Тёплые оттенки голубого

      Отличаются ли чем-то тревога и страх? Сложно сказать, ведь они то, что обычно дополняет друг друга. Тревога человеческая густо замешана на страхе, а страх уже не будет таковым, не ощущай боящийся непреодолимую давящую тревогу.       Чувства эти ходят об руку, как облака и дождь, туман и роса, меч и рука фехтовальщика.       Они пробиваются временами сквозь твёрдую почву спокойствия, уверенности, чистоты духа, ядовитыми колючими цветами.       Уставом любого благородного клана и простым законом чести положено их растоптать, вырвать с цепкими корнями, выжечь сплошь до чёрных углей и неживого серого пепла. Можно звать, всегда ему говорили, человеком пропащим того, в чьей душе колючие ядовитые цветы успели оставить свои семена.       Он бежал, ежесекундно озираясь, среди пустынных стен и голых почерневших деревьев. Родной орден был теперь абсолютно не похож на знакомое с рождения место. Везде, в каждом уголке было мёртво и пусто, величественные кедры, кипарисы и сосны казались обгоревшими дочерна остатками самих себя, ручьи, источники и реки - наполненными чёрной кровью. На бесконечном побагровевшем небе, высоко и одновременно низко, висело, объятое языками пламени, кровавое солнце. Его вездесущие лучи превращали весь белый на свету в красный, а такие приятные глазу оттенки синего и голубого - в грязный серо-коричневый. Орден выглядел так, будто на горы пролился дождь из крови. Интересно, его одеяния и лента тоже сейчас запятнаны?       И без того заполошно бьющееся сердце болезненно сжалось, стоило увидеть родные знамёна. Когда-то голубые завихрения облаков на снежно-белом полотне выглядели теперь безобразными кляксами грязи, размазанными по красному. Он вновь закричал куда-то в пустоту, и крик вездесущим эхом отбился от лабиринта белых-алых стен, словно ответом ему стали голоса множества чего-то, что прячутся в чёрных тенях, только и ожидая момента оборвать его метания.       Единственное, что было страшно - никого здесь не найти. Он звал уже бессчётное множество раз Ванцзи, дядю, отца, других адептов, да кого угодно, кто ещё есть здесь живым. Ему никто так и не ответил. Отбивались только от стен гулкое многоголосое эхо. Оставалось лишь бежать и бежать между стен, камней, и чёрных зарослей, пока путанная тропа не вывела его к тяжёлой деревянной двери, укрытой пылью и копотью. Он беспомощно стукнулся в неё пару раз плечом, как ночной мотылёк, что бьётся о стекло фонаря с заключённой в его сердце свечой, и всё же сдвинул её с большим трудом, несмотря на то, что никогда не был слабым. То, что было внутри, отдалённо напоминало искажённую, укрытую кровью и копотью комнату их библиотеки. Едва переступив порог, он услышал, как хрустит под ногами тлеющая скомканая бумага. Деревянные стеллажи, почерневшие, разломанные на длинные щепки, подпирали стены сюрреалистичной колючей конструкцией, напоминая чёрные кости внутри демонической тёмной твари. Тысячи свитков, растерзанных книг и вырванных листов усеивали пол. Посеревшие, грязные от пепла и копоти, они медленно догорали без дыма и высокого огня. Кровавое солнце густо заливало комнату сквозь широкую дыру в черепичной крыше. Когда он увидел единственный проблеск чистого белого среди царства теней и крови, осознание холодом окатило изнутри. - Ванцзи!!!       Сичэню не страшно было броситься прямо под алые лучи, лёгкой обувью по горящей бумаге. Страшно было не успеть добежать до него, но он всё же смог. Время не замедлилось для него, спёртый от гари воздух почти не стал душить, одежда благополучно не занялась от мелких огоньков на листах. Едва он схватил в объятия знакомый со всех сторон плавный силуэт, как из груди глухим ударом вышибло воздух. Он ударился о белый холодный камень.       Изваяние определённо было его Ванцзи. Была плавная форма лица Ванцзи, тонкие губы Ванцзи, едва заметная складочка меж бровей и изящный разрез пустых каменных глаз - тоже Ванцзи. Были его тонкие пальцы, были короткие передние пряди, что даже в камне казались мягкими. Сичэнь бережно взял в ладони каменное лицо. - Ванцзи! - Позвал, словно камень в силах ему ответить. Пустые глаза безучастно смотрели куда-то за его спину, в мир, состоящий из грязных переливов чёрного и алого. Сичэнь смотрел в их отсутствующую глубину, и чувствовал горячие капельки, бегущие по лицу из собственных глаз: после тёмных красок жгуче слепил безукоризненный белый.       Из-под его пальцев внезапно расчертили гладкость камня мелкие трещинки. - Ванцзи!!! ...Но камень упорно молчал, глядя вникуда пустыми белоснежными глазами. Трещинки оплетали точёные кисти, шею, плавные копны волос, ползли своим угловатым древоподобным узором по ткани каменных одеяний. Когда Сичэнь заметил, что трещинки из глубины подсвечивают алым, по голове обухом ударила абсурдная-логичная догадка. Его освещает солнце!       Он снова, не колеблясь, схватил каменную фигуру в объятия, стремясь укрыть от этого больного света, но чистый, безупречный образ его Ванцзи неумолимо перечёркивали всё больше и больше мелких, как серебряные паутинки, сияющих алым трещинок. Сичэнь, не жалея голоса, кричал, пытаясь его дозваться, но белоснежный камень оставался безмолвен и холоден. Когда новая трещина перечеркнула, следуя от самой шеи через всё лицо, гладкое каменное яблоко бесцветного глаза, он в ужасе замолчал. Сичэнь с тихим рыком упёрся в землю, обхватил крепко руками, прилагая все имеющиеся силы, чтобы забрать от опасности, на собственных руках унести в тень, подальше от кровавых больных лучей и... Понял, что не может и сдвинуть статую с места.       Было стыдно, страшно, отчаянно и горько. Впервые в жизни он чувствовал себя настолько беспомощным. А всегда был сильным, каменно спокойным, обязательным и надёжным. Даже самое родное существо не в состоянии защитить. Сичэнь сидел на земле у ног статуи из белого камня, стыдно и затравленно обнимая её колени. Каждый звук трескающегося камня ощущался как лезвие, пронзающее сердце. Он вынужден был продолжать это слышать, малодушно боясь поднять глаза, пока на его руки не посыпались пыль и осколки белого камня. Он неверяще буравил взглядом то, что осталось от белой статуи, после чего до крови сжал в руках снежные осколки, согнулся к земле, отчаянно закричал куда-то в чёрно-алую пустоту... И проснулся от собственного истошного крика.       Вполне привычная сизая темнота охватывала плотным бархатом горы. Луна за окном светила вполне привычным белым шёлковым светом. В ушах до сих пор стояли треск и звон бьющегося камня. В душе бился запертой птицей страх за чужую жизнь. Ванцзи...       Со второй попытки он смог правильно нарисовать печать дрожащей рукой. Оказавшись в Цзинши, первым делом бросился к постели... Тут же долго выдохнув. Сичэнь опустился устало прямо на пол рядом с кроватью брата, и крепко зажмурился, злой на самого себя. Надо же, поддаться глупому сну... Хоть и довольно пугающему, и не раз повторявшемуся.       Ванцзи спал глубоко и крепко, строго в предписанной правилами благопристойной позе. Голова чуть запрокинута из-за низкой подушки, почти беззащитно открыта бледная шея, грудь мерно взымается при дыхании. Сичэнь протягивает руку, чтобы коснуться шёлкового локона, и тут же её одёргивает. Нельзя его будить. Он всегда злится на нарушение правил.       Если задуматься, они никогда их и не нарушали. В ордене запрещены беспорядочные связи. Их связь можно назвать по-разному, но никак не беспорядочной. В ордене запрещены ночные разговоры. Обычно им и не нужны слова. В ордене запрещена близость вне брака. Их узы даже куда более прочные. Наверное поэтому ещё тогда, в самом начале, оба они не видели в том, что случилось ничего плохого. О подобном в правилах ни слова. Это их счастье.       Сичэнь лёг прямо на пол рядом с постелью, и опустил голову на сложенные поверх простыни руки. Чувствуя себя домашним животным, охраняющим сон хозяина, он молча скользил ласковым взглядом по безмятежию спящего лица. Вслушивался в каждый тихий выдох, пока где-то в его душе схлестнулись на поле брани тревога и совесть. Когда совесть выиграла бой, а для него время, он бесшумно поднялся, теперь уже сам вступив в жестокий бой с желанием коснуться.       Печать коротко и тускло вспыхнула под его пальцами, теперь уже с первого раза. Остаток ночи Сичэнь перед самим собой притворялся спящим, всем своим естеством вслушиваясь в ночные звуки. Если он услышит хоть что-то, что его обеспокоит... Да простят славные предки, но на правила он наплюёт.