Hic mortui vivunt, hic muti loquuntur

Вибрация телефона надоедливо пробивается в чересчур чувствительные с утра уши: создаётся ощущение, будто незадачливый жук пробрался в ушную раковину и пытается теперь оттуда выбраться, царапая стенки своими лапками и пытаясь расправить маленькие крылья. Перед тем, как проснуться, человек хмурится, что, однако, совершенно ему не идёт, — лицо сразу становится старше, и на лбу проявляются несвойственные для гладкой кожи морщины, носогубные складки враз приобретают контрастность, и темнота комнаты будто погружается в них, делая их ещё более глубокими. Худая тонкая рука скользит по тумбочке в поисках источника раздражающего звука, находит и нажимает кнопку сброса по старой привычке. Но это не будильник, который обычно стоит на девять утра, а звонок, который моментально повторяется после секундной блажи в виде тишины. Со стороны кровати слышатся шипение, возня, а потом, наконец, хриплый глубокий голос в полнейшем раздражении отвечает: «Что?!»

***

Ледяные пальцы ветра пробираются под полы поношенного тёмно-зелёного пальто при восхождении на невысокую гору. Пожухлая трава расползается под подошвами и превращается в нелицеприятную грязь. Дожди, которые являются обыденным делом для запада Норвегии, лили на протяжении нескольких недель и, прекратившись только позавчера ночью, сделали своё грязное дело — превратили резкие контурные линии в мутные очертания, будто сошедшие с картин импрессионистов. Казалось, словно даже облака утратили свою природную пористость и теперь больше походили на небрежные уродливые мазки краски, растёкшейся несуразными пятнами по бумаге. Холмы и горы, дома, животные и даже люди были словно опухшие, наполненные жидкостью — так иногда случается с тряпками, которые долго пролежали под струёй воды и в итоге настолько ею пропитались, что, кажется, подуешь — лопнут, обдав холодными брызгами. В такие дни в голове то и дело появляются образы утопленников, проведших в воде слишком много времени, ставших абсолютной противоположностью себя при жизни, настолько — что только по зубам и особенностям скелета возможно определить личность человека, прибегая к исследованию содержимого медицинских карт. Сама природа, которая обычно так красива при солнечных лучах или же под слоями пористого снега, становится разбухшим от воды и инфекций трупом. Инспектор Ли Феликс, несколько лет назад приехавший по распределению из Осло в маленькую деревню, не понимал, что такого могло случиться в этом богами забытом месте, где ничего страшнее пьяной драки не происходит, чтобы до него так настойчиво дозванивались спозаранку и так поспешно приказывали выдвигаться на место преступления. Пришлось потратить немало времени, пытаясь взобраться, постоянно оскальзываясь и падая на колени, помогая себе руками, даже на такую маленькую гору, расположенную, словно в колодце, меж двумя отвесными скалами. Почва просто ускользала из-под ног, и приходилось делать три шага, затем скатываться на два назад и снова совершать сие выматывающее действие. К тому же Феликса немного укачало короткое путешествие на маленькой лодке по водам узкого фьорда. Добравшись до вершины, вспотевший, грязный и запыхавшийся инспектор наконец увидел то, из-за чего так разволновался начальник, дрожь в голосе которого пробивалась даже сквозь обычно напряжённый и отрывистый тон. Невысокая гора, с двух сторон окружённая бурыми нависающими скалами, по другую сторону которой раскинулась деревня, а гора, тем временем, переходя в обширную равнину, внезапно обрывалась отвесным утесом, смотрящим на тёмные хладные воды. В поселение можно было попасть двумя путями: на лодке (самый короткий и быстрый) и пешком по тропе, очерчивающей огромный извилистый круг, огибающий горы. Равнина использовалась местными как пастбище для скота, в основном — для овец, поэтому обрывистый край был огорожен неуклюже сколоченным забором, чтобы овцы случайно не упали в тёмные воды фьорда. Однако овец сейчас не было, точнее — так Феликсу показалось сначала: в центре пастбища возвышалась фигура, уже оцепленная по периметру сигнальной лентой, дрожащей на сильном ветру. Подойдя ближе и пытаясь понять, что же это такое, инспектор внезапно остановился и замер на несколько секунд, прежде чем, словно собравшись с мыслями, достал из кармана латексные перчатки и, надев их, пролез под лентой к месту преступления. Все были на месте, в том числе и судмедэксперт, напряжённо стоявший напротив трупа, сложив руки за спиной. Когда Феликс обогнул широкую спину коллеги, перед глазами открылась картина, вызывающая невнятные эмоции отвращения и печали, смешанные с толикой восхищения: молодой, обнажённый и явно мёртвый парень восседал на троне из наложенных друг на друга умерщвлённых овец. С бедных животных была снята шкура, которая, однако, покоилась на плечах неизвестного наподобие мантии, скреплённой золотой заколкой, обнажая при этом ключицы и прикрывая грудь, заканчиваясь примерно под рёбрами, не доходя до пупка. Мантия, скорее всего, была сшита из шкур всех тридцати с лишним животных, некогда пасшихся на этом лугу, и расстилалась далее на несколько метров по земле. В некоторых местах виднелись вбитые деревянные колья, видимо, чтобы единственный предмет одежды не улетел от порывов ветра. «Трон» представлял собой не несуразно сваленных в кучу животных, а выверенную конструкцию: кое-где торчали деревянные балки, на которые и были нанизаны трупы овец, — что приводило к выводу, что изначально был создан каркас, а только затем туда добавилась «обивка». Руки парня покоились на подлокотниках, которые представляли собой насаженные друг на друга несколько отрезанных задних ног погибших копытных. Поза умершего, с широко расставленными ногами (ступни при этом покоились на своеобразных «подставках», также сделанных из нанизанных на колья задних ног животных) и гордо поднятой головой, была яростной и как будто грациозной, величественной. Однако самая важная деталь заключалась в голове, а точнее — в «короне», составленной из двух ветвистых рогов. Феликс спросил, может ли он поближе рассмотреть голову парня, на что получил кивок констеблей и молчаливое предложение в виде протянутой ему стремянки. Взобравшись на скрипящие железные ступеньки и оказавшись параллельно голове, инспектор достал потрёпанный розовый блокнот (он просто был самым дешёвым), устроился на верхней ступеньке и стал зарисовывать открывшуюся картину под щелчки затвора камеры эксперта-криминалиста, кружащего вокруг. На самом деле, Ли рисовал не очень хорошо, и до художника ему было далековато, однако такая практика помогала лучше рассмотреть и запомнить детали, которые могут быть пропущены при фотографировании. Самое важное сейчас — зарисовать увиденные мелочи, отметить необычности (если уже не само дело являлось эквивалентом смысла этого слова), записать приходящие на ум обрывки мыслей и рассуждений, дабы поразмыслить над ними после, а также оценить расстояние и записать другую информацию, которую нелегко обнаружить, используя лишь фотографии. Итак, Феликс отметил и записал для себя следующие вещи, которые он обнаружил в течение нескольких часов, внимательно осматривая тело и само место преступления: [пожалуйста, откройте первую ссылку, данную в начале рассказа] Кто-то рядом громко прочистил горло, и этот звук выдернул Феликса из раздумий — как оказалось, он слишком долго смотрел в одну точку перед собой с рукой, застывшей во время переворачивания страницы, чем вызвал беспокойство окружающих его сотрудников. Инспектор обвёл мутным взглядом место преступления, местность и людей вокруг; моргнул, встрепенулся и, засунув в глубокие карманы пальто свой блокнот, вопросительно вскинул брови: — Да? — голос звучал хрипло и натужно, отчего Феликс поморщился и задумался о том, сколько же он здесь провёл времени, раз так ныли ноги и спина. — Что вам удалось выяснить, суперинтендант Ли? — напряжение в голосе начальника можно было прочувствовать в воздухе. — Вы сами не видите, ленсман Вильгот Свенссон? — ухмылка озарила лицо Феликса. Ему всегда нравилось доставать напыщенного и заносчивого начальника, особенно когда тот с такой пафосной официальностью называл его должность — и всё для того, чтобы указать Ли на его более низкое звание, даже если оно и составляло только один ранг. — Во-первых, перестаньте дерзить, суперинтендант Ли Феликс. Во-вторых, я перевожусь в фюльке Хордаланн и больше не являюсь ленсманом данной фюльке, а в-третьих, я… — Непробиваемый болван! — перебил Феликс, не выдержав комичного раздувания ноздрей, тяжёлых вздохов пропитого горла и нарочитой сценичности при загибании болезненно раздувшихся пальцев во время своей гневной исповеди. И, как полагалось, сначала до ленсмана долго доходил смысл сказанных слов, после чего лицо краснело до небывалых бордовых оттенков и начинался набор воздуха для выражения возмущения. И как только первые слова готовы были слететь с кончика языка главного инспектора, Феликс, наблюдавший за этой знакомой сценой со смесью заинтересованности и отвращения, обрушил лавину своих слов: — Убийство явно носит ритуальный характер, на что указывают символы на теле, так называемый «трон» из тушек животных, тщательная расстановка предметов. Для убийцы было важно донести какой-то посыл, который он, с вероятностью в семьдесят процентов, оставил в каждой мелочи преступления. К слову, убийство, как молодого парня, так и животных, было совершено не здесь, это вам подтвердит судмедэксперт — потому что отсутствуют любые пятна крови на мантии, теле убитого, освежёванных и отрубленных частях тела овец, а также на земле вокруг сего действия. Однако это настолько очевидные вещи, которые увидит даже первокурсник академии, поэтому, прошу, дайте мне всю имеющуюся у себя информацию и возможность выполнять свою работу. И почему вам нужно, как маленькому ребёнку, всё разжёвывать? — Ли не на шутку распалился, так как нервы были на пределе из-за всего, что происходило с ним в этой жизни, и это убийство просто подвело черту. Он думал о том, как же его тошнит от этих людей, от этой деревни, от этого убийцы, от работы, от самого себя, от своего прошлого, которое он помнит лишь обрывками. Обычно он немногословен и довольно пассивен, но такое положение вещей может вывести кого угодно, так как Феликс уже понял при первом взгляде на мантию из овечьей шкуры, что в этом тихом захолустье появился настоящий серийник, и только вопрос времени, когда он соорудит новую конструкцию и как долго за ним придётся охотиться, и как он от всего этого уже заблаговременно чертовски, смертельно устал. В звенящей тишине, последовавшей после гневного монолога инспектора, послышались медленные и звонкие хлопки. Феликс моргнул и обернулся на звук, который доносился из-за спины, и увидел незнакомого ему человека в форме ленсмана. До него только сейчас дошло, что он проглядел очевидную деталь — его бывший начальник был в гражданской одежде. — Хорошая речь. Я бы даже сказал — сильная, эмоциональная. У меня только один вопрос: почему хвалёный суперинтендант, которого знает целая фюльке Согн-ог-Фьюране за раскрытие мелких делишек и, изредка, довольно крупных, не смог заметить такие очевидные вещи, с которыми справятся даже первокурсники академии? — голос нового ленсмана заставил кожу покрыться мурашками, чего Ли явно не ожидал. А чего он ещё больше не ожидал, так это внезапно накатившего возбуждения от взгляда тёмных глаз, ухмылки, спокойного баритона и острой линии подбородка. Ли так давно не видел красивых мужчин, что и забыл, что такие эмоции всё ещё существуют в его мире. Молчание затянулось слишком надолго, так как Феликс откровенно залип на нового ленсмана, пытаясь разобраться в своих ощущениях и мыслях о том, что это лицо кажется ему смутно знакомым. А тот лишь смотрел в ответ с лёгкой ухмылкой, заложив руки за спину. Констебли же, толпившиеся вокруг, молча наблюдали за этой странной игрой в гляделки и ждали, что же произойдёт дальше, не представляя, что им нужно сделать в данный момент. — Хорошо. Меня зовут Со Чанбин, и теперь я являюсь главным инспектором, по совместительству — ленсманом этой фюльке. Меня перевели из фюльке Мёре-ог-Ромсдал для более корректного и своевременного раскрытия преступления. Надеюсь, что наше сотрудничество будет благотворным для всех присутствующих, — первым прервав зрительный контакт и закончив неловкую для всех тишину, заговорил Чанбин, а затем протянул руку Феликсу для рукопожатия. Тот лишь молча пожал её, не сказав ни слова. — Оказывается, такой молчаливый? — хмыкнул ленсман. — Надеюсь, что кроме очевидных вещей вы сможете поведать нам что-то более серьёзное, например — своё имя для начала. — Вы и так знаете моё имя, к чему это? — Феликс взял себя в руки и снова надел на себя маску «мрачного тихони», коим его окрестили в деревне. — Знаю, но было бы вежливо с вашей стороны представиться новому начальству, не находите? — Нет, — короткий сухой ответ Ли, за которым следует резкий кивок ленсмана, который моментально переключается на других. — Почему вы находитесь на месте преступления, если вас уже перевели в другое место работы? — на такой резкий и неожиданный вопрос бывший ленсман не нашёлся что ответить и лишь нервно сглотнул, а затем начал что-то невнятно бормотать о том, что «он подумал» и «будет уместно». Феликс смотрел на него с нескрываемым отвращением и в который раз задался вопросом, как такой человек смог дослужиться до главного инспектора фюльке. — Что ж, если вы попрощались со всеми своими сотрудниками, в том числе и с младшим инспектором, попрошу вас покинуть место преступления и отправиться туда, куда вас направили. До свидания. Феликсу начал симпатизировать новый начальник, который явно был прямолинейным и колким на слова, однако сразу можно было сказать, что это делает из него хорошего специалиста в своём деле, а значит — в кои-то веки работа ожидается быть плодотворной.

***

— Пьёте? — вежливая просьба Чанбина вырывает Феликса из раздумий, и тот ещё несколько секунд смотрит на ленсмана пустым и ничего не выражающим взглядом, пока до него доходит смысл слов. — Кофе, чёрный, без сахара и сливок, — на автомате вылетают привычные слова по направлению официанта, однако являющиеся одновременно и ответом ленсману: «нет, я не пью, мы при исполнении служебных обязанностей, как будто ты сам не знаешь, как строго с этим в Норвегии, придурок». Чанбин лишь пожимает плечами и заказывает себе зелёный чай с молоком и сахаром — полная противоположность грозной фигуре, сидящей на маленьком диванчике напротив. Интересно. Феликсу уже даже хочется спросить, спит ли тот с игрушкой, но решает, что как-нибудь потом, тем более, что Со как-то сразу напрягся и, видимо, собирался что-то сказать, однако вовремя понял, что они находятся в публичном месте, и спросил совершенно иное: — Откуда вы, внешность у вас явно не скандинавская? — Советую не использовать устаревшие формы местоимений, в норвежском языке теперь как в английском — нет формальных обращений. — Действительно, но не уклоняйся от ответа. — Собственно, в чём заключается вопрос, думаю, я на него уже ответил, — данный разговор «ни о чём» надоедает Ли с первой же секунды, сразу ведь понятно — человеку хочется сблизиться и растопить лёд, дабы потом было не напряжённо работать вместе, а совместной работы ожидалось явно очень и очень много, но всё же такие разговоры всегда казались ему бессмысленными, — всё равно все люди затем уходили, так зачем и дальше делать вид, что они друзья, а не простые напарники? — И каким это образом? — никакого удивления, лишь искры веселья в глазах и всё та же ухмылка. — Любой норвежец, как и самый дотошный британец, не противостоит искушению поправить иностранца в использовании грамматики его родного языка. — Но ты ведь не норвежец. — Возможно и нет, учитывая то, что, кроме жизни в Норвегии, я ничего не помню, можно считать, что я коренной норвежец, разве нет? — ну и почему он выболтал этот факт своей биографии незнакомцу? Хотя, в принципе, в маленькой деревне это ни для кого не является секретом, ведь первоначально Феликс старался обрести новых знакомых и хоть что-то сделать с той пустой жизнью, что оказалась у него в руках. Однако в скором времени понял, что просто не вписывается — не только в эту деревеньку, но и в другие места Норвегии, в коих он побывал немало, пытаясь увидеть нечто новое и найти хоть что-то или кого-то во время своей учёбы в академии. — Не помнишь? — если бы Феликс не был занят разрыванием салфетки на множество кусочков, то успел бы заметить мимолётно промелькнувшую тень боли на лице Чанбина, однако это ускользнуло от цепкого взгляда инспектора. — Не помню, — да, вот так просто, хотя он бы соврал, что ему всё равно и больше не больно по этому поводу. Ли бы всё на свете отдал, лишь бы узнать о своём детстве, увидеть своих родителей, а он ведь не сомневался, что они, если и не есть сейчас здесь, то, по крайней мере, точно когда-то были. Всё, что он помнил из прошлого, так это своё имя, родную страну — Австралию — и профессию следователя, которую он получил там же, но ни школы, ни студенческих лет, ни самой работы и напарников он не помнил совершенно. И как он ни пытался бессонными тягучими ночами откопать хотя бы кусочек воспоминаний, всё всегда заканчивалось горькими слезами и всхлипами в тишине маленькой комнатушки. Некоторое время они сидели в молчании, в молчании и пригубили свои напитки; расплатились за них (точнее, Чанбин жестом остановил Феликса, когда его рука потянулась к карману за кошельком, явно показывая, что оплатит всё сам) и так же молча побрели пешком по направлению к участку — недалеко ведь, к чему эти машины? — Ну, а сколько тебе лет хотя бы помнишь? — не выдерживает и нарушает молчание первым Чанбин. Странно, ведь молчание было до странного уютное, будто они вот так уже много раз проходились вместе без надобности что-либо объяснять. Странное ощущение. — Двадцать девять вроде, насколько помню — я родился в девяносто первом, в сентябре, где-то в начале; на данный момент в идентификационной карточке я решил указать одиннадцатое сентября, — пожимает плечами Феликс то ли от очередного порыва ледяного ветра, то ли от холода своих мыслей по поводу всей этой ситуации. — Почему именно одиннадцатое? — голос Чанбина очень приятный и спокойный, такому голосу хочется довериться несмотря ни на что; и, прежде чем ответить, Феликс долго колеблется в вопросе о том, стоит доверять этому парню или нет. И в итоге решает: почему бы не дать себе ещё один шанс? Следует перестать страдать и цепляться за прошлое, которое всё равно останется смутным и покрытым склизкой белой пеленой забытья. И когда ленсману уже кажется, что ответа не последует, Феликс коротко, гулко и неразборчиво тараторит слова, перед тем как вцепиться в ручку двери их участка и, рванув с силой на себя, забежать внутрь, оставив Со в недоумении: — Потому что моя жизнь разрушилась так же, как башни-близнецы. Смысл фразы наконец доходит до Чанбина, и на его равнодушном лице снова пробегает та самая эмоция боли; только, пробегая, задерживается в опущенных уголках губ, свидетельствуя о том, что боль переросла в горечь. Затем он слегка трясёт головой, будто выбрасывая болезненные воспоминания, уголки губ возвращаются в привычное положение безразличия; лицо каменеет, и ленсман следует за Ли Феликсом в участок, — им предстоит очень много работы.