Эксцесс

      Наверное, Осаму был полнейшим дураком и сущим идиотом... но несколько раз он чуть не дошел до того, чтобы разорвать эти странные несерьезные отношения. Дело было не в том, что он терял к Ацуши интерес, и не в том, что он действительно хотел прекратить эти мимолетные сплетения пальцев, влажные поцелуи, легкий петтинг под одеялом, когда они периодически ночевали вместе, просто...       Через неделю Накаджима все же сходил ко врачу и сдал кровь на анализ, чтобы окончательно убедиться в отсутствии своей беременности, и пара облегченно вздохнула, тем не менее усвоив, что даже в порыве страсти необходимо пользоваться контрацепцией.       В первый раз Дазай захотел порвать, потому что... это было слишком хорошо. Через месяц после анализа крови они сидели в кино, держась за руки, прижимались друг к другу плечами, поглощая какую-то сопливую корейскую мелодраму, и это было так приятно, что даже страшно. Осаму утирал чужие слезы счастья от хорошей концовки кончиками пальцев, в какой-то момент он даже начал их сцеловывать — и его будто прошибло током. «Ошибка. Странно. Неестественно». Порыв схлынул, как только они вышли из кинозала и Ацуши умылся, но противоречивый едкий осадок заколол в глубине желудка, не желая пропадать.       Во второй раз они попали под дождь после работы. Зонта ни у кого не оказалось, купить один в ближайшем магазине никто не додумался, и они, запыхавшиеся, полусмеющиеся, промокшие до нитки, остановились на веранде и глубоко поцеловались, залезая друг другу руками под влажную одежду. Они бы и подрочили друг другу прямо там, облокотившись о стену под навесом, но Дазаю хватило сил отстраниться и обворожительно улыбнуться, хотя он был в дичайшей панике. Он не боялся последствий, потому что мог себя контролировать — ни у Накаджимы не было течки, ни у него не было гона — он не боялся близости, потому что уже привык к ней и жаждал ее. Почему же захотелось порвать?       Это было слишком хорошо.       Прав был Ацуши — Осаму боялся собственного счастья. Не мог его принять, не мог с ним жить, постоянно желал оттолкнуть, опасаясь, что за белой полосой сразу же последует черная, а дальше — только хуже. Так и происходило обычно в его жизни: он вечно терял то, что так долго и упорно получал, выгрызая глотки, вырывая из когтистых лап, захлебываясь слезами и кровью. А теперь он получил счастье... просто так. Оттого страшнее было его лишиться.       Дазай прекрасно знал, что все его инстинктивные порывы расстаться возникали спонтанно и иррационально, в качестве защитной реакции. Накаджима вытащил альфу из зоны комфорта, разбавив его бесконечное гнетущее одиночество, но оставил у самой ее границы, ничего не требуя, давая право на выбор — вернуться за черту или остаться. И Осаму оставался. Его тактически-спокойный мозг все ждал, когда и как их близость подойдет к своему логическому завершению, тогда как стратегически-паническое сердце прикладывало все усилия, лишь бы эти отношения, пусть и неполные по своей сути, никогда не заканчивались.       Прошло полгода. Альфа успешно справлялся с негативными проявлениями своей привязанности тревожно-избегающего типа. С горем пополам, но он научился говорить о своих чувствах, пусть неподробно и скомканно, но для эмпатичного Ацуши и этого было достаточно — омега понимал его с полуслова, с полувздоха. Если раньше отношения с Накаджимой вызывали страх, стыд и жажду, то теперь Дазай привык к физической и эмоциональной близости, порой она даже служила ему прочной опорой, которая с каждым новым прошедшим днем становилась все крепче и крепче. Ему хотелось стать таким же надежным для Ацуши. Он закрыл все свои долги, расплатился по всем счетам и — удивительно! — у него появились деньги, которые можно было тратить на прекрасное совместное времяпровождение, на подарки в честь праздников, приятные мелочи вроде приторно-сладкого кофе в начале рабочего дня или парных брелоков, купленных в маленьком сувенирном ларьке.       Осаму долго думал. Никак не мог решиться, боялся, опасался... День за днем, месяц за месяцем он все больше убеждался в несостоятельности своих страхов и все смелее говорил себе: «Я не позволю этому закончиться».       Последней каплей стал взгляд.       В честь Нового года Агентство устроило корпоратив; все ели, пили, обменивались открытками, а к полуночи отправились в ближайший храм на хацумодэ¹, теснясь в густой толпе, но ярко улыбаясь друг другу. Под звон колоколов Дазая поразил тот самый взгляд. Ацуши обнимал его за руку, щурился от холодного ветра; уголки его растянутых губ подрагивали от перенапряжения, но улыбаться он не переставал ни на секунду. В его сияющих аметриновых глазах отражались фонари и бенгальские огни.       Накаджима прижимался к Осаму всем телом и просто... был счастлив. «Я люблю тебя», — захотелось сказать, окончательно, по-настоящему, но альфа запаниковал и вместо слов лишь поцеловал Ацуши, согревая его своими крепкими объятиями.       Если для Накаджимы первым в жизни омамори² стал омамори на счастье, то для Дазая — на любовь.       Даже в мыслях признание давалось ему тяжело, что уж говорить о реальности, так что пришлось еще немного повременить, чтобы окончательно осознать серьезность своих намерений, придумать план действий, рассказать Ацуши о своих углубившихся, впившихся корнями в сердце чувствах и не спугнуть его.       Минул почти год спустя самую первую проведенную вместе течку Накаджимы. Десятого февраля Осаму пригласил его на свидание, так и сказав:       — Эй, Ацуши-кун. Не хочешь сходить со мной на свидание? — за чашечкой чая после работы.       Раньше то были просто встречи, прогулки, праздники, корпоративы. Их можно было назвать свиданиями, но они не были серьезными, не были... настоящими. Дазай впервые назвал предстоящее планируемое времяпровождение именно свиданием.       — Свидание? — Накаджима опешил, чашка чая замерла, так и оставшись поднесенной к его лицу — он не успел сделать и глотка. — Я только за, — омега смущенно улыбнулся, отхлебывая чая. — А куда и когда?       — В Сириус, — сказал Осаму непринужденно, но Ацуши нервно сглотнул, припоминая одно дело, которое расследовало там Агентство. Это был один из самых дорогих ресторанов Йокогамы, и даже забронировать там столик было сложнее, чем просто оплатить счет. — Четырнадцатого февраля, в шесть часов вечера.       — Эм... Может, мы найдем что-нибудь подешевле? — спросил Накаджима, вжимая голову в плечи.       — Да не переживай ты так. В этот раз мы не будем платить пополам — я беру все расходы на себя.       — Но...       — Я уже забронировал столик.       Накаджима тяжело вздохнул, откидываясь на спинку диванчика, на котором сидел.       — А если бы я не согласился? — спросил он с унылой ухмылкой, всем собой показывая, как его напрягает эта идея.       Они всегда делили счет пополам, за исключением тех редких случаев, когда кому-то из них очень сильно хотелось порадовать второго. Но заплатить за партнера в чайной — это одно. А заплатить за него в элитном ресторане, находящемся на семидесятом этаже Лендмарк-тауэр — это уже что-то новое, страшное и буквально непостижимое: ни у одного из них не было столько денег, чтобы выразить такую щедрость. По крайней мере Ацуши так думал.       — Ну, у меня бы просто слетела бронь, и я не так много потерял бы, — бросил Дазай, будто это было обычным делом.       — Как ты вообще забронировал там столик? Тем более на четырнадцатое февраля?       День всех влюбленных. Когда пары не то чтобы сходят с ума, но явно позволяют себе больше, чем обычно, чтобы насладиться компанией друг друга и утвердить свою близость не только ментально, но и эмоционально; не только собственноручно сделанным и подаренным в знак искренних чувств шоколадом, но и шикарными свиданиями, проведенными с необычайным размахом.       — Скажем так... У меня есть связи, — загадочно протянул альфа, но не было в этом никакой тайны. Конечно у него были связи. Даже несмотря на то, что Осаму отошел от дел в Портовой Мафии, у него все еще оставались ниточки, связывающие его с преступной элитой Йокогамы, и стоило за них подергать, как даже самое запредельное вдруг оказывалось на расстоянии вытянутой руки.       — Что ж... Хорошо, — все же выдал Ацуши, шумно выдыхая. — Мне будет очень неловко, но... я согласен.       — Замечательно! А, и тебе стоит одеться в парадно-официальную одежду, — сказал Дазай, жирным намеком подсказывая, что черный брючный костюм с белой рубашкой подойдет лучше всего. — Без соблюдения дресс-кода нас вряд ли вообще пустят на порог.       — Хорошо, — хихикнул Накаджима в кулак, — я оденусь, как подобает.       Приглашение было слишком внезапным, слишком нескладным. Конечно, Ацуши нервничал, но всей глубины его внутренних терзаний Осаму увидеть не мог.       Дорогой ресторан, официальная одежда, день всех влюбленных. Омега терялся в догадках, почему все складывалось именно так, бросался из крайности в крайность: либо ему собирались сделать предложение, либо это должно было стать их первым и последним настоящим свиданием, чтобы не ранить его при разрыве отношений. Крайне близких, но несерьезных. Крепких, но готовых распасться в любой момент при желании одного из партнеров. Накаджима не хотел рвать эту связь. Он уже не тешил себя надеждами на совместное будущее от слова совсем, но и его влюбленность никак не проходила — только усиливалась с каждым новым объятием, с каждым новым поцелуем, с каждым новым сексом, которых у них за неполный год случилось немало.       Эти четыре дня для омеги прошли волнительно-мучительно, но день икс все-таки настал — время не собиралось никого ждать, не останавливалось, приближая момент, которого Ацуши подсознательно боялся. Четырнадцатое февраля выпало на пятницу. После работы Дазай и Накаджима сразу направились в общежитие и разошлись по своим квартирам, чтобы подготовиться — принять душ, привести себя в порядок, приодеться.       Они встретились на веранде, и мандраж омеги только усилился, стоило ему увидеть Дазая. Альфа был одет точно так же, как и он — черный костюм, белая рубашка, галстук — только на плечи было накинуто недлинное плотное пальто; все-таки было еще холодно. Небрежно зачесанная челка... блеск на губах? Ацуши вдруг почувствовал себя неопрятным взъерошенным воробьем, хотя выглядел ничуть не хуже.       — Ты не замерзнешь? — было первым, что сказал Осаму, взяв Накаджиму под руку и направившись вместе с ним вниз по лестнице.       — Жить буду, — пожал плечами Ацуши, нервно пряча взгляд. — Ты, э-э-э... Хорошо выглядишь. Ну, то есть, прекрасно. Замечательно, вот.       — Ты тоже выглядишь прекрасно, — усмехнулся Дазай. — Я бы даже сказал, восхитительно.       — С-спасибо.       Обмен комплиментами вышел нескладным и напряженным, но для каждого — по разным причинам. Накаджима испытывал неловкость из-за причин выбора альфой такого роскошного места, а Осаму все прокручивал в голове слова любви, которые собирался сказать этим вечером, и надеялся, что у него вообще хватит смелости об этом заговорить.       До Лендмарк-тауэр они добрались на такси, что еще раз очень больно ударило по Ацуши тревогой — слишком дорого! Слишком странно! Первые этажей пять занимал шикарный торговый центр, от высоких потолков и яркого блеска которого кружилась голова. Накаджима шел с Осаму под руку, то и дело оглядываясь по сторонам, но вот они подошли к лифту, поднялись на нужный этаж и оказались в совершенно другом по стилю месте. Вечерний, тускло освещенный ресторан, являющийся частью расположенного на нескольких этажах отеля, был заполнен людьми — казалось, свободных мест нет. Их проводили за единственный свободный столик, и не успели они расположиться, как им тут же принесли еду и шампанское. Ацуши опешил от такого сервиса, медленно опускаясь в кресло напротив Дазая.       — Ты уже и еду заказал? — неловко спросил омега, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Работал кондиционер, не было ни жарко, ни холодно, но Накаджима горел изнутри, переживая за каждое сказанное им слово, за каждый сделанный им жест.       — Не хотелось, чтобы мы неловко сидели в ожидании заказа, — ответил Осаму просто, разливая им шампанское. — Надеюсь, мой выбор тебе будет по вкусу.       Заказанное Дазаем не могло не понравиться. Помимо легких закусок и простого салата чука официант принес еще два вида отядзукэ — с курицей и с лососем — а также дангодзиру³, очевидно, для альфы. «Слишком много трат, слишком», — Ацуши не мог думать о чужих вкусовых предпочтениях, которые оказались очень удачными, он думал о потраченных деньгах, испытывая иррациональное чувство вины.       — Мне... нравится, — все-таки сказал омега, но как-то неуверенно, даже слегка отрешенно. — Правда, не стоило так тратиться. Тем более...       «Тем более день всех влюбленных — не наш день», — хотелось сказать. Накаджима прикусил губу прежде, чем разочарование и боль сорвались с кончика его языка. Осаму вздохнул, не торопясь приступать к трапезе, и сложил руки в замок, опираясь о них подбородком.       — Ацуши, я вижу, что тебя что-то тревожит, — сказал он откровенно. — Я понимаю, тебе непривычно в таком месте, и, наверное, тебе жаль моих потраченных денег, но я правда хотел потратиться. На тебя. На нас. У меня есть повод.       Повод? Накаджима сглотнул, ощущая помимо внутреннего жара еще и внешний озноб. Он не боялся серьезных разговоров, он стремился к тому, чтобы быть прямым и честным с другими, но когда серьезный разговор заводил Дазай, было страшно.       — Я... — Ацуши положил ладони на колени, отводя взгляд к окну. — Больше всего я боюсь слов «нам нужно серьезно поговорить» от тебя, — признался он, нервно улыбаясь. Осаму вздохнул вновь, чуть прикрыв глаза.       — Нам нужно серьезно поговорить, — сказал альфа, и сердце омеги упало в пятки, трепеща, будто выброшенная на берег рыба. — Но это не значит, что я буду говорить о чем-то плохом и болезненном, не так ли? — и это немного успокоило. Накаджима заглянул в чужие блестящие в полумраке глаза, полные извинения, надежды и тепла. Ацуши не знал, что на это ответить, и Дазай продолжил: — Знаешь, вообще... Я хотел сначала поужинать с тобой, поговорить о чем-нибудь отвлеченном, хорошо провести время — и уже только после этого поговорить. Но ты так нервничаешь, что, наверное, мне стоит сказать об этом сейчас.       Накаджима почти не дышал, вслушиваясь в каждое сказанное им слово. «Так он все-таки хочет прекратить наши отношения?» — но нет, он же буквально сказал, что то, о чем он собирался ему поведать, не должно быть ни плохим, ни болезненным. Успокоить часто бьющееся сердце и прерывистое задерживающееся дыхание Ацуши все равно не мог. Осаму продолжил, полоснув прямо по сердцу:       — Я хочу прекратить наши отношения, — подтверждая все страхи и сомнения, которые мучили Накаджиму на протяжении четырех дней. — Я много думал и решил... Я хочу большего, Ацуши.       — А?       Горели щеки, кружилась голова, колени отнялись, и в горле уже начал набухать горький ком, но повод для расстройства Дазай перевернул с ног на голову, прокатив Накаджиму по паре петель эмоциональных американских горок.       — Я хочу встречаться с тобой, — уточнил альфа, крепко сжимая пальцами свои пальцы, — по-настоящему. Я хочу быть с тобой так долго, как это только возможно. Я хочу серьезных отношений. Не знаю пока, — сказал он смущенно, отводя взгляд, — дойдет ли до женитьбы или до образования семьи... Дойдет ли до связывания, — проговорил Осаму, прикрыв глаза, пересилив себя, чтобы взаправду это сказать. — Но сейчас я могу сказать, что могу принять роль твоего возлюбленного. И если до этого дойдет, если все получится... я даже вижу себя твоим мужем. Об этом рано пока говорить, конечно, но... Ацуши?       А Ацуши был разбит. Разбит горем, счастьем, похороненными мечтами и надеждами, которые Дазай просто взял и несколькими своими словами реинкарнировал. Омега закрыл лицо, не в силах сдержать слез — счастья, облегчения, перенапряжения? — но он улыбался, вздрагивая и тихо всхлипывая.       — Ацуши, боже мой, — Осаму поднялся со своего места и приблизился к Накаджиме, усевшись на подлокотник его кресла, крепко обняв его — и парень вцепился в него руками, не переставая плакать.       Омегу не хотелось доводить до слез. Даже до слез радости. Хотелось сказать что-нибудь утешительное, но Дазай молчал, переживая чужие чувства, как свои, принимая их, позволяя им выплеснуться. Вскоре Ацуши начал успокаиваться, всхлипывая все реже, сжимая альфу в своих объятиях все слабее, и наконец он отстранился, заглядывая в чужие темно-карие глаза своими, блестящими от влаги, сияющими в свете тусклых огней. Осаму провел пальцами по его щеке, улыбнулся нежно, чуть склонив голову.       — Я люблю тебя, — тихо, долгожданно сказал он, и Накаджима заплакал бы вновь, если бы Дазай не поцеловал его, мягко притянув, зарывшись руками в волосы на затылке. Ацуши стеснялся подобных проявлений чувств на публике, но сейчас для него ничего не имело значения — ни посетители ресторана, ни его работники. Был только Осаму, его долгожданное признание, его губы, такие теплые и мягкие, со вкусом вишневого блеска на них.       — Я тоже люблю тебя, — хрипло проговорил, отстранившись. — Я тоже хочу встречаться. С тобой.       Понадобилось еще некоторое время, чтобы окончательно успокоиться. Омегу переполняло счастье, он не мог поверить в происходящее, но вот же, прямо напротив него сидел Дазай, признавшийся в своих чувствах, полный таких же опасений, что и он, но полный уверенности, что они справятся, что они смогут. Что их действительно может ждать нечто большее.       Спустя пять минут они все-таки приступили к трапезе и выпили за свои новые, более глубокие, имеющие право на будущее отношения. К Накаджиме подошел официант, на ухо спросив, все ли в порядке, и выдал несколько кодовых фраз, чтобы можно было дать незаметно понять, нужна ли ему помощь, хотелось бы ему уйти от альфы, который довел его до слез. Ацуши добродушно ответил, что все в порядке, он просто эмоционально отреагировал на хорошую новость, и сотрудник ресторана отстал, пожелав им хорошего вечера.       Вечер и правда был хорошим. Вкусная еда, приятная ненавязчивая беседа, пусть и по работе, но все же. И животрепещущее, пульсирующее в груди чувство абсолютного счастья.       А после ресторана они вернулись домой. И занялись любовью — не с похотью, не с вожделением, но с настолько глубоким чувством, что казалось, будто весь мир не стоил этого плотско-платонического проявления любви.