Тёплые оттенки голубого

      В старом, сокрытом древесной тенью лесу, что укрывает склоны сизых гор, жизненные циклы протекают выверенно и чётко. Живые существа ориентируются на смену природы и этапы существования друг друга. С дождём приходит отдых, с рассветом - пробуждение, С первыми цветами - буйство, С опавшей листвой - подготовка к долгой зиме. Смертный сон с первым снегом и сезон любви с первым теплом. Ровное вечное колесо природных циклов упорядочивает саму жизнь. Если что-то нарушает выверенный самой природой порядок, лес, скорее всего, уже не сможет вернуться к прежней жизни. Изменения либо смерть. Третьего не дано. Изменения любой сложной и хрупкой системы - всегда замешаны на разрушении прежнего уклада. Чтобы новая жизнь восстала из пепла, жизни старой должно в этот пепел превратиться.        Постоянное беспокойство, невозможность сосредотачиваться и отдыхать так, как предписывают это правила, упорно не давала сосредоточиться на сути мучивших много ночей подряд багряных кошмаров.       Продираясь сквозь мутную душную пелену нездорового сна, он видел истончившиеся к утру прозрачные покрывала темноты. Они напоминали ему, ещё не до конца проснувшемуся, новые множественные и сложно переплетённые перепонки реальности. Но через них продираться точно не хотелось. Он с удовольствием бы сейчас запутался в их бесчисленных слоях, завернулся, словно в мягкие ткани, чтобы блаженная спасительная темнота окутала, пряча от всего мира, от луны за окном, сияющих звёзд и восходящего где-то за пределами мира солнца, медленно плывущего к черте горизонта. Удивительно, но ему и вправду казалось, что темнота в воздухе клубится и волнуется, как на ветру полотна тонкого шёлка. Хотя это у него, наверное, плывёт перед глазами. Сичэнь обычно просыпался растревоженным и испуганным, но в этот раз было иначе. Впервые за долгое время ему не было страшно. Наверное так чувствует себя приговорённый к смерти после слишком долгого ожидания своей казни. Со временем притупляются паника и ужас, потому что разум может помутниться, если слишком долго их испытывать. В случае Сичэня появилась ещё и нерациональная твёрдая уверенность. Совсем скоро случится что-то страшное. Стоило только признаться себе в этом, как всё естество затопила, обрушившейся на голову могучей волной неуёмная изводящая жажда. Если... Когда произойдёт катастрофа их друг у друга отнимут. Сердце, и без того заполошно бьющееся, стало усердно пытаться пробить дыру в груди. Сичэнь, ощущая его боль, почти сочувствовал одной из святынь собственного тела. Он мог бы, из жалости к нему, разрезать собственную плоть, проломить, освобождая себе путь, рёбра-прутья, вынуть сердце из их костяной клетки в мир серебряного лунного света и шёлковых волн ожившей темноты, позволил бы им окутать его, истекающее кровью, уставшее и загнанное, чтобы могло его сердце наконец успокоиться, уснуть в лучах мягкого света израненной птицей. Его неумолимое, преданное, глупое сердце заслуживает сна и покоя. Он мог бы выпустить его на волю, но не станет. Для такого он слишком эгоистичен. Ему самому болит сейчас не меньше.       Путаясь в тонких и прочных покрывалах темноты, он уже привычно бросился к печати. Теперь, силясь переставлять ватные ноги, он чувствовал, как жажда разжигает внутри колючее пламя. Дантянь жёг под рёбрами раскалённым золотом, пока он почти вслепую рисовал нужный символ. Это тоже уже привычно. Сичэнь не понял, оказался ли в Цзинши. Не почувствовал и того, как на ровном месте потерял равновесие. Сичэнь вообще ничего не понимал и не чувствовал. Мир, со всей его красотой и всей опасностью, с теплом жёлтого лета и ледяным пленом тысячи зим, многообразием жизни и холодной как снег, белой пустотой смерти, сузился до пары твёрдых и ласковых рук, которые не дали ему упасть. Ванцзи... - Я проснулся вместе с тобой. Ванцзи! Ванцзи! Ванцзи! Сичэнь обнимает резко и сильно, сдавливает почти, до костного хруста и тяжести дыхания. Ванцзи больно, наверное, но он спокойно сносит такой порыв, привлекает ближе, помогая уткнуться в шею, и слышит в полной тишине тихий стон на выдохе, когда Сичэнь вдыхает на полную грудь сандаловый аромат. Не сжигающую страсть он чувствует, не зов слабой разгорячённой плоти - жажда его густо замешана на потребности в близости. Близости настолько плотной и крепкой, насколько только возможно. Чувство подобной силы вряд ли может породить здоровое сознание. Он уверен, он знает - его стремление вьётся ядовитым змеем из тех же тёмных глубин духа, где рождаются, с целью подчинить себе разум, его огненные кошмары. Такая вспышка одержимости - определённо знак, подсказка им обоим, но разгадывать её значение Сичэнь не может. Сейчас его слабое непослушное тело методично и постоянно ломает изнутри жгучая боль, как судороги умирающего среди бесплодной пустыни странника, много дней не видевшего воду.       Хуань физически не способен разомкнуть эти объятия. Когда они оказываются в постели и Ванцзи кутает в тонкое одеяло их обоих, они становятся ещё теснее и крепче. Сичэнь, забыв обо всём на свете, обхватывает ногами, притирается, путаясь в собственных волосах, почти скулит, от невозможности быть ещё ближе. Ванцзи его боль понимает, гладит под волосами, баюкая в объятиях, вливает, согревая напряжённые мышцы, золотую Ци. Сичэнь снова ощутил воздух, наполненным лёгкими, прозрачными и прочными полотнами темноты. Вот бы им запутаться в них вместе. Он долго выдохнул, представив, как окутывают их слои прозрачных тканей, заплетая нерушимыми узлами в сонном коконе темноты, и навсегда они там остаются, дышать общим, пропахшим сандаловой сладостью воздухом, без возможности пошевелиться и разомкнуть объятия. О, он бы отдал за такое всё на свете. Сичэнь чувствует, как Ванцзи мягко отводит от его лица спутанные пряди, и теплые пальцы скользят где-то между ними по чувствительной коже головы. Он тихо стонет, запрокидывая голову навстречу этой ласке. Так приятно, так тепло, так необходимо и так мало. Вот бы он схватил за них сейчас, потянул, управляя, как сам хочет, его движениями, зрением, дыханием... Ванцзи, чуткий, всепонимающий, сочувствующий, заново вжал лицом в изгиб собственной шеи, продолжая скользить пальцами между волос, и коротко вздрогнул, когда сухие губы задели его кожу. Он смял в кулаке шёлковые пряди, удерживая на месте, и подался навстречу. Оба они сегодня не имели сил противиться своим желаниям. Сичэнь только того и ждал - намеренно уже смаковал долгий и влажный поцелуй. Этот порыв определённо не желанием плоти продиктован, но они не знают способа стать друг к другу ещё ближе. Сичэню братом хочется напиться. Загнать осколки родной сущности под кожу, растворить в крови, питающей беспокойное сердце, сохранить навсегда - в себе и для себя - в глубинах преданной души. Сичэнь целует тонкую кожу голодно и жарко, почти яростно, пока Ванцзи силой не отрывает от себя, заставляя встретиться взглядом. В сизых штормовых радужках плещется отчаянная мольба и болезненная до мучения жажда. В золотых омутах - желание и беззастенчивое жадное любование. Ванцзи наматывает на руку сбившиеся пряди, когда они голодно набрасываются друг на друга. Ванцзи против такого ничего не имеет. Самому, честно говоря, хочется не меньше. Его буквально окатывает изнутри огненная буря, когда Сичэнь с ним такой. Голоден, зависим, покорен и готов на всё. Это заставляет желание заглушать разум. Разум, напоминающий о тишине и аккуратности, когда они срывают друг с друга одежду. Разум, в котором живёт опасение, что укусы так высоко на шее могут быть замечены. Разум, контролирующий обычно несдержанность хватки и силу сдавливающих объятий. Если разум молчит, происходящее с ними в порядке вещей. Когда Сичэнь обхватывает его губами, Ванцзи точно не думает о порядках. Он обнимает колени, как тогда, в своих снах, но они не каменные теперь, не скрыты полотном траурных одеяний. Колени у Ванцзи сейчас тёплые, едва заметно подрагивают, когда Сичэнь гладит под ними, с обратной стороны, где кожа чувствительная и тонкая. Живые. Хуань разводит их в стороны, и тут же проталкивает окрепшую плоть глубже между губ. Ванцзи тихо стонет в ответ на это, и, поборов волну дрожи, покрепче сжимает его волосы. Хуань резко и сразу, буквально на всю длину пропускает внутрь себя. Это больно и душно, но разве не этого он от Ванцзи хотел? Лучше от него задыхаться, чем от кошмаров и ночных криков. Когда он до дрожи давит кашель, Лань Чжань усилием заставляет поднять голову. Воздух хрипло врывается в лёгкие. - Прекрати! Как будто забыл, что он может, владеющий дыхательными практиками. А тот заглядывает в глаза с мольбой, дышит загнанно. - Отпусти! Пожалуйста! ...И вбирает снова, нетерпеливо извернув шею. А-Чжань не отпустил конечно же, держит крепко, слегка на себя натягивая, но удерживать полный контроль получается слабо. Когда Сичэнь задевает зубами, так чувствительно и влажно, тут же зализывая царапинки между венок, когда выпускает изо рта, жадно, упоённо собирая языком каждую капельку - тут себя бы удержать в руках.       Кончает Ванцзи скоро и ярко, путаясь в волосах онемевшими пальцами. А затем смотрит мутными глазами, как Сичэнь, вздрагивая от каждого сокращения его тела, раз за разом гулко сглатывает. Слизывает вязкую капельку, сбежавшую на подбородок из уголка рта. Щекотно прижимается к животу, языком и губами смазывая последнюю влагу. Что ж, Сичэнь, как и мечтал, буквально может его пить. Он подтягивается выше по постели, пряча лицо на чужой груди, тихо стонет на выдохе, опаляя сосок горячим дыханием, и перекидывает колено через бедро в попытке получить хоть какое-то трение. Ему уже почти больно, в животе сводит и тянет, выступают наружу горячие капельки. В глазах Ванцзи от такого вспыхивают новые искры. Он подхватывает под руки и тянет наверх, укладывая рядом с собой. Приоткрывает рот в ответ на немую просьбу, целует, ощущая влагу, тепло и собственный вкус. Теперь его губы скользят по шее, его руки - на коленях и бёдрах. Сичэнь шумно дышит, стонет, не сдерживаясь, выгибается навстречу, отчаянно не желая терять контакт. Хватает пары минут частой резковатой ласки да ломающих рёбра объятий, чтобы сорваться в мерцающую звёздами пустоту. Сичэнь до синяков сжимает руку Ванцзи, когда усталость тела берёт верх над тревогой разума.