разок.       — Разве ты совсем не переживаешь? — спросил он тихо, заглядывая альфе в глаза.       — Переживаю, конечно.       — Не видно!       Ацуши поднялся и переместился на футон, зло натягивая на себя одеяло до ушей. Осаму закатил глаза, вздыхая, забросил свою грязную тарелку в раковину, а посуду с едой — в холодильник и подсел к омеге, прямо напротив. Накаджима едва сощурился, зажмурился и поднял на Дазая неуверенный жалостливый взгляд, всем собой показывая, как он расстроен из-за чужой беспечности.       — Ацуши, — альфа положил ладонь ему на плечо, заглядывая в пурпурно-золотые глаза. — Я переживаю, правда. Просто я не вижу смысла переживать из-за того, чего еще не случилось. Хочешь, я за второй таблеткой сбегаю?       — Нет. Я хочу немного человечности.       — Хех... — грустно усмехнулся Осаму. — Наверное, ты просишь ее не у того человека. — Накаджима уже начал отворачиваться, сытый по горло обидной легкомысленностью Дазая, но тот придержал его за плечо, не позволяя и двинуться. — Послушай, что ты хочешь, чтобы я сделал? Начал биться в истерике «о нет, ты можешь забеременеть!»? Или сделал хмурое ебало, всем собой показывая, как я сожалею о том, что случилось?       — Я хочу слов поддержки, объятий и блядской эмпатии, — почти выплюнул Ацуши, дергая плечом, но руку Осаму так и не убрал. — Ты остался, чтобы действовать мне на нервы или поддерживать своим неравнодушием? — расстроено выпалил он, сводя брови. Дазай вздохнул, впервые за этот вечер сделав сочувствующее лицо.       — У меня плохо получается поддерживать людей. Да и с эмпатией у меня туговато; поэтому я сказал, что ты просишь не у того человека, — признался альфа, укладываясь рядом и приобнимая Накаджиму за талию. — Мне очень жаль, что мы влипли в эту ситуацию, и я переживаю за тебя и твое здоровье. Ты видел, сколько у эскапела может быть побочек? Я не хочу оставлять тебя одного в плохом настроении и ужасном состоянии, и я готов быть рядом, что бы ни случилось. Но словами я тебе вряд ли помогу.       Ацуши задержал дыхание, глядя Осаму в лицо. Его глаза добродушно горели в полумраке, а волосы искрились золотом в тусклом свете заходящего солнца, едва пробивающегося через окно. И сразу вдруг стало спокойнее. Каким бы ненадежным Дазай ни был, на него хотелось положиться; может, он и плох в общении с людьми, но в любой безвыходной ситуации только его планы и стратегии приводили к благоприятному исходу, сколько бы он ни дурачился.       — Ты... только что помог, — выдохнул Накаджима, обнимая альфу в ответ.       — Правда? — тот даже искренне удивился. — Я рад.       Осаму нежно улыбнулся и притянул к себе Ацуши ближе, позволяя уткнуться носом в свою грудь, сжать ткань футболки на спине, протиснуть ногу между бедер — насладиться теплом чужого тела. Дазай поглаживал омегу по лопаткам, целовал в макушку, мягко касаясь губами волос, почесывал прядки на затылке, не прекращая нежной ласки до тех пор, пока Накаджима наконец не провалился в спокойный сон. Страхи и сомнения уже не грызли душу, хотя были там, где-то глубоко в сердце, но Осаму прикрыл глаза, запретив себе раскисать, и обнял Ацуши крепче, заботливо натягивая на его плечи сбившееся одеяло. Комната медленно погрузилась в сумерки. Солнце скрылось за горизонтом.       Проснулся Накаджима посреди ночи, чувствуя себя слабым и совершенно разбитым. Немного тянуло внизу живота, мутилось в голове и желудке. Омега аккуратно выбрался из чужих объятий, стараясь не разбудить Дазая, и направился в ванную, включая свет и тихо закрывая за собой дверь. На белье не было никаких красных пятен, да и следов течной смазки — тоже. Он больше не чувствовал так остро запах альфы, посапывающего в соседней комнате, и это не то чтобы расстраивало, но... удручало. На самом деле Ацуши надеялся, что у него будут побочные эффекты — ведь так он мог понять, что препарат сработал, и на душе стало легче, даже несмотря на легкую тошноту и общую слабость. Со своей способностью он быстро поправится.       Омега глотнул воды прямо из-под крана и вернулся в комнату, выключая за собой свет. Дазай... Теплый, ласковый, заботливый, но совершенно дурной Дазай! Можно было просто вернуться в его объятия, сплестись руками и ногами, мягко поцеловать, прихватывая губами губы в надежде, что он проснется и ответит, но сердце так щемило, что на мужчину было просто больно смотреть. «Я люблю его. Черт, я его люблю». Ацуши закрыл лицо рукой, смыкая болящие веки, подпер спиной дверь позади, жмурясь. Хотелось остаться и урвать последние мгновения близости с человеком, в которого нельзя было влюбляться, но было так больно, что находиться с ним в одной комнате и осознавать, что ничего между ними больше не будет, было просто невыносимо. Накаджима переоделся — темно-синие джинсы, белая толстовка — и обулся, выходя из квартиры. Он хотел постоять на веранде, глотнуть свежего прохладного воздуха, пересчитать звезды в надежде, что это поможет избавиться от горьких колючих мыслей, но ноги понесли его вниз по лестнице, подальше от любви и боли, подальше от идиота-Дазая, и вскоре Ацуши скрылся в ночной темноте, прорезаемой редким светом фонарей.

***

      Осаму, во сне почувствовав неудовлетворительный холод, медленно разлепил глаза и осознал — на футоне он действительно лежал в одиночестве. Альфа приподнялся на локтях, осматриваясь: погруженная в темноту квартира, едва освещаемая первыми тусклыми лучами солнца, была совершенно пуста, и в груди начала греться острая паника, хотя всерьез беспокоиться было рано.       — Ацуши?       Но никто не ответил. Дазай поднялся и заглянул в ванную, осторожно приоткрывая дверь — пусто. Альфа пересек квартиру, чтобы выглянуть на веранду, но и там никого не оказалось — лишь пахнуло слабым ароматом омеги, словно он был тут совсем недавно.       — Черт. Черт!       Вернувшись в комнату, Осаму начал судорожно одеваться, теперь паникуя в полную силу. Ацуши ушел недалеко, всего несколько минут назад, так что его еще можно было догнать... Только вот зачем? Может, Накаджима решил прогуляться до круглосуточного магазина, а может, захотел побыть один, так что, возможно, и не было смысла гнаться за ним. Но Дазай волновался. Поэтому он выбежал из квартиры и принюхался, пытаясь взять чужой след.       Направившись по едва уловимому запаху, альфа позавидовал чужой способности, обостряющей чувства — тигриного нюха сейчас очень не хватало. Осаму думал о худшем и надеялся на лучшее. Ацуши мог попасть в неприятности, мог сделать что-то с собой... Хотя, кого он обманывал? Омега никогда не сделал бы с собой ничего — это больше было похоже на поведение Дазая; в смешанных чувствах он проецировал свои привычки на другого человека. Чем дальше Осаму шел, тем слабее становился запах, и в какой-то момент он начал бежать, лишь бы не упустить, лишь бы успеть. Этот путь был ему знаком, но сейчас альфа надеялся не на свои догадки, а на свое обоняние, которое с каждым минувшим кварталом подводило все сильнее и сильнее.       В конце концов он потерял след. Но он вышел на дорогу, с которой открывался вид на реку и его любимый мост, поэтому Дазай спустился, замечая наконец знакомую фигуру, сидящую на траве обняв колени. Чуть отдышавшись, Осаму наконец расслабился и медленно подошел ближе, не зная, стоит ли оставить Накаджиму одного, или же стоит сесть рядом, стискивая в счастливых объятиях.       Вздохнув, Дазай все-таки приблизился и сел на расстоянии вытянутой руки, чуть повернув голову, чтобы искоса заглянуть в чужое лицо. Хоть слезы давно высохли, было очевидно — Ацуши плакал. Осаму отвел взгляд, смотря теперь на едва колеблющуюся от течения водную гладь. Он не знал, что сказать. Ему казалось, если он произнесет хоть слово, то тут же все испортит — окончательно и бесповоротно. Омега спас его, поздоровавшись:       — Привет, — так и не глядя на Дазая.       — Здравствуй. Эм... Я не знаю, ты хотел побыть один, или нет, но если хотел, я могу уйти...       — Все в порядке. Оставайся.       И они вновь замолчали, в тишине встречая рассвет. Светло-голубое на горизонте небо как раз наливалось багрянцем, и, если не знать времени, можно было бы подумать, что это закат, а не восход.       — Мы здесь впервые встретились, — сказал Накаджима, тонко улыбаясь, — помнишь?       — Помню.       «Ни в жизнь не забуду. Меня не спасали уже долгие годы, пока это не сделал ты». Своих мыслей Осаму не озвучил, посчитав, что будет лучше оставить их при себе.       — На самом деле... День, в который мы встретились, я считаю своим вторым днем рождения, — признался Ацуши, опуская сияющий рассветными лучами взгляд. — Тогда я начал жить, а не просто существовать. Моя жизнь обрела смысл... и все это благодаря тебе.       — Не стоит преувеличивать, — Дазай как всегда пытался умалить свое значение в чужих глазах. — Ты просто помог — вернее, помешал — законченному суициднику, а я помог нуждающемуся сироте.       Ацуши чуть свел брови, что сделало его тусклую улыбку немного скорбной.       — Я правда считаю тебя хорошим человеком, Дазай, — сказал он тихо. — Мне просто грустно, что я никогда не смогу тебя понять. Никто не сможет.       От такого откровения Осаму даже опешил:       — Почему?       — Разгадать тебя — это как разгадать загадку вселенной. Нужна целая группа умных ученых, а не... — Накаджима чуть запнулся, глотая горечь, засевшую в глотке. — А не одна посредственная омега. Я никогда в жизни не смогу тебя понять. Я могу стремиться к этому до бесконечности, но без твоей помощи... — Ацуши вздохнул, не договорив. — А ты и не горишь желанием делиться своими мыслями и чувствами хоть с кем-нибудь.       Дазай пораженно замер, вперившись взглядом в телефонную башню, виднеющуюся вдали, на противоположном берегу реки. Осаму годами строил из себя сложную многогранную личность, в глубине сердца боясь, что правда о его простоте и заурядности вскроется, но, наверное, он настолько заврался, что потерял самого себя в попытках отдалиться от общества.       — На то я и неполноценный человек, — выдал альфа приторно-грустно. — Не умею говорить с людьми, отталкиваю всех от себя, лишь бы не привязываться, потому что привязанность — наивысшая человеческая слабость. Я много думаю и много знаю, лишь бы использовать эти знания на благо общества, которое меня окружает, но к которому я не принадлежу... — Дазай усмехнулся, заглядывая Накаджиме в глаза. — Что ж, кажется, я поделился с тобой своими мыслями и чувствами.       И это далось так просто, что даже будто дышать стало легче. Удивительно.       — Знаешь... — начал Ацуши, посмотрев на Осаму в ответ. — Мне кажется, ты мыслишь так широко и глубоко, что не замечаешь простых вещей. Не видишь ничего у себя под носом.       А Дазай смотрел в закатно-рассветные глаза, любовался их блеском в лучах теплого восходящего солнца... И он мягко усмехнулся, наконец понимая.       — Да... — тонко улыбаясь. — Кажется, я правда ничего не замечал.